Континент Паланга


Континент Паланга

Знаете ли вы что такое Паланга? Правильный ответ: литовский курорт на Балтийском вэморье. Так то оно так. Но в этом ответе лишь сухая информация.

Паланга - это чудо природы. Красавица Паланга – это сокровище на карте и в жизни страны по имени Литва. Ни один курорт разваливающейся Империи не мог сравниться с её красотой и уютом, благоустройством и чистотой, и культурой обслуживания. Какие там Сочи...? С их сборищем быдла, преодолевшего дефицит железнодорожных и авиабилетов, и тысячи километров пути со всех концов империи, греть свои промёрзшие кости и отмороженные мозги, шахтёров, металлургов и освоителей северных и приравненных к ним районных надбавок, плывущих на свои кровно заработанные в объятья алчных местных хозяйчиков, щипачей, аферистов и катал? «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи»,- гласила народно-воровская мудрость. Первые сожалели, что не знают и, не имея выбора, искали и находили его в шахтах, у домен и мартенов, и на северах, будучи уверены в исключительном благе (разорённых дворцов и поместий) советских здравниц для народа, вторые знали, верили в фарт и занимали лучшие места под южным солнцем – то была их работа. Немного приличней было в Крыму, но это скорей только о прослойке отдыхающих, приезжавших из советских столиц. Из южных курортов куда приличней были Дербент на Каспийском побережье Дагестана и особенно Батуми в Грузии. На таком фоне эстонский Пярну, Рижское взморье, Неринга (на Куршской косе) и Паланга стояли особняком, были для советской публики прообразом Запада. И безусловно самой яркой звездой из прибалтийских была Паланга. Да, Паланга, где ничто в обыденной среде обитания не напоминало о совке... Презжавшие к нам на предприятие инсталлировать приобретенную у них технику, французы говорили, что здесь comme il faut1 (комильфо), почти всё, как у них в Нормандии. И естественно, Паланга привлекала продвинутых москвичей и ленинградцев, несоскучившихся по солнцу неординарных грузин и армян, а бывало и иных - не слишком промёрзших и не совсем отмороженных.

Паланга – это праздник, который встречал вас неповторимым, пахнущим водорослями и йодом воздухом, прохладной и мягкой, несолёной морской водой, чистейшими меленького белого песка пляжами с тёплыми, укрывающими от свежего ветерка дюнами, подступающим к пляжу мачтовым сосновым лесом, благоухающим приморскими мхами, травами и хвоей. Вы окунались в нарядное многоцветье палангских улиц с деревянными островерхими домами старинной постройки и бетонными инкрустациями, грешащими новомодными архитектурными решениями, фахверковыми строениями главного променада улицы Basanaviciaus, простирающейся пирсом поверх пляжей далеко в море. Рестораны и кафе манили вас изысканными интерьерами с живой музыкой и демократической атмосферой, соблазняя ароматами и блюдами своих кухонь. Паланга – молодость, бесшабашность, гулевань... Паланга – ритуал. С Палангой многое связано, и, когда в разные годы, я с трепетом к ней подъезжал или подлетал, в моих ушах непременно звучал Mungo Jerry2 - In The Summertime – Летом:
В этот летний день, когда воздух всласть,
Можно прыгнуть вверх - на облака попасть.
Когда погодка в кайф,
Женщин обнимай, женщин этих – ты о них мечтал.
Можно выпить, а можно тачкой управлять,
Можно двинуть в путь и кого-то повстречать.

Первый раз я побывал в Паланге, когда мне было одиннадцать лет. Маму и меня с братишкой взяли с собой дядя Фима и тётя Клара Голодные – папины друзья, военных лет однополчане. Они усадили нас на заднее сиденье своего роскошного ЗИМа3, и мы покатили по старому каунасскому шоссе через Каунас и Клайпеду. Дорога полная детских впечатлений. До этого самое далёкое моё путешествие было в Друскининкай на дачу, куда мы с бабушкой и братом не раз по узкоколейке ехали поездом (такие поезда – паровоз и несколько вагонов называли кукушкой). Я приник к окну ЗИМа, всю дорогу молчал, смотрел и впитывал в себя красоту летних пейзажей, любовался проплывающими мимо видами лесов, озёр и рек. Мама сняла мансарду в самом центре, в доме рядом с автостанцией. Тут же на Vytauto находились магазины и кафе, большой красного кирпича готический костёл, почта, телефон, а за костёлом главный променад Паланги – улица Basanaviciaus.

