Не всё золото, что блестит...


Не всё золото, что блестит...

Йона был «никто», и фамилия его была «никак». Бывало на встречах, банкетах, тусовках, когда представляли окружению друзей, знакомых, гостей, говорили: «Вот, знакомьтесь, прошу любить и жаловать – Иванов – замечательный поэт, Петраускиене – потрясающий художник, Сидорович – фантастический дирижёр.»,- и тому подобное. «А это вот, Йона!»,- небольшая пауза... Йона, безусловно, был горд, что у него такие знакомые, и ему представляют таких неординарных людей. Но самая сладкая гордость переполняла от того, что его – такого «никто» и фамилия «никак», знакомят с такими необыкновенными людьми, и он думал о себе: «Да, я не Великий Гэтсби! Я ценен как человек, как индивидуй, как душа – без «приставок» и «суффиксов»...» Впрочем, он с большим интересом и умеренным пиететом относился ко всем этим с приставками, но более ценил в них людей.

Нередким было застать нашего Йону за листами, одного из прекрасно издаваемых в Советском Союзе, красочного, глянцевого Атласа Мира, куда он любил заглядывать, произнося звучные и загадочные экзотические названия. Воображение рисовало ему дымку над раскалёнными песками пустынь и ослепительную белизну горных вершин, причудливые изгибы крыш с драконами над пагодами Поднебесной и изысканность модернизма Гауди – всего он и сам бы не взялся перечислить. В школьные годы Йона вместо того, чтобы выполнять домашние задания, читал книжки. Он начинал читать две-три одновременно и редко доходил до конца. Не то, чтобы он утрачивал интерес к ним, но потому, что увлекали новые. Случалось, вспоминал, возвращался, дочитывал. Отец Йоны – Элиягу Лейбоа собрал немалую и очень приличную библиотеку, и надо признать подборка была рафинированной. Книжным червём Йона не стал, но почерпнутые из прочитанных книг знания, приобретённая эрудиция укрепили его склонность к образному мышлению и воспитали известный эстетизм и интуицию. Эти качества помогали Йоне в служебных поездках, а также в путешествиях с друзьями и девушками, котрые он предпринимал ежегодно, уходя в отпуск в интервале с конца августа по конец октября. Не имея возможности выезжать в зарубежные страны, он в полной мере поьзовался служебными командировками, выбирая сам каждый раз города и регионы. В течение четырёх лет Йона исколесил, облетал и проплыл почти всё материковое прстранство Союза, не сумев побывать лишь на Шпицбергене, Земле Франца Иосифа, Новой Земле, Северной Земле и Острове Врангеля в Северном Ледовитом, на Сахалине и Курилах в Тихом океанах. Повсюду находил он друзей и подруг, и принимали его, грех жаловаться, с гостеприимством и радушием, и сам он им в этом не уступал, отплачивая той же монетой. Йона часто хвастал, что посетил все лучшие театры, рестораны и музеи страны. Собеседники никак не могли простить ему такого превосходства и приводили какие-нибудь придуманные названия в несуществующих местах: «А вот, в городе таком-то, в ресторане этаком-вот бывал? «Нет!»,- ответствовал Йона. Собеседники деланно поднимая его на смех: «Ну, вот, видишь? А говоришь!» «Значит он либо не из лучших, либо такого и вовсе не существует.»,- парировал Йона. Даже подвергая сомнению и употребляя для характеристики его «россказней» слово хвастать, надо заметить, что он был недалёк от истины. Во всяком случае, все его знакомые, что отправлялись в каую-нибудь сторону, по его следам, включая и тех, кто любым способом пытался его дискредитировать, непременно спрашивали его советов и рекомендаций. Всем регионам он предпочитал Среднюю Азию, затем Кавказ и после Дальний Восток. Не желая обременять себя в путешествиях, он отправлялся в дорогу налегке, без камер, фотоаппаратов, не вёл зааписей и дневников, не собирал вещественных символов и сувениров, поэтому и документальных свидетельств его постоев и скитаний не осталось, но всё живо хранилось в памяти.

Йона, как гражданин, находился во внутренней эмиграции, «не верил, не боялся, не просил»1, работал, что б было на что жить, поесть и попить и друзей угостить. Живя, в параллельном мире, погружённый в книги и музыку, приятелей и погоню за юбками, обожая застолья, дружеские беседы и алкоголь, где всё это перетекало из одного в другое, дополняло друг друга и непременно друг другу сопутствовало, он не был практическим, действующим врагом существующему режиму в силу того, что был пассивен в политическом отношении. Он презирал совейскую власть, не доходя до ненависти, был её противником и надеялся что, империя существующая на фальши и лжи, в которую сама верила, развалится к концу XX века. Он был диссидентом в прямом смысле этого слова, то есть инакомыслящим, но не борцом, не пропагандистом, и когда бывало в узком кругу заговаривал о её самораспаде, на него смотрели, как на фантазёра. Отличительно такова была тогда внутренняя атмосфера древней космополитической Литовской столицы, где Йона ощущал едва уловимые флюиды синкретизма литовской и евангелической мифологий, и старообрядческих представлений о «Вавилонской блуднице», и шелест ветра над Горой Гедиминаса2 и Трёкрестовкой3 доносил до чувствительного уха шёпот Ангела Иоанну Богослову: «Подойди, я покажу тебе суд над великим городом, царствующим над земными царями, а также многими народами, племенами и языками.»4,- и Катона старшего5: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam.» («Я думаю, что Карфаген должен быть разрушен.»)

Долг платежом красен, и наш герой сам, не без удовольствия и должного внимания принимал многочисленных гостей, наносивших ответные визиты ему и его друзьям. Не было в году месяца, в котором не оказалось бы визитёров – однополчан, друзей, их друзей и родственников и вовсе малознакомых людей, с которыми когда-то был служебный контакт в командировке. Особенно много приезжали, находившиеся в различной степени знакомства, представители закавказских республик и горские евреи из Махачкалы и Дербента. Горские евреи приезжали к вильнюсским, посещали, в первую очередь, синагогу, еврейское кладбище, старый город и памятные еврейские места. Азербайджанцев больше привлекал город Каунас – по их представлениям город бизнеса (подпольного, разумеется), а один из них бакинец по имени Рауф повторял: «Есть только два города в Союзе – Бакы и Каунас, а в Вильне можно только спиться.» Грузины – лёгкие и весёлые ребята любили шумные большие компании, рестораны и ночные бары Вильнюса, Каунаса и Клайпеды – мало ели, много пили и обхаживали местных девушек. Среди приезжавших кавказцев преобладали армяне. Они понемногу интересовались всем, ненавязчиво демонстрируя однако, что всё им нипочём, их ничем не проймёшь, не удивишь даже в Париже, где Шарль Азнавур и другие... армяне.

Феликс Дарбинян не раз приезжал в Вильнюс. Ему нравился город, его парки и зелёные предместья, его рестораны и кафе Neringa. в которое он любил захаживать с уверенностью, что всегда найдёт знакомых, а если нет то стоит подождать, и они непременно появятся. Йона впервые и заметил его там, хотя они ещё не были знакомы. Ещё сильней Феликсу нравилась Лера, которую он одаривал привозимыми из Армении деликатесами и украшениями. Он не снимал гостинниц, неизменно останавливался у своей белокурой Валерии, без неё не делал ни шагу и жил с ней, находясь в Вильнюсе, душа в душу. Мадам Валерия охотно принимала подарки, страстно откликалась на его ухаживания и похоже ценила привязанность Феликса. Она работала в самой высокой точке родного города, была, что называется «себе на уме» и без улыбки подшучивала поводя чёрными бровками: «Мне видно всё, Феликс, что ты творишь в Эривани. Даже без помощи телевидения.» Феликс пускал дым, улыбался и отвечал вкрадчиво: «Лера, душа моя, меня это так греет, что ты не забываешь своего бедного Феликса.» Слово бедный ни в коем случае не относясь к характеристике его финансового состояния, лишь деланно подчёркивало испытываемые им душевные муки. На самом деле сторонний взгляд без труда мог заметить всегда туго набитый кошелёк и готовность платить по счетам суммы, которые многих ввели бы в смущение. Феликсу нравилась большая квартира Валерии в старом городе, нравилась компания её подруг и дррузей. Приглашаемые Феликсом и Лерой, они собирались у неё, когда она была свободна от исполнения обязанностей метрдотеля в ресторане телебашни, где будущие любовники познакомились над городом в голубом и солнечном заоблачном поднебесье. Лера менялась с напарницей, если возникала необходимость, всегда подгадывала с отпуском к приезду поклонника, а тот подталкивал её, чтобы приглашала на вечера того-то и этого, и они оба блистали перед гостями. Так, однажды с одной из Лериных подруг попал туда и Йона. Феликс узнал в Йоне парня из кафе Neringa, почему-то после первого же вечера проникся к нему, выделил его из других, и Йона стал всё чаще бывать у Леры. Впрочем, удивительного ничего в этом не было – Йона обладал внутренней способностью располагать и притягивать к себе людей, сплачивать понравившихся ему в общую компанию. Положительно и Феликс почувствовал исходящий от Йоны магнетизм и стал принимать в свои людей его круга. Так прошло несколько лет. Феликс приезжал по два-три раза в год, привозя воз кавказских вкусностей. Часто устраивал застолья в ресторанах и у Валерии дома, был обаятелен, хлебосолен и широк.

С какого-то времени Чах, таково было прозвище Феликса, коим он позволял обращаться к нему только Валерии, перестал появляться в Вильнюсе. Года два его здесь не видывали. Непосредственной связи Йона с ним не имел – всегда через Леру. Были какие-то слухи, что Чах не женат, живёт с мамой и сыном, отнятым, однако, у женщины, родившей его. Валерия тоже пропала из виду. Случайно встретив одну из подруг Валерии, Йона узнал, что та вышла замуж за богатого француза, поставлявшего швейное оборудование фабрикам Литвы и приезжавшего по делам своего бизнеса. Лера продала квартиру и уехала к своему фрацузу на берега пролива Pas de Calais6 в город Boulogne-sur-Mer6. Спустя какое-то время, Чах появился в «Neringa», в сопровождении Лериных подруг. Йона обедал с супругой в большом зале, возле подиума, когда заметил в проёме высокий толстый силуэт (Чах – это толстый) с характерно выдвинутой вперед головой в тронутых сединой крупных кудряшках. Ошибиться Йона не мог. Они заняли столик в малом зале. Йона подошёл и увидел широкое синеглазое лицо, озарившееся весёлой плутоватой улыбкой. Да – это он! Оказалось, у него теперь роман с Лериной подругой. Неизвестно, как произошёл «развод» Феликса с Лерой. Предупредила ли Валерия Чаха о том, что у неё появился серьёзный претендент на руку и сердце, а может быть уехав, поставила его перед свершившимся фактом? Как бы там ни было, но ещё в их «шоколадную» пору Йона уловил неровное дыхание Лериной подруги в сторону Феликса. Нинель была крупнее статью и красивей, и Йона и сам был бы не прочь с нею позабавиться, да руки не доходили. Работа, жена, ребёнок... На сей раз Феликс жил далековато от центра, в новом микрорайоне, но проблемы для Чаха не было – он как всегда передвигался только на такси. Как и прежде им устраивались обильные обеды и вечера в ресторанах и на дому – сейчас уже у Нинель. Никто не знал как живёт-поживает он в Ереване, ну а в Вильнюсе главный психолог-нарколог армянского ГУЛАГа Феликс Дарбинян всегда бывал подшофе. Никогда в присутствии людей и новой «богини», не вспоминал он Валерию. Лишь оставаясь с Йоной наедине бывало опрокидывал рюмку другую за любимую Леру. Нинель тоже старалась не дёрнуть эту струну. Дни катились, и Йоне показалось, что Феликс в этот приезд подзадержался (хотя какая была ему разница), и в очередной раз побывав у Нинель, он обнаружил там пёсика. Шелковистый коричневый щенок американского кокер-спаниеля был подарен ей Феликсом, как напоминаие о себе, когда он уедет. Она ходила с большущей сумкой через плечо, в которой среди прочего носила книги, взятые для подруг в Республиканской библиотеке, где она трудилась оператором и сейчас принесла брошюры о спаниелях и уходе за ними. Они листали эти руководства и обсуждали состояние своих собачьих дел, а Йона пришедший раньше условленного не стал встревать, что-то смотрел в телевизоре – ему собачьи дела не были интересны и близки. Краем уха он слышал о чём говорят хозяева предстоящего вечера, но обсуждаемый ими то ли цвет автомобиля, то ли окрас собак опять же не привлекали его. А вечер, как принято по протоколу, прошёл в тёплой и дружественной обстановке. С новыми анекдотами про совок и про Брежнева, и обсуждением последних достижений мировой литературы. Все зачитыались Маркесом – на повестке была «Осень патриарха».