После завтрака мы ходили на семейный пляж, где в основном загорали и купались целые семьи с детьми дошкольного и школьного возраста. На этом пляже, который в народе называли «Шлингароп» преобладала еврейская публика. Думаю, через этот пляж прошли все послевоеные и уцелевшие во Второй Мировой еврейские дети Литвы. Они плескались в прохладной Балтийской волне, закапывали друг дружку в песок и строили из песка замки, их мамы играли в Ромме4, а папы в волейбол и футбол или «записывали пулю»5, а когда наставало время кормить своих чад отовсюду слышалось: «Ну,ну, шлинг ароп!»,- что на идиш означало «ну, ну, проглоти». В районе Шлингаропа лес подступал особенно близко, вплотную к пляжу, и многие предпочитали отдыхать там - под сенью корабельных сосен. Там расстилали байковые одеяла или раскладывали шезлонги и складные стулья, или покачивались в гамаках, натянутых между деревьев. Весь день, до сумерек не смолкал детский шум и звонкий смех и, возникавшее по разным поводам, оживление родительского «комсостава». Обедать водила нас с братом мама, как и большинство еврейских семей, на частные кухни, которые преимущественно находилось в районе тенистых улочек Шлингаропа. Наша трапеза проходила за одним из трёх-пяти застланных свежими скатертями столов на светлых и чистеньких застеклённых верандах жёлтых или зелёных палангских домиков. Частные домашние кухни были нелегальными. Они не являлись частью государственного социалистического общепита. Представленные еврейскими или литовскими блюдами, или в отдельных случаях общими региональными, они кормили, преобладавший в клиентуре, еврейский контингент. Это действительно была вкусная и здоровая пища, не в книге, а у тебя на столе и стоила не много дороже общепитовских столовок. Вот такая вот "буржуазная отрыжка" была из недавней довоенной жизни буржуазной Литвы. Взрослая молодёжь и вообще большинство отдыхающих предпочитали Общий пляж, находящийся слева от пирса. Справа от пирса возлежали на Женском пляже разного возраста голые тётки, по большей части толстые, и из-за этого мужчины называли Женский пляж лежбищем бегемотов. Но заглядывали и одинокие молодые красотки, чтобы загореть целиком, не оставляя сметаннобелых следов трусиков и бюстгалтеров. Семейный и Женский пляжи ничто не разделяло, между нами было метров двадцать пляжа, и мальчишки семейного пляжа подбирались поближе и лёжа на песке рассматривали голых тёток. Был там и я. В первых рядах. Меня очень это завлекало и возбуждало мои детские сексуальные фантазии. За общим пляжем находился мужской и дальше пляж нудистов. Такая вот пляжная история с географией.

Когда мне было восемьнадцать, я уже самостоятельным и взрослым юношей на свои трудовые с друзьями поехал в Палангу. Наша тройка за символическую плату устроилась ночевать на сеновале за домом отдыха «GINTARAS». Обычно весь день мы проводили вдали от нашего сеновала: на пляже, в кафе, в библиотеке и вовращались на сено поздно, только переночевать. В памятный день в 15:00 впервые открывался новый ресторан «VASARA» (Лето) – шедевр архитектуры, поражавший духом западной роскоши и модерновостью. Сама конструкция ресторана была инновацией: она вся удерживалась одной железобетонной опорой в виде воронки, которая проходила сквозь два этажа, являясь также неотъемлемой частью интерьера, и была окружена сплошной стеклянной внешней стеной. Тело воронки было снаряжено прожекторами и разноцветными фонарями, её трубка упиралась в цоколь фундамента, а раструб держал крышу, и вся она виделась как бы вставленной в стакан. Это было зрелище, сверхвоплощавшее несмелые фантазии совка о западной роскоши. Оно поражало воображение обывателей, собиравшихся вечером у горбатого мостика через речку Ronze, поглазеть, когда VASARA зажигала огни. Мы были в курсе событий и ждали дня открытия. Проходя по Basanaviciaus на пляж или с пляжа мимо VASARA мы отслеживали анонс. Первый этаж, украшенный художественной керамикой, витражом и чеканкой Валайтиса6, был открыт, уже несколько дней работал, кафе принимало посетителей, и мы там разок «покофейничали».

В назначенный день мы вернулись к своему сеновалу пораньше, чтобы умыться, надеть костюмы и галстуки и направились к эпицентру событий. К тому времени, как мы вышли на перспективу, стемнело и, зачарованные волшебным видением, мы остановились не в силах оторвать взгляд. Мы подошли ближе и некоторое время простояли среди зевак у горбатого мостика, и хотя надежд попасть внутрь никто не питал, я призвал ребят всё-таки сделать попытку прорваться, иначе зачем мы наряжались и направились сюда. У прозрачных стеклянных дверей, с завистью и нетерлением переминаясь с ноги на ногу, всматривались мы во внутреннее пространство и постукивали пальцами по стеклу. Никто не обращал на нас внимания, какие-то счастливчики уже уходили, дверной безжалостно закрывал дверь, не желая нас выслушать. Время приближалось к половине десятого, и мы вконец отчаявшись и боясь, не пропал бы вечер, уже хотели оставить попытки и пойти в ресторан «JURA» (Море), находившийся неподалёку, на противоположной стороне Basanaviciaus.