Неделю спустя Нинель непременно хотела отвезти Феликса на Зелёные Озёра. Там у автобусного кольца на автостоянке в 11:00 и была назначена встреча. Солнечный выходной день, середина августа, жара. Йона первым добрался туда на городском автобусе и встречал подтягивавшуюся поодиночке компанию. Все были в сборе, кроме самих застрельщиков выезда на природу, и, укрывшись от палящего солнца в тени тополей, ватага ждала прибытия последних. Вдруг подъехали Жигули цвета коррида. За рулём восседала Нинель, рядом Феликс с вечной сигаретой в пальцах и спаниель Упс на заднем сиденье. Ватага, оживлённо демонстрируя любопытство, встретила экипаж Жигулей. По пути к лодочной станции Нинель, поддерживаемая улыбкой и каскадом мимики и жестов Феликса рассказывала, как они в складчину только что купили подержаный (в очень хорошем состоянии) автомобиль её брата, уезжающего по трёхлетнему контракту работать в какую-то дружественную африканскую страну, и по этой причине задержались. С той поры Нинель с Феликсом разъезжали по городу на броских ярких Жигулях, однако Феликса за рулём никто так и не увидел. Не садился ли он за руль из-за того,что постоянно пребывал подшофе? Может статься просто автомобиль не водил? Покупку следовало «обмыть» и ватага с обеда начала процедуру в шашлычной на берегу озера и закончила в ресторане «Erfurtas» далеко за полночь. Пребывая в Вильнюсе уже недели три, наш Чах изрядно поиздержался. Одна покупка автомобиля чего стоит! Покидать Вильнюс и знойную красотку Нинель он пока не поспешал, а вызвал из дому подмогу в лице дальнего родственника Тиграна.

Из сектора прибытия вышел молодой смуглый южанин, щуплый, среднего роста с портфелем «дипломат». Поводя большим чуть скошенным вправо орлиным носом и ощупывая дальние подступы взглядом влажных тёмных глаз, Тигран не сразу заметил стоявшего в стороне Феликса, машущего ему рукой и женщину рядом с ним. Увидев, Тигран оттопырив левую руку с переброшенным через неё белым плащом и чуть наклонив тело вперёд, двинулся к встречающим. Нинель, после радостного объятия земляков, была представлена гостю, улыбалась и, вытаращив глаза наблюдала в такт с их репликами поглядывя то на одного, то на другого, как Феликс и Тигран, опустивший свой дтпломат на пол и перекинув плащ через никелированные поручни ограждения, отчаянно жестикулируют и машут руками словно спорят. Они выглядели забавно со стороны. Высокий, широкоплечий и грузный, белокожий и синеглазый европеец Феликс и небольшой и щуплый, смуглый с чёрными, полными огня глазами, сын востока стояли друг против друга, вытянув шеи и отведя плечи назад, и казалось что в споре между ними нет более веского аргумента, чем обращённые вверх ладони с полусогнутыми растопыренными пальцами. После пролога и перекура Жигули цвета коррида везли их к Нинель, молча управлявшую машиной. Земляки в том же стиле громко продолжали диалог на чужом и непонятном тарабарском языке. Упс забился в угол, положил мордочку на лапы, испуганно мигал и пошевеливал шикарными шелковистыми ушами.

За ужином в квартире Нинель Тигран объявил, что он всего на пять-шесть дней, потом домой, где должен посетить важное мероприятие, в котором ждут участия и Феликса. На завтрашний день Феликс назначил в честь прибытия Тиграна поездку в Тракай. Нинель заайкала, заойкала, что будучи за рулём она уже вот, в который раз, лишается вина. Феликс поднял вверх два пальца с зажатой сигаретой: «Вай ме?»,- а Тигран повёл чёрными глазами и, выразительно растопырив полусогнутые пальцы, поднял кверху правую ладонь: «Такси зачем есть?». Сказано-сделано. И вот уже утром Волга ГАЗ-24 катит их в Тракай. Вместе с ними в машине Йона, накануне вечером по телефону приглашённый в поездку. Объехав озеро «Totoriskiu», Волга подрулила к лодочной станции, где Йона часто бывая в Тракай, всегда брал лодку напрокат. Ему, как завсегдатаю из года в год давали лучшую вёсельную шлюпку без документов и предварительной оплаты. Йона знал досконально эти озёра, сидел без устали на вёслах весь день и никому их не уступал, обходя острова и берега по знакомым маршрутам. С Йоной на вёслах компания пошла от лодочной станции вдоль берега до узкой мелкой протоки под мостиком, соединяющим её берега улицей «Karaimu» и, выйдя протокой из-под мостика в озеро «Galve» повернули в сторону Тракайского Замка. День проходил насыщенно. Нинель с Йоной водили гостей по лабиринтам, башням и княжеским палатам, покзывали гостям казармы, конюшни и пороховые погреба; верней сказать то, что от них осталось, Феликс направлял взгляд и слух Тиграна, дополнительно комментируя на армянском – он здесь бывал дважды. Потом обходили вдоль берега акваторию соединяющихся озёр «Luka», «Nerespinka», «Skaistis» и «Galve», причаливали к островам, купались. Наконец все подустали, проголодались и велели Йоне поворачивать к лодочной. Пора поесть.

Ресторан находился неподалёку, и после пешей прогулки по центральной улице городка - «Karaimu», компания в четверть седьмого стараниями Йоны (его здесь знали музыканты и официанты) заняла один из лучших столиков в зале – напротив сцены, где с восьми часов вечера играл квинтет исполнителей. Столик, разумеется выбрали не в первом ряду, чтобы танцующая публика не задевала и не извинялась, и было легко пройти к нему никого не тревожа. Ресторан «Galve» был популярен среди вильнюсцев и славился совсем недурственной кухней. Самым востребованным блюдом были горячие караимские печёные пирожки с крупно рубленной бараниной, курдючным салом, луком, чесноком и специями. Их трескали в ресторане, брали в дорогу и заказывали с собой на дом. До половины восьмого ресторан заполнился под завязку, музыканты расставили стулья и пюпитры, включили аппаратуру и налаживали качество звука. Нинель с наслаждением пила Саперави, мужчины лакали горькую, стол был полон закусок – всего по-немногу. Феликс любил «сделать красивый стол»: «Пусть несут... !» Оглядели публику. Никто женского полу не привлёк внимание, да и свободных девушек-женщин не было: всё попарно или непонятно. Лишь за одним двухместным столиком у стенки ужинала пара девушек. Йона приметмл их сразу, как только они вошли и заняли столик – он сидел в центре зала лицом ко входу. Заиграла музыка, публика закружилась, заскользила, затряслась – кто попарно, кто группой и даже поодиночке.