Вдруг вижу, со второго этажа спустился по лестнице и направился в туалет мой бывший сосед Женя. Я снова стал стучать в стекло и показывть пальпем в сторону Жени, желая привлечь чьё либо внимание и жестами призывая позвать его. Дверной не шелохнулся, но кто-то из находившихся в вестибюле обратил на меня Женькино внимание. Женя - профессиональный музыкант, барабанщик играл в различных эстрадных оркестрах Литвы, и его с бендом музыкантов пригласили играть на вечере открытия. Он кивнул мне и жестом показал подождать. Через минут пять Женя вернулся со знакомым официантом Витасом. Витас до этого работал в вильнюсском привокзальном ресторане, и мне приходилось бывать у него клиентом, а также общаться с ним и Гедиминасом – нашим общим другом, поваром того же ресторана. По велению Витаса дверь была мне открыта, я вошёл в вестибюль. У оркестра был антракт, Женя ждал в фойе когда я войду, и вместе с Витасом мы подсели к нему. Радушно встреченный, я осмелилися и робко попросил их устроить мне столик на четыре персоны. Витас сказал, что столик будет, надо подождать, распорядился впустить мою хебру7 и побежал наверх разруливать ситуацию. Ждать пришлось совсем недолго, какие-то из приглашённых гостей ресторана покидали вечер, и нас с первыми аккордами, закончившего антракт оркестра, посадили за освободившийся столик. Витас предупредил нас: «Ничего не заказывайте, вам всё принесут...!» Пока официант прибирал наш столик, мы курили и разглядывали всю расчудесную красоту круглого зала вокруг центральной колонны, украшенной цветными светильниками и художественной керамикой, интерьер, мебель, посуду, великолепный дизайн. Тем временем отведённый нам столик, с которого хорошо виден зал и оркестр, был прибран, и из месного рога изобилия нам щедро насыпали холодных закусок и алкогольных напитков. Вот это сюрприз!!! Мы хорошо и весело посидели, попили и поели. Этот вечер, как нам тогда казалось, был ценен тем, что нам удалось попасть на открытие, на престижное мероприятие, и это было круто. В тот фартовый вечер Витас исполнял обязанности метрдотеля, а рог изобилия был оплачен из средств то ли Литкоопсоюза, то ли профсоюзными деньгами, на которые в VASARA гуляло всякое местное и более высоко стоящее социалистическое начальство.

Прошло шесть лет. За эти годы я побывал в Паланге ещё раз, потом остлужил три года в армии, покуролесил там, перезимовав после службы, и летом следующего года летел туда самолётом Аэрофлота. Мы с Яшей сняли комнату на втором этаже двухэтажного особняка, находившегося в самой гуще старой Паланги, недалеко от пересечения улиц Birutes aleja и Salomejos Neries. Нам повезло с местом – недалеко от моря, рядом главный променад Basanaviciaus. Наш каменный домик утопал в зелени высоких кустов и лиственных деревьев, ласкавших руками ветвей широкую террасу, на которую выходила наша комната. Ну, что твой пентхаус... Терраса смотрела немного на юго-запад и, от восхода до заката согреваямая солнцем и затенённая листвой, была в погожие вечера прекрасным местом отдохновенья и застольев. Мы выносипи из комнаты большой деревянный овальный стол, собирали все стулья и табуретки, застилали щербатую столешницу найденными у крыльца соседнего дома кремового цвета обоями в цветочек, пока хозяйка не увидела и не дала нам камчатную в цветочек скатерть, такого же цвета. И если не было надобности снимать девиц, если они были при нас, компанией бражничали на террасе. Спустя несколько дней после «новоселья» мы обнаружили на первом этаже нашего особнячка двух о-о-очень привлекательных москвичек, которых долго уговаривать не пришлось, однако и объединять наши курортные забавы они не спешили, сославшись на то, что вся неделя у них расписана. То они на день в Клайпеду, то на два в Ниду, а то и вовсе в Каунас, и разве что в пятницу или субботу – ясно будет в пятницу утром.