Тигран, пошмыгивая своим орлиным носом, неудачно пытался скрыть свою сексуальную озабоченность. Как всякому в то время молодому голодному кавказскому мужчине ему грезились загадочные блондинки, которых он сумеет покорить, и они откроют ему свои тайны, и он запишет их и нирвану любовной ласки невидимыми чернилами на прозрачных скрижалях своего подсознания, и это будет поднимать и утверждать его мужское начало, его могучее достонгство. И Феликс, будучи гораздо старше Тиграна – бывалый и тёртый, знал и видел, и чувствовал происходившие в Тигране «суету и томленье духа» намекал, что надо бы молодому девицу. Йона указал им на двух девушек, сидящих у стенки. Он узнал у официанта, что девчонки тракайские, встречались ему в магазине, но лично с ними он незнаком. Тигран прошёлся мимо них туда-сюда и возвратившись сказал, что они ему не понравились. Нинель по пути в туалет и назад тоже осмотрела сидящих провинциалок и сказала: «Обычные девчонки. Совсем себе ничего...» Йона с места не мог разглядеть красу туземок, однако вспомнил, что некрасивых женщин не бывает, а бывает мало водки, разлил горькую по рюмкам, подумал, что Тиграну они вполне подойдут и предложил тост: «За присутствующихсь-сь зе-зесь дам!»,- подражая подвыпившим киношным гусарам. Нинель и Феликс уже успели, пока Тигран проводил инспекцию, его попросить: «Придумай что-нибудь! Ты же умеешь.» Креститься на удачу Йона не стал, но рюмку для развязывания языка дёрнул, и пошел приглашать одну из них на танец. Язык был у Йоны подвешен хорошо и свободно, и ничем не закреплён. Он мог извергнуться вулканом обаяния и истечь водопадом красноречия, и уговорить кого угодно на что угодно, однако не злоупотреблял и не пускался во все тяжкие. Он был эстетом и соблюдал некие табу. Заратустра не позволял...

Подойдя к столику, Йона за минуту зацепил лапшою уши девушек и, пригласив светленькую на танец, стал её наматывать. По их произношению ему стало ясно, что они полечки. Светленькая сероглазка, с которой Йона сейчас танцевал медленный танец, оказалась на каблучках выше его. Одета она была безвкусно - в тряпки, привезённые из Польши, и пахло от неё дешёвыми польскими духами, ненакрашена. Брошенный на них невзыскательный взгляд видел двух простушек без претензий, непонятно какими путями попавших сюда. Но Йона, танцуя и исследуя партнёршу, мысленно раздевал её и несколько раз одевал, накрашивал и причесывал. Он обнаружил в светленькой стройной сероглазке скрытый резерв, тот женский материал из которого можно слепить если не шедевр то изящную поделку. Вторую подружку он рассмотрел уже проводив партнёршу к столику. Вторая, на его взгляд, определённо не была столь достойна персонального внимания, но кто его знает... Вечер проходил складно. Тигран танцевал с отданной ему светленькой сероглазкой по имени Божена – аргументы Нинель и Йоны, и не в последнюю очередь количество выпитой водки, подняли её планку, умерили привередливую заносчивость кавказца. Йона для соблюдения игрового равновесия приглашал подружку, назвавшуюся Галиной, чтобы та не скучала и не начала разводить образовывавшуюся пару. Тигран, всё чаще и дольше обращал вгляд в напрвлении Божены, томясь паузами между танцев. Галина будучи постарше, попроще и опытней юной Божены уже успела недолго побывать замужем, развелась и училась вместе с Боженой в торговом техникуме. Она была себе на уме и твёрдо знала о мужчинах, что «всем им только одно надо». Её муж сильно пил и Галину бил, а она без особого удовольствия с ним попивала и относилась к алкоголю скорей спокойно, не увлекаясь, в отличие от Божены, видимо не так давно его отведавшей и, закатывая глазки инстинктивно флиртовавшей, типа ой, «я пью всё мне мало, уж пьяная стала».

Так или иначе, девушки, приглашаемые к Йониному столу, слегка охмелели, потеплели и осмелели. Настолько, что когда ресторан начал заметно пустеть, они осмелились и вовсе пересели к компании, где были встречены радушием и комплиментами Нинель, которые должны были показать, что их ценят, убрать сомнения и поднять их роль, и придать лёгкость их самоощущению. В таком раскладе женское слово дороже мужского. Ресторан почти опустел, когда Феликс пригласил всех в ночной бар. Принесли счёт, и Тигран расплатился за застолье и, изобразив жест пятернёй, за стол девушек. Кавказ платит! На выходе уже ждал таксомотор, которым добирались сюда – Тигран договорился с водителем на половину двеннадцатого. Дальше ночь зкружила, замелькала, понеслась, не принося ничего невиданного и неожиданного. Тигран старался; общался и танцевал с сероглазкой, Феликс вёл рассудительную беседу с Йоной, Нинель увлекала своими женскими разговорами Галину – все углубились в свои на данный момент парадигмы. После двух часов ночи движуха в ночном баре «Saltinelis» начала затухать, нахождение там стало себя исчерпывать и Нинель, почувствовав надвигающееся уныние, предложила ехать к ней и там в спокойной обстановке провести остаток ночи – всё необходимое для этого у неё есть. Тигран опять козырнул – тряхнул мошной за весь усвоенный ассортимент, и гордо покидал пределы заведения, ведя за ручку Божену.

Нинель накрыла стол в средней комнате, снабдив всех рюмками, фужерами и другими столовыми принадлежностями и стала хлопотать на кухне: чай, кофе, варенье, бисквит. Мужчины распечатали привезённую Тиграном бутылку «Ахтамара». Тракайские девушки вполголоса о чём-то посовещались на польско-тутейшеском, и Божена хотела отправиться на кухню помочь Нинель, но Тигран удержал её за руку. Нинель же сказала, что помощи не надо – она всё сделает сама, и повела в одну из боковых комнат Галину, пожаловавшуюся на усталость и критические дни, чтобы та смогла прилечь отдохнуть. Возможно, Нинель уже просто надоели эти простушки, и она вообще хотела дать отдых ушам под журчанье воды и сопение чайника в ночной тишине кухни. Тигран всё же увлёк в отведённый ему покой засомневавшуюся было Божену. Йона и Феликс пустились в свои обычно пространные разговоры. Йона определённо импонировал Феликсу. Феликс с неподдельным интересом слушал разные истории из армейской жизни, и впечатления от проделанных по всей колониальной империи путешествий, служебных и частных. Йона никогда не лез, не навязывался в рассказчики, предпочитая слушать, если это было интересно, рассказы других, но и сам любил повествовать и умел блеснуть, встретив благодарного слушателя. Большинство знакомых любят рассказывать о построенных ими или купленных квартирах-домах-дачах, автомобилях, умилительно о своей собаке и кошке. Ничего не понимая в них, рассуждать о том как надо, и какие употреблять алкогольные напитки, когда, как, сколько и какую пить воду, что есть и чего есть не следует. Терроризировать показом альбомов и личных фотографий, снимков своих кошечек и собачечек именно тогда, когда не место и не время, и вы не расположены их рассматривать, да ещё в сопровождении нудных и неинтересных вам комментариев. Женщины ещё о детях, но это другой, отдельный разговор – неисчерпаемая тема. Есть и другие, могущие набивать оскомину темы: история, политика, кино, но здесь уже всё зависит от качества и компетенции рассказчика. Феликс не был таким занудой. Его рассказы бывали занятны, поучительны и интересны, без хвастовства и бравады.