Разумеется, неделя прошла отнюдь не в мечтах о будущей пятнице, и об «дамах из столицы» уже мы стали забывать, как в пятницу перед пляжем они одарили нас своим благосклонным согласием скрасить нам субботний вечер. Стремясь внести дополнительную привлекательность в намечавшийся завтра ужин, я предложил испечь утку в красном вине, что вызвало с их стороны ответный порыв - приготовить, как они выразились, «кое-что на сладкое». Я спросил следует ли нам понимать это буквально. Милые девушки поняли двусмысленность, оценили юмор, и мы дружелюбно похохотали. В тот же день была куплена и замаринована утка, припасено болгарское сухое красное «Гъмза» в пузатых, оплетенных лозою бутылках. Утка была помещена в хозяйский холодильник, где втечение суток в темноте и холоде смиренно ждала, когда пробьёт час присупить к исполнению своей миссии и награды в виде ожерелья маслин и венка из свежей зелени петрушки и укропа. Для нас сутки пролетели гораздо быстрей чем для неё, невзирая на то, что она коротала время с вином. Наш курортный досуг был разнообразным: пляж, кафе, друзья, теннисные корты, на которых проходило первенство Паланги. Немалочисленная вильнюсская торсида собиралась на кортах на матчи первенства. Особый интерес вызывали поединки нашего вильнюсского приятеля Миндаугаса Дагиса с Володей Молчановым, бывшим тогда чемпионом Союза среди юношей, впоследствии ставшим знаменитым телеведущим и автором программы «До и после полуночи». Володя наезжал из Москвы с Сергеем Колмановским уже известным молодым композитором, который приходился каким-то родственником одному из моих вильнюсских приятелей. Мы интересно и весело проводили время в Вильнюсе и у моря в Паланге.

В субботу к вечеру наша тусовка разделилась на группки: кто в кино, кто на концерт во дворец Тышкевичей, кто в ресторан JURA, а мы с Яшей пораньше потянулись в наш особнячок готовить к столу. На кухне мы встретились с нашими москвичками. Они заговорщически ворожили над ароматным тестом и шоколадом. Я посадил, опьяневшую от вина утю, в предварительно разогретый по нашей просьбе отведённый нам духовой шкаф, и потом несколько раз отрывался от застолья, как того согласно рецепту требовала процедура приготовления. Яша мыл и чистил овощи и зелень. Остальную снедь мы нарезали и раскладывали, в любезно предоставленную нашей хозяйкой, всю необходимую посуду и сервировали стол на террасе. Вечер при свечах складывался удачно, москвички без умолку мило болтали, мы тоже им не уступали в разговорчивости, да и вина было вдосталь. После туша, "морморозо" исполненного столичными дамами, и последовавшей пробой крылышек птички, покрытой бронзовой аппетитной корочкой, они попросили рассказать рецепт готовки, и я прочёл им текст рецепта из листка отрывного календаря, аннотацию к которому привожу здесь:

«Утка, маринованная в вине – отличное решение как для теплых семейных посиделок, так и для романтичного вечера. Попробуйте! Это сладковатое, благоухающее виноградом мясо не оставит вас равнодушными. Утка в вине и меду получается сладкой, с чуть красноватым мясом, празднично пахнущим винным букетом. Подавайте её с теми 200 мл красного сухого, которое у вас наверняка осталось в бутылке после заливания птицы. Эта румяная и мягкая, нежная и сочная запеченная уточка будет украшением стола, вашим поводом для гордости и источником приятных воспоминаний, которые еще долго будут посещать ваших гостей.»
Не меньше чем собственно утка, всех привела в восторг фраза: «Подавайте её с теми 200 мл красного сухого, которое у вас наверняка осталось в бутылке после заливания птицы.»

Было весело, хорошо и душевно, и возникшее общее ощущение праздника ничто не омрачало. Несмотря на безветрие в воздухе почувствовался запах гари, и мы побежали на кухню – не горит ли чего. Там всё было в порядке, и мы с Яшей вернулись к столу, а дамы остались доводить своё «кое-что на сладкое». Когда мы сели, то увидели отсветы зарева, отдалённо были слышны крики, и запах гари не разветрился в воздухе. Где-то полыхал пожар. Наши девушки принесли десерт. Это были роскошные чизкейки и горячий шоколад. Я впервые услышал слово «чизкейк». Хотя нечто подобное восхитительно готовила моя бабушка, чизкейки москвичек были превосходны. Мы поглощали это кое-что, под ночным небосводом, на котором звёзды меркли на фоне розово-красных сполохов зарева бушевавшего где-то неподалёку пожара –

Звёзды меркнут и гаснут. В огне облака.
Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь — безлюдье вокруг.
Чуть приметна тропинка росистая.
Куст заденешь плечом — на лицо тебе вдруг
С листьев брызнет роса серебристая.
Потянул ветерок, воду морщит-рябит.
Пронеслись утки с шумом и скрылися.
Далеко-далеко колокольчик звенит. И.С Никитин 1854-1855 гг
Красное сухое, космическая чернота бездны звёздного неба, озаряемая красными сполохами – это всё туманило взор, вселяя в тела непобедимое вожделение, и колокольчик ближе и настойчивей, и вот уж прямо у виска, звенел «кое-что на сладкое»-«кое-что на сладкое»-«кое-что на сладкое».