Нинель принесла чай, персики, виноград и бисквиты, немного посидела, отпив коньяка с чаем и, не найдя своего участия, снова удалилась на кухню, оставив увлечённых беседой мужчин. Вдруг, резко отворив дверь подошёл к столу Тигран. Он тяжело дышал, был возбуждён. Бледное горестное лицо выражало растерянность. Он возбуждённо и сбивчиво расскзывал что-то Феликсу на армянском. Феликс отвечал ему, местами переходя на русский. Йона молча наблюдал и понял, что у того возникли проблемы с, чего уж тут скрывать, исполнением полового акта. То ли молодой джигит переволновался от неожиданного счастья, то ли много выпил, то ли и то и другое. Феликс посоветовал ему посидеть, успокоиться и поесть солёных огурцов, кусочек острого мяса, горчицы, наконец. Призвали хозяйку. Из предложенного меню имелась армянская бастурма и суджух, горчица и цицак.7 Пациент в продолжение всего вечера почти ничего не ел, несмотря на свой холерический темперамент, и теперь взял немного мяса, один цицак и корчась, подбадриваемый Феликсом, умял полбанки острой горчицы. Йона вызвонил такси и уже скоро ложился в постель, утешив Хельгу неутолённой лаской, что явилось cвидетельством нерастраченной на стороне мужской силы и доказательством супружеской верности.

Воскресным утром девчонки уехали домой. Нинель, выпроводив их, легла досыпать. Армяне сели обсуждать свои расклады. Неизвестно помогла ли горчица, и чем закончилась для Тиграна та нелёгкая ночь? «Привлек ли он её к себе и обнял её и велел ей охватить себя ногами? А потом забил ли он заряд, и выстрелила ли пушка?»8 Неизвестно. Как бы там ни было, в понедельник после обеда Божена примчалась из Тракай уже одна. Пока Нинель водила её стричь, макияжить, маникюрить и педикюрить к своим знакомым в дамский салон, мужчины посидели в «Neringa» походили по проспекту «Gedimino» и старому городу, и Феликс показывал Тиграну достопримечательности. Когда же Божена предстала перед ними после чудодейственных процедур, прописаных ей чутьём и талантом Нинель (она училась заочно моделированию одежды), выполненных мастерами своего дела и оплаченных Тиграном, они от неожиданности пришли в эмоциональное возбуждение, подобное шоку. Феликс вытаращил глаза и вытянул шею, а Тигран стал лихорадочно шарить по карманам в поисках сигарет и несмотря на безветрие никак не мог прикурить – так (хотя, возможно от алкоголя) тряслись руки. Тигран был сражён наповал, а Божена почувствовала себя принцессой. Этот день оказался роковым для Тиграна. Божена почувствовала свою власть над ним, и он стал рабом любви к роковой белой женщине. Она преобразилась настолько, что папа с мамой прошли бы мимо не узнав её. Светлые с пепельно-розовым оттенком волосы стали пышными, дурацкую пролетарскую чёлку убрали с высокого лба и распустили туго собранный хвост. Теперь её волосы, свободно ниспадая на плечи, обрамляли её белое чистое лицо, и глаза на нём заиграли как серые самоцветы, а губки и сами по себе не требовавшие помады, кораллами алели на фоне матово-белой кожи. Отражение в зеркале словно дало ей новый импульс, подняло над собой, несомненно прибавив самооценку. На очереди была поездка по магазинам: одежда, обувь, духи и косметика. В обычных советских магазинах-универмагах купить для такого случая было нечего. Существовали чековые9 магазины (в Вильнюсе один такой был), однако это стоило уже совсем других денег.

Прошла неделя. В пятницу вечером Нинель с Феликсом пригласили Йону на субботний обед. Время было позднее, телефонный разговор коротким, по трубке передалась вибрация, вызываемая нервозностью в голосе Нинель. Нервозность её, как понимал Йона, была вызвана нежеланием возиться на кухне со стряпнёй, с обслуживанием гостей, потом с уборкой и мытьём посуды – всё это достало Нинель, которой, между тем, нельзя было отказать в гостеприимстве. К тому же, можно предположить, стала раздражать молодая женщина Божена, ставшая непременной участницей посиделок в её доме. К трём часам, как условились, Йона явился с двумя букетиками цветов. Дверь отворил Феликс. Радостным лаем встретил красавчик Упс. Тигран сидел в глубоком кресле у журнального столика, курил, и тут же к нему присоединился отворявший дверь и выносивший мусор, всегда с сигаретой между средним и указательным пальцами, Феликс. Йона подтянул пуфик, присел рядом и тоже закурил. Из кухни появилась Божена, за ней хозяйка, и Йона, поцеловав одну и другую в щёчку, вручил каждой по букету. Они заканчивали приготовления, собирали на стол, и с благодарностью приняв цветы, украсили ожившими вазами стол. Йона, перевидевший и вкусивший от жизни немало, пришёл в восторг увидев как преобразилась простушка Божена. Он не преминул напомнить джигитам, что это он первый сумел раглядеть в ней скрытый потенциал: «Ну, я же говорил вам, что в ней есть необработанный, природный материал. Смотри, Тигран, теперь ты имеешь настоящий чистый «брульянт»! Теперь твоё дело – оправа...» Тигран перевёл свой печальный взгляд с какой-то неопределённой точки в пространстве на Йону, выпустил струю дыма, и перехватив его слова тихо, понизв голос, сказал: «У меня есть бриллиант. Чистый. Надо его продать! Деньги нужны.»,- и после паузы: «У тебя много знакомых есть. Можешь помочь?» Феликс, молча кивая головой, как-бы поддержиал затею Тиграна. В комнате, отведённой Тиграну, среди в беспорядке брошенных коробок, недавно приобретённых, с бирками и ценниками мужских и женских вещей, он достал из под стула свой дипломат и извлёк из него малюсенький прозрачный пластиковый мешочек с сокровищем. Классической огранки камень без оправы, поднесённый к свету, к окну, вспыхнул фейерверком огней и сверкнул своей глубиной. «Один ноль восемь карат.»,- произнёс Тигран: «Чистый.», и протянул десятикратную лупу. Йона не был экспертом, но бриллаинты в своих руках держал, видел всякие разные, и крупнее были, чем этот. Не был Йона и круглым лохом, и камень показался ему стоящим. Отворилась дверь, и Нинель позвала к столу. Из-за её плеча с любопытством выглядывала новоиспечённая «королева бала». Обедали тихо, с вином и размеренной неторопливой беседой, и Йоне показались неестественными эти размеренность и спокойствие обычно экспансивных кавказцев. «Не иначе, как здесь был конфликт до моего прихода.»,- подумал Йона, чокаясь бокалом вина с Нинель. Нинель казалась спокойной, но всё же в несколько резкой её реакции и движениях головы Йона уловил следы не совсем ещё утихшей бури. Однако за столом не чувствовалось напряжения; атмосферу вечера умело смягчал Феликс. Ухаживая за женщинами, подливая вино и вовремя делая акценты на разных отвлекающих пустячках, он сглаживал углы, не давая возникнуть каким-либо спорам, могущим возбудить противоречия. Смакуя маленькими глотками вино, Йона размышлял о том, что обременённые постоянными немалыми расходами на гульбу и подружек – ведь не зря говаривал Козьма Прутков, что «те, которые без денег, не ездиют с дамами» - кошельки гостей быстро пустели. Не в деньгах счастье, вспомнил он, а в их количестве,- говорят в народе. Счастье,- молча иронизировал Йона, ведь было так близко, а деньги увы заканчивались. И на повестку был шёпотом вынесен кавказский вопрос: «Где взять денег?» Как часто после начального лёгкого опьянения любил повторять Феликс: «Вот теперь я начинаю мыслить иначе.»,- так в мысли Йоны, тьфуу и ворвалась струя банальной пошлятины. Когда Йона уходил, Тигран и Феликс проводили его к выходу, и на немой вопрос Феликса уже в дверях он ответил, что непременно узнает у знакомых и что-нибудь придумает, и справился о цене. Тигран ответил, что средняя цена такого камня у них в Ереване пять-пять с половиной тысяч рублей. На этом поблагодарив за обед, подошедшую Нинель, Йона попрощался.