Утро. Проснулись мы поздно. В разных комнатах... Я в нашей... Маргарита уже поднялась и покуривала на террасе какие-то ароматые, привезённые с собой сигареты, дымок которых долетал до меня, дразня моего курильщика. Пошёл и я на террасу курить свой вонючий «KASTYTIS». Удар в дверь прервал нашу милую утреннюю воркотню. Я уж было подумал, что пришла наша хозяйка с претензиями, но ввалился Альгутис с деревянным тарным ящиком в руках, из которого торчали жерла бутылок различного алкоголя. Руки были заняты ношей, поэтому он пытался открыть дверь ногой. И тут мы узнали, что красное зарево и розовые сполохи, которые мы видели с террасы поздно вечером – это пожар, в пламени которого закончил своё существование знаменитый ресторан «JURA». Пожар разгорелся около одиннадцати вечера и спалил красивый элегантный ресторан, где полы и стены, мебель и элементы декора – всё из ценных сортов древесины - были покрыты лаком, не только придававшим некоторый блеск, создававшим игру света, но и предохранявшим древесину от морской сырости и различных насекомых-древоточцев. Однако, тот же лак, наряду с красотой и защитой, способствовал тому, что всё воспламенилось как спичка, и пламя расползлось во все стороны, мгновенно объяв всё помещение. Люди повскакивали с мест и ринулись наружу. Кто в панике, а кто улучив момент дёрнули, чтобы избежать «приговора». Так или иначе никто не рассчитался. Была ли такая возможность? Всё же многие из прогуливавшихся в тот полуночный час по Basanaviciaus не побоялись проникать внутрь горящей «JURA» и выносить оттуда алкоголь ящиками, колбасы и балыки, икру и крабов и другие деликатесы. Того же присхождения был и трофей, добытый Альгутисом и нам принесённый. Позднее, в тот же день, я встретил Тадаса Косцюшку, который показал букву «S», снятую с козырька веранды на входе в ресторан. На следующий день Тадас подарил её в день рождения Сёмке Йосману, позднее ставшему Sam Jones – диктором «клеветнической» радиостанции BBC, ведущим музыкальной программы «Бабушкин сундук», и гордо носившему эту букву «S» на спине модного плаща, прогуливаясь по улицам Британской столицы.

Паланга славилась не только красивой, экологически чистой природой, ресторанами и барами, но и была тусовочным местом, точкой притяжения творческой элиты Прибалтики и советских столиц европейской части страны. Сюда приезжали «отметиться» многие советские литературные знаменитости, светила мира исскуства, театра и кинематографа. Паланга по сути являлась подобной тому, чем в Крыму был Коктебель, проигрывая ему из-за частой непогоды, прохладного моря и короткого лета, однако превосходя тем, что в Паланге жили коренные, а в Крыму население пришлое – тамошний этнос был поголовно депортирован. И если, как писал Василий Аксёнов – Крым – остров, то Паланга – континент. Потому, что она была неразрывно связана со всем литовским обществом. Через неё прошла какая-то часть жизни каждого из нас. В то лето на протяжении трёх (с июля по сентябрь) месяцев металась по Паланге денно и нощно бригада Мосфильма, снимавшая «Всю Королевскую рать». В Основных ролях снимались Георгий Жжёнов, Михаил Козаков, Татьяна Лаврова, Борис Иванов, Алла Демидова, Олег Ефремов, Ростислав Плятт, Анатолий Папанов. Прибыла из Москвы куча автомобилей иномарок, бригада обслуживания, техперсонал и немалая свита. Наши траектории нередко пересекались в курортном пространстве, иногда консолидируя нас за вечерней трапезой, а наши девушки, охочие до развлечений и падкие на опалённых славой кинозвёзд, кочевали между нашими компаниями. Официально «Всю Королевскую рать» снимала Белорусская киностудия, но на базе Мосфильма.

Литовская киностудия также крутилась по Паланге, снимая свои сценарии, в том числе рекламный фильм для привлечения в Литву иностранных туристов. Мой друг Феликс являлся директором и администратором этого рекламного фильма. Их киношная бригада жила в кемпинге и втечение недели носилась на своих «Латвиях» и собственных легковушках по Паланге и Клайпеде, и от Кретинги до Плателяй. В один из дней хебра решила погулять в ночном ресторане - варьете «BIRUTЕ». Билеты надо было заказывать загодя, за неделю, если на пятницу или субботу, и в лучшем случае за несколько суток если на будний день. Достать туда билеты вот так вот с наскока было невозможно. Нужны были родственные, дружеские или деловые связи, близость к администрации. Но профессиональная принадлежность к прессе или кинематографу работала. Фелька сказал: «Будут билеты!» Он достал четыре штуки, и мы к девяти вечера пришли в «BIRUTЕ» и заняли соответствующий столик.