Вечером Феликс, позвонил Йоне домой. Поболтали. Кладя трубку Феликс напомнил о камне и любезно просил не откладывать. Йона, до этого, углубившийся в чтение инструкции по настройке цветного телевизора «Горизонт», тут же позвонил Самохе. Недели две-три, пожалуй, Йона с Самохой не виделись; Йона закрутился с гостями, потом менял место жительства и переезжал с Хельгой и полуторагодовалым сынишкой в квартиру отчима в Lazdynai, вот и новый телевизор был куплен днём по этому случаю. Так, в мелких заботах прошли три недели после переезда Самохи на другое место жительства. Самоха благожелательно откликнулся: «Ба! Да ты куда это пропал? Лавэ10 появились?» Вопросы эти, разумеется, не требовали ответа, и должен Йона Самохе пока не был. Юмор такой. Едва услышав о чём речь, Самоха прервал Йону: «Тормози, Йончик! Не по телефону... Звони завтра, споткнёмся!» Самоха был симпатичным и обаятельным, весёлый нрав его, когда хорошо ковалась монета, настраивал на ту же волну собеседников, шутил, улыбался – с ним не было скучно. Работал Самоха не покладая рук – с раннего утра до позднего вечера гравировал, чинил-паял, вставлял и извлекал. Его стеклянная будка занимала угол в одном из универмагов города, и Самоху всегда можно было найти на рабочем месте, как часового на боевом посту. Он избегал отлучаться, ибо жаль упустить наживу, которую в любой момент могли принести люди случайные, свои же знали, что его отсутствие – это исключительный случай, и Самоха где-то здесь. Камешки, золотишко, драгоценности и украшения, краденные и награбленные, фамильные и продаваемые, чтобы на вырученные деньги как-то прожить, иным на что погулять, покутить, текли ежедневно и ежечасно в будку, в обход официальных скупок, где меньше платили, и неизбежно грозило «засветиться». Вместе с тем был он инкорпорирован и в «пищевую цепочку», образованную челночным гешефтом с польскими обывателями11, обеспечивая исходящий поток, добывая или помогая достать товар в универмаге, а также изделия относящиеся к сфере профессиональных интересов «цеха». Все знакомые, которых у Самохи была масса, пользовались так или иначе его услугами, водили к нему своих знакомых или посылали от своего имени. Самоха был неглуп (скорее умён, и частенько умело прикидывался простачком) и образован (после окончания ВУЗа работал в конструкторском бюро прдприятия, производившего электронику), общителен и создал вокруг себя обширную среду – этакую экологическую нишу, состоявшую из представителей разных слоёв общества – от подонков и наркоманов до учёных и людей искусства. Кого предпочитал Самоха? Неизвестно. Бытие, однако, определяет сознание. И Йона, и Самоха жили в центре города, на ближайших к проспету «Gedimino», улицах и были издавна знакомы. Последний год пересекаясь в разных компаниях, как-то сошлись, приятельствовали, ходили семьями друг к другу в гости. Йона даже помогал переезжать на купленную Самохой квартиру в старом городе, куда вместе затаскивали мебель, книги и всю домашнюю утварь, загружали в грузовики, разгружали их на новом месте и расставляли по указанным его супругой местам. Потом обмывали переезд. Приятное было времяпрепровождение.

Утром приятели созвонились и, Йона предварительно заехав к Нинель, получив у Тиграна драгоценный товар и напутствие Феликса, встретились. Йона вынул камень и назвал цену. Самоха смотрел на сокровище. Его лицо выражало беспредельное счастье и благоговение и он зашевелился и задвигался так, словно был готов пуститься в пляс. Йона был удивлён и несколько шокирован такой реакцией приятеля, видел и понимал, что Самоха как-бы уже видит камень своим и вне всяких сомнений купит. Ко всем безусловным достоинствам Самохи следует отнести и такое, как осторожность. Никогда он не принимал решений сиюминутных, не гнал лошадей, не зарывался – тщательно подготавливал, всесторонне обдумывал и только затем совершал действие – делал ход. Вот и сейчас он погасил свой искренний, а может и деланный (кто знает?) восторг и резонно сказал Йоне: «Завтра! Завтра надо показать спецам, проверить, определить качество – завтра понедельник.» С понедельника, кроме обычных работников скупки, гравёров и рядовых «слесарей» по драгметаллам, втечение четырёх дней камень показали четырём или пяти ювелирам и знатокам, последним из которых был Клотц, считавшийся самым авторитетным экспертом в Вильнюсе. Когда Клотц, изучив предмет, сказал «gut», накрыв своим вердиктом все остальные благие оценки, Самоха ликовал и торжествующе, без слов напевая что-то в нос сказал Йоне: «Завтра, Йончик, будут лавэ.» В пятницу вечером после работы придя к будке, Йона получил шесть тысяч рублей крупными купюрами.

Не желая таскать в кармане крупную сумму чужих денег, Йона выйдя от Самохи тотчас взял такси и армяне в тот же вечер получили пять тысяч. Они порывались дать Йоне какую-то денежку в благодарность за хлопоты, но Йона отказался, сказав, что взял себе пятьсот. Все были довольны и отметили результат фужером «Ахтамара». Втечение недели после работы Йона с женой занимались хозяйственными покупками и благоустройством квартиры. Феликс поддерживал с Йоной контакт по телефону, их разговоры были непрдолжительны. Тигран, со слов Феликса, отсутствовал - он то уехал в Тракай, то ещё не вернулся, то устал и спит, а то и вовсе лыка не вяжет. По всему ощущалось, что гости притомились. Они завязли в Вильнюсе в юбках, банкетах и долгах, связанных с непомерными расходами. Феликс, расчитывавший на то, что Тигран, как курьер привезёт помощь, побудет денёк-другой и не более, да ещё и любовный роман заведёт, опрометчиво провоцируя Тиграна на лёгкое приключение и не предполагая, что тот зайдёт так далеко, просчитался. Мероприятие на котором их ждали, упомянутое Тиграном сразу по прилёту, перенеслось помимо их задержки, и теперь выходило, что они могут успеть. Гости стали готовиться к возвращению домой, делать покупки, раздавать долги и за неделю до вылета купили авиабилеты на ранний утренний рейс Вильнюс-Ростов-Ереван. Прощальный ужин был назначен на пятницу в ресторане «Medininkai.» За столом, накрытым на шестерых, ужинали четыре персоны: Нинель с Феликсом и Йона с Хельгой (ребёнка отвезли к бабушке). Два прибора предназначались для Тиграна с Боженой, которые так и не появились. Веорятно мешали бегавшие между парами чёрные кошки, да и гонор у Божены оказался не проще армянского. Тёплый, камерный вечер принёс удовольствие Нинель и Хельге. Женщины бали в ударе, доминировали, было необычно интересно и весело. Тигран всё же появился к концу вечера, чтобы выпить с Йоной рюмку на прощанье.

Пробежал месяц-полтора в обычной жизненной колее. Самоха успешно трудился в будке, неуклонно наращивая уровень своего финансового процветания. Йона тоже на жизнь не жаловался. Они виделись, общались, ходили в гости семьями. Однажды, изрядно выпив, Самоха даже похвастался Йоне, что выгодно продал камень польскому ксендзу в Краков. Всё шло «путём». Скоро пришли осенние холода, и вместе с погодой Самоха со своей стороны обдал Йону ледяным известием. Самоха вдруг объявил, что камень оказался фальшивым. Надо вернуть лавэ. Это была предъява. Это был неожиданный удар, нанесённый ниже пояса. Йона пришёл в растерянность. Он понимал, что спустя такой срок предъява некорректна, несправедлива и его дурят, но не мог ничего противопоставить, кроме слов. Ему не на кого было опереться, в то время как Самоха стал демонстрировать жуткую мутную силу за своей спиной, стоящую наготове, ждущую фас! и приводить как пример неизбежные расправы, которые постигли некоторых. Рассказывал как пришли и у одного упрямого должника отняли дочку... Раньше он считал Самоху своим прятелем, симпатизировал ему. Ему в голову не могло прийти, что Самоха может подкосить его, сделать ему подлость. Сейчас он понял кого предпочитает Самоха из своего окружения. Йона всегда был парнем не робкого десятка, а сейчас боялся. Боялся не тем страхом, что изобьют, изуродуют, убьют, не той трусостью был объят и пронизан, когда душа в пятки ушла, когда человек становится жалок, презренен и безропотен. Йона боялся огласки, боялся, что узнают на работе, боялся за семью. Он понял, что придётся откупаться: от милиции или от Самохи, или платить за помощь. Он отдал ту тысячу, которую наварил на продаже и стал тянуть время. Хельга с сыном готовилась улетать на зиму к маме в Ростов на Дону, и Йона, относившийся к этому без одбрения, стал ненавязчиво способствовать их скорейшему отбытию. Он опасался, что Хельга узнает, тревожился за их безопасность, стремился быстрей вытолкнуть их из нагрянувшей беды. Однажды, когда Хельга с сынишкой ушли на прогулку, Самоха с братками приехали на двух Жигулях, вытащили Йону из дому и вывезли в лаздинайский лесок. Стали пугать и угрожать, и Йона обещал через неделю. Отвезли назад к дому, и ждали у входа в рксторан «Erfurtas». Когда Йона принёс им из дому двести рублей, они пошли в ресторан. Наконец семья улетела. Йона стал «кормить их завтраками», перестал отвечать на звонки домашнего телефона и открывать дверь. Его стали ловить, вытаскивать с работы, а он опять «кормил их завтраками». Стали приезжать какие-то вообще непонятные, посторонние личности, каким-то образом прознавшие ситуацию и пытавшиеся поживиться на дурачка. У Йоны создалось впечатление, что они действуют без ведома и санкции Самохи. Один из них - какой-то Самохин шестёрка, которого Йона разок видел у будки, приезжал на красных Жигулях трижды, вызывал его с проходной, пил водку из горла прямо за рулём, предлагая хлебнуть Йоне и клянчил деньги жалобно повторяя: «Мне даже нечем уколоцца...» Даже при всём желании, Йона не смог бы дать дать им денег. Сбережений у Йоны не было, квартира принадлежала отчиму. Терроризировать страхом за сына и внука маму с бабушкой и отчима? Йона бы никогда не посмел, не смог... Йона всё же никак не мог поверить, что Самоха изначально решил подставить его, или, что потом Самохе пришло в голову такое. Он решил, обдумывая эти дьявольские расклады, что Самоху самого кинули в Польше, тем более, что сам Самоха с камнем туда не ездил, переправил через кого-то, отдал в чужие руки, и теперь, используя обстоятельства, решил за счёт Йоны отыграться.

Годами раньше, втечение трёх лет отдыхая в Одессе и Одесской области, Йона познакомился с Зиновием Моисеевичем, старшим его на семь лет, и его друзьями, проводившими лето там же. Они прониклись взаимными симпатиями и часто проводили время вместе, пользуясь дарами южной природы, благосклонностью темпераментных южных красоток и тем, на что способна выдумка. Однажды Йона побывал во Львове, куда его любезно приглашали, живущие там Зиновий Моисеевич со товарищи. Йону принимали по-царски. В гостях во Львове, Йона заметил крутизну этих людей и понял их возможности, хотя догадывался об этом и раньше. Прощаясь, Зиновий Моисеевич каждый раз говорил: «Йончик, будь здоров, и пусть тебе не понадобится наша помощь! Но если что, не стесняйся! Звони! Поможем!» Йона звонил Зиновию Моисеевичу чуть ли не сразу, как пришла беда, но тот был в отъезде, и когда наконец вышел на связь, Йона ему обстоятельно поведал суть дела. Зиновий Моисеевич выслушал Йону, задал немало уточняющих вопросов и заключил: «Слушай сюда, Йончик! Мы можем приехать завтра, но сам понимаешь, дело это хлопотное, будет стоить, а сумма тут смешная. Мой тебе совет: напиши письмо, в котором изложи всё как было, и что происодит теперь во всех подробностях, отнеси знакомому адвокату – они знают как и что делать, чтобы, если с тобой или семьёй не дай бог что-нибудь случится, открыли конверт и предоставили письмо прокуратуре. Поставь в известность тех, кто тебя бомбит и дай им копию. И будет alles abgemacht13.» «Но разве это правильно будет обращаться к ментам?»,- удивился Йона. «Ты, Йончик не бандит, не вор, ты не из этой бражки и для тебя такое «не западло. Ну, а если что, звони! Поможем!» Йона поступил в точности так, как советовал Зиновий Моисеевич. С тех пор он Самоху больше не видел.