Наш столик, ближе к правому углу основного зала, тесно окружённый другими, находился далеко не в лучшем месте, в стороне от вентиляционных потоков и огней рампы, но так, что нам был виден весь зал и сцена, вход и выход из зала на круглую, опоясывающую его застеклённую веранду. Освещение было неравномерным, чем дальше середины зала, тем меньше свет падал на столик, но компенсировалось горящей свечой, которая не всегда была зажжена, как-будто намеренно искали потёмок. Темнота – друг молодёжи?! Соседний столик между нами и стеной зала стоял так, что спинки стульев подпирали один другой. Сидевшие при свечах три молодые особы и парень, который с надеждой, как мне показалось, встретил наше появление, ответили на наше приветствие. Нас быстро обслужили, на столе имелось что выпить и чем закусить, Викторас Малинаускас пел «Blue Spanish Eyes», и редкий исключительный тембр его баритона проникал во все поры и рвал спокойствие любого, возмущая разум и возбуждая плоть. Молодые особы соседнего столика переговаривались и смеялись, не без интереса поглядывая на нас. О чём...? Слова не долетали, перекрываемые концертной программой. Я думаю, что расфранченные, мы в модных костюмах и туфлях, как и ещё несколько человек выделялись, особенно на свету. Я был одет в дорогой тонкий светлосерого с блеском цвета костюм. Однобортный, с широкими лацканами пиджак на две пуговицы, бледноголубую сорочку с запонками из горного хрусталя, синий гастук в золотистую и красную полоску и туфли цвета гнилой вишни дополнял паше с яркокрасным цветком мака на серо-серебристом фоне. Игра в гляделки продолжалась, и мне приглянулась одна из девушек. Когда закончилась концертная программа, я стал приглашать её на танец - один за другим. Она со встречным расположением принимала мои приглашения, мы начали говорить, общаться между танцами. Я заметил рослого, атлетически сложенного парня, не раз спешившего пригласить её, но всякий раз опережал я его. Мы сидели почти рядом. Он попытался перебить нас в танце, но я не уступил, да и партнёрша нисколько не повелась. Когда с кем то из наших мы вышли на широкую лестницу, ведущую от вестибюля и гардероба с первого этажа на второй, он подошёл ко мне и с заметным апломбом посоветовал оставить девушку, заметив, что у него тут все знакомые и девушка в том числе. Я ответил, что не вижу для этого причин, погасил сигарету и демонстративно, оставив его на полуслове удалился. В нескольгих шагах, ехидно ухмыляясь, за нами наблюдала его свита.

До определённого момента всё продолжалось без изменений, по прежнему сценарию. Спустя минут тридцать-сорок он догнал меня, когда после танца я сопровождал девушку к столу, дёрнул моё плечо и бросил: «Выйдем, поговорим!» Я невозмутимо ответил: «Придётся подождать минут десять. Посажу девушку.» Девушка молчала. Посадил, присел к столу, дёрнул рюмку и на вопрос моих ребят, которые видели конфликт - пойду ли? – коротко ответил: «Пойду...» В зале, у выхода на лестницу кучковались атлет со свитой - меня ждали. Когда я, лавируя между столиками, шёл к их агрессивно настроенной, «могучей кучке», я представлял себе, как мы выйдем из помещений на улицу, зайдём во дворик за зданием ночника, и он с высоты своего роста, используя длину своих рук, будет меня мутузить, и хорошо если один. Ааа, махнул я в мыслях рукой: «Господь не выдаст, свинья не съест!» Когда я подошёл к своему визави, он с улыбочкой под аккомпанемент мурлыканья свиты – вообще это выглядело довольно издевательски, они надо мной глумились – сказал: «Ну, пойдём со мной, поговорим!»,- и двинулся в сторону деревянной, выкрашенной в синий цвет двери в левом углу зала. Я за ним в тёмный угол зала. Дверь засинела в свете комнаты, в которую мы вошли. Комната служила гардеробом для обслуживающего персонала, артистов, музыкантов и других работников. Она по всему периметру была обставлена деревянными шкафами и металлическими шкафчиками. Ведомый, я шёл чуть сзади, слева от ведущего. Внезапно ведущий развернувшись нанёс мне удар справа, от которого я случайно,чудом сумел увернуться. Удар вышел скользящий по левому плечу, и отличная рекция, которая никогда меня не подводила сработала молниеносно - я выдал правый «хук», и мой соперник оказался на полу без движений. В комнате не было никого, и я не стал там задерживаться. Когда я вышел из–за синей двери и кончиками пальцев инстинктивно отряхнул одну ладонь о другую, то увидел как моё появление повергло в шок развязно и вызывающе державшую себя свиту, которая не допускала сомнений, что выйдет оттуда их боец. Мои ребята тоже стояли там в ожидании финала и, подхватив меня под руки, поволокли на место. Они были рады за меня, возбуждены и более всего смеялись от того, как отряхнул я ладони. Однако, Фелька сказал, что мне следует уносить ноги. Я, разумеется, настаивал на том, что никуда не пойду, потому, что я ни в чём не виноват. Но прошло не более двадцати минут, как меня повязала палангская милиция, известная покрывательством местных и жестоким отношением к чужакам.

Меня усадили в коляску милицейского мотоцикла так, чтобы не смог выскочить из неё и доставили в отделение, находившееся не более километра от «BIRUTЕ». В милиции без лишних разговоров меня бросили в обезьянник, который находился от дежурной части налево по коридору, поэтому я не видел что там происходит, мог только слышать. Время в обезьяннике тянулось долго. Там, в полумраке сидел я один. Я не знал который час. Забрали часы а также ремень, деньги и шнурки. Я слышал, как в дежурке молодой женский голос отвечал на вопросы и рассказывал, что я сзади чем то ударил по голове своего соперника и тот упал, не в силах встать, и теперь у него болит и кружится голова, и его тошнит. Потом появился, мне показалось сегодня уже где-то звучавший, мужской голос, которому было сказано написать «как всё было». Потом трудно было разобрать что говорили, заглушала громкоговорящая связь. Из обрывков разговора в дежурке и по громкой связи, мне стало понятно, что в девять утра меня отвезут в КПЗ8 в Клайпеду.

Я вытянулся на твёрдой узкой лавке, аккуратно свернул пиджак под голову и забылся зыбким сном пока меня везли на какой-то громоздкой коломбине9 на гусеничном ходу. Я сидел на броне, над орудийным стволом, рядом сидели Фелька, Илья и Павлик, из башни торчал торчал высоченный флагшток, а на нём развевалось полосатое белоголубое полотнище знамени, на котором была изображена лежащая зелёная бутыль горлышком вперёд, как жерло пушки, и надпись, гласившая «1й Еврейский Гвардейский взвод клиентов ресторана «BIRUTЕ». Мы ехали по направлению к гигантским, серебристым, на горизонте сверкающим буквам «КПЗ». Маврикий10, взгромоздившийся на флагштоке, командовал в мегафон: «Дорогу слонам султана! Примите вправо! Возьмите левее! Дорогу слонам султана!». Плотный транспортный поток послушно расступался, давая нам дорогу, и Маврикий, довольный тем, как выполняются его команды, иммитировал ржанье Буцефала. По мере приближения, буквы «КПЗ» уменьшались в размерах, и когда мы подъехали к ним, они оказались тремя буквами на вывеске над металлическими воротами. Под вывесками было: «Клайпедский Пуховый Завод». Фелька – настоящий друг заказал на этом заводе подушки, чтобы мне не так твёрдо было спать на лавке в ментовском обезьяннике. Лязгнули металлические запоры, ворота открылись, и меня подняли с лавки и выволокли в дежурную часть. Утомлённый, я под конец крепко разоспался и пробуждался медленно, с трудом.

В дежурной части мне сказали, что я должен в ножки кланяться и благодарить потерпевшего, простившего меня и забравшего своё заявление. Иначе в девять меня повезли бы в Клайпеду, и мне тюрьма. Вещи мне вернули, спросили всё ли получил, я ответил утвердительно, расписался в получении, и мы с потерпевшим вышли из участка. Денег в кошельке не оказалось - это как водится добыча ментов, я же промолчал, понимая, что не нужно, рискованно затягивать отступление. Настенные часы в дежурке показывали 8:47. На улице у выхода меня ждали ребята во главе с Фелькой, который устроил моё освобождение, заплатив двести (киностудийных) рублей. Теперь я в долгу перед Литовской киностудией. Кому достались и как распределились эти деньги? История умалчивает. «Пожмите друг другу руки и познакомьтесь!»,- предложил Фелька, и я протянул руку: «Хона.» «Ооо, какое интересное имя! Вальдас.»,- последовало вместе с рукопожатием. «Еврейское.»,- как всегда ответил я в таких случаях, и в большинстве таких случаев, энтузиазм спрашивающего мгновенно пропадал. Мне доставляло это некое злорадное удовлетворение; не то, что «ооо, какое интересное у вас имя», а то, что еврейское сводило энтузиазм на нет – реакция. Реакцию же Вальдаса я не уловил. После рукопожатия Фелька постановил: «А сейчас пойдём пить «мировую!?» Я пытался отказаться от пития мировой, но ребята меня не поддержали и просили меня перестать выёбываться.. Все вместе мы пошли в кафе «RUTA» на противоположной стороне улицы, на втором этаже. Кафе открывалось в восемь, сейчас там завтракали несколько посетителей, которые пока мы сдвигали в угол, к окну два стола и переносили стулья закончили процесс и ушли. Нас оказалось восемь человек, все с утра были голодны и накинулись на еду. Пища, как всегда в Паланге, была свежа и вкусна, но поили нас каким-то отвратительным пойлом. Надо заметить, что в те совейские годы пилось всё, что горит и всё, что тушит пожар. Стремились, конечно к лучшему, но... Мой соперник морщился, как и все мы, наконец встал из-за стола и предупредив, что скоро вернётся, ушёл.