Значительно позднее Йоне называли ещё одно лицо, которого никто не разглядел за маской обаяния и благожелательности. Кое-кто из близких знакомых, в пылу откровений за рюмкой горячительного, немногословно намекали, не открывая подобностей, что один «чертёжник», всвязи со своим ремеслом, имевший дело с богатыми людьми: цеховиками, антикварами, махинаторами и спекулянтами, бывал у них в домах и квартирах и обладал различного рода информацией, связанной с уровнем их зажиточности и историей нажитого. Пользуясь своими возможностями он шантажировал людей через промежуточных лиц, и наводил на хату грабителей. В советские годы это делать было почти ненаказуемо, так как подвергшиеся шантажу и ограблению никогда не обращались в органы правопорядка, из-за того, что их богатства были нажиты нелегально и противозаконно. Увы, иных уж нет, а те далече... Живут и сегодня слухи, что «чертёжник» якобы являлся зачинателем, организатором «Вилнюсской Бригады» - первой и самой влиятельной организовнной преступной группировки. Якобы, он занимался селекцией, собрал и привёз в Вильнюс братков, вошедших в основу Бригады.

C тех пор, так пишут умные писатели в умных книгах, много воды утекло. Многие, как написано умными писателями, отошедшими в мир иной, в их умных книгах, отошли в мир иной. Остались книги, в которых живут мудрые назидательные притчи и умные увлекательные истории, а может быть и подобные этой.

Девушки с годами утратили свой былой блеск, стали старухами - навязчивыми и скучными, и это печально. Йона никогда не блистал, но растворился в пространстве и времени. Самоха когда-то в изобилии владел тем, что блестит, растратил нажитый блеск на поиски сокровищ императора Траяна, а ныне присматривает надгробья на кладбищах Святого Города и, может статься стал таким, каким был Йона – никем и фамилия его никак.
Не всё золото, что блестит...

Примечания:
1. «Не верь, не бойся, не проси» - тюремная поговорка, получившая известность благодаря писателям Варламу Шаламову и Александру Солженицыну;
2. Гора Гедиминаса – вместе с башней Гедиминаса, являвшейся частью укрепленного замка на горе, расположенной в центре города - символ не только Вильнюса, но и всей Литвы. Легенда гласит, что именно в этом месте Великий Князь Гедиминас увидел вещий сон: волк, одетый в броню, громко выл на луну. Жрецы трактовали это видение, как прямое указание богов основать город в этих местах. Так и родился Вильнюс;
3. Трёхкрестовка - гора Трех Крестов, на которой язычники замучили семерых монахов-францисканцев - распяли их на крестах, а потом тела бросили в реку. В память об этом трагическом событии на горе воздвигнут памятник работы скульптора А.Вивульскиса. Трехкрестовку также называют Лысой и Кривой горой, поскольку имеется предположение, что в древности здесь стояла Кривая крепость;
4. Сергей Мазуркевич «Толкование Откровения св. Иоанна Богослова. Глава 17»;
5. Марк Порций Катон - (лат. Marcus Porcius Cato, для различия с правнуком называемый также «Старший», «Цензор», или «Цензорий»; 234—149 до н. э.) — древнеримский политик и писатель, известный как новатор римской литературы и консервативный борец против пороков и роскоши. Широко известно постоянно повторяемое им высказывание «Карфаген должен быть разрушен!»;
6. Було;нь-сюр-Мер (фр. Boulogne-sur-Mer), — город на проливе Pas de Calais (Па-де-Кале) на севере Франции. Находится в регионе О-де-Франс, департамент Па-де-Кале, округ Булонь-сюр-Мер. Крупнейший рыболовный порт Франции и второй по численности населения, после Кале, город департамента Па-де-Кале;
7. Бастурма - вяленая вырезка из говяжьего мяса, блюдо в кухнях стран Кавказа и, расположенных на территории бывшей Османской империи. Суджух - один из традиционных видов колбасы у тюркских и ближневосточных народов. В период Османской империи это блюдо получило широкую известность у арабов, греков, армян, болгар, сербов, хорватов, боснийцев и македонцев. Цицак - практически обязательный атрибут армянского праздничного стола, переводится с армянского именно как “перец”, но не любой, а именно такой перец! Он длинный, тонкий, светлого зеленовато-желтого цвета... На вкус – островатый;
8. Перефразированная вопросительно, цитата из «Тысячи и одной ночи»;
9. Чековые магазины – в которых торговали за чеки Внешпосылторга - «своеобразную «параллельную валюту», существовавшуя в СССР в 1964—1988 годах. Они выпускались только в виде банкнот, монет не существовало (бумажные чеки были даже на 1 копейку). Официально чеки Внешпосылторга на обычные советские рубли не обменивались (могли только засчитываться по курсу 1:1 при взносах за ЖСК или гараж), а курс чёрного рынка составлял от 1:1,5-2 (в конце 70-х) до 1:3 (во второй половине 80-х), что, впрочем, не помешало данному виду «теневого бизнеса» в Москве, Ленинграде и Вильнюсе к середине 80-х расшириться до массового общественно-экономического явления;
10. Лавэ - Происходит от цыганского ловэ (лувэ) — деньги;
11. Гешефт с польскими обывателями - Из Польши возили джинсы и майки, парики и косметику, модные ткани и вязанные вещи, разную современную обувь и жвачку. Особое место занимали дамская косметика, парики. Туда везли утюги и скороварки, кофемолки и телевизры «Silelis», кофе в зёрнах и чёрную икру, и янтарь-сырец из Калининградской области десятками килограммов. самым серьёзным был отток золота, камешков и валюты. По всему гигантскому Союзу шарили скупщики золота и камней. Везли из самых отдалённых уголков Сибири и Дальнего Востока, с Крайнего Севера и Средней Азии. Получая установленную переплату, заинтересованные продавцы, товароведы и директоры станут заранее или тут же сообщать о получении нужных товаров, и придерживать их для «своих». Далее в «пищевую» цепочку вступают служащие и сотрудники ОВИР МВД, билетные кассиры, проводники и начальники поездов, пограничники и таможенники, и бесплатная советская медицина Товар, привезённый из Польши сбывался соседям, сотрудникам, знакомым и знакомым знакомых, перекупщикам, торговавшим на рынках и знаменитых вильнюсских «толкучках». Небольшая часть одежды попадала в комиссионныйые магазины. Тут в «пищевую» цепочку подключались администрация рынков и милиция, совершавшая набеги и рейды поимки спекулянтов. Обобщая - вступила в действие теневая система - вторая экономика;
12. Alles abgemacht – (нем.) всё кончено, решено.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 65
© 08.02.2018 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193595

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1