Вальдас Казлаускас из Каунаса оказался боксёром, мастером спорта в тяжёлом весе. Профессиональный спортсмен, он крутился между Каунасом и Палангой, его в Паланге все знали, он слыл крутым мэном. Это подтвердил и Павлик Карпин – он жил в Каунасе, в центре и работал врачом в поликлиннике. Не знаю, был ли наш атлет чемпионом Литвы, но в любом случае мне безусловно повезло: возможно, если бы не алкоголь, он не потерял бы ориентацию и попал, а промазав получил встречный. Да и удар у меня был, что называется, зубодробительный, хотя и я не был трезв. Но что не укладывалось в моё разумение, зачем ему надо было писать на меня бумагу, встать в одну упряжку с ментами, или сам он был ментовской? Как рассказывала моя хебра, инициатором явилась его подруга – подавалка11 ночника, которая вызвала милицию. Приехал её брат – милицейский, меня взяли, увезли, а она дала показания, что я на протяжении вечера не давал ему прохода, цеплялся, предъявлял претензии, провоцировал. Потом, за синими дверями я сзади стукнул его по голове чем-то тяжёлым, как свидетельствовала она, хотя комната была пуста, и что-либо видеть извне могли только в потайной глазок или в замочную скважину. Это их я слышал сидя в кутузке, когда Вальдас Казлаускас в дежурке во взятом у него заявлении подтвердил слова подруги-подавалки. Фелька с Ильёй и Павликом, подняли ночью Витаса, который жил в Паланге и учился с Ильёй в Каунасском политехническом в одной группе. Они подняли с постели бывшую одноклассницу Витаса, сестра котрой работала официанткой в той же «BIRUTЕ» и вместе с нею пошли уговаривать подругу-подавалку Вальдаса, который той ночью был с ней. Такими путями совершалось моё спасение.

Вернулся Вальдас. Он принёс несколько блоков «Marlboro», пару банок камчатских крабов «СНАТКА» и бутыль шотландского виски «Тeacher`s». Это был роскошный вклад в мировую. Мы от души шутили, вдохновенно острили и рассказывали всякие нехитрые истории, пока алкоголь не возымел власть над нами. Наше сознание стало мозаичным, мы стали «мыслить иначе». Постепенно и незаметно, но всё более настойчиво мы стали предъявлять друг другу претензии, а ответы друг другу или их отсутсвие нас стали нетерпимо раздражать. Я опять чуть было не подрался с Вальдасом, но ребятам удалось нас успокоить. Когда наши возлияния закончились уже смеркалось. Мы всё-таки внешне вполне дружелюбно попрощались с Вальдасом. Он приглашал меня в гости к себе в Каунас, обещал кучу удовольствий. Наши пути-дорожки уже никогда в жизни не пересеклись, и более того – я никогда о нём в дальнейшем не слышал.

Но Паланга....!!! Паланга – Континент. Паланга – это праздник, который всегда со мной.

Примечания:

1. comme il faut1 (комильфо) – (фр.) буквально означает «как надо», «как следует», т.е. приличный, соответствующий правилам хорошего тона;
2. Mungo Jerry - британская рок-группа, образованная певцом и автором песен Рэем Дорсетом в 1969 году в Лондоне, Англия, и исполнявшая эклектичный «корневой» поп-рок с элементами рокабилли, блюза, ритм-энд-блюза, скиффла, рок-н-ролла и т.д. Восемь синглов группы входили в UK Top 40; самый известный из которых, «In the Summertime», в июне 1970 года возглавил британский хит-парад и семь недель оставался на его вершине;
3. ЗИМ (ГАЗ 12) - шестиместный шестиоконный длиннобазный большой седан, серийно производившийся на Горьковском Автомобильном Заводе (Завод имени Молотова) с 1949 по 1959 (некоторые модификации — по 1960 год). В основном он использовался как служебный автомобиль («персоналка»), предназначенный для советской, партийной и правительственной номенклатуры. В отдельных случаях продавался и в личное пользование;
4. Ромме – (Romme, Рамми) более двухсот лет считается самой популярной карточной игрой в мире, в которой принимают участие от двух до четырёх человек;
5. «Записывать пулю» - (карточн.) играть в преферанс;
6. Валайтис - Скульптор Теодорас Казимерас Валайтис (1934г.-1974г.), автор декоративных скульптур «Лаздинайский флюгер» (Вильнюс, 1973), «Цветок» (Алитус, установлена в 1981), «Жертвенник» (Вильнюс, 1973), бюста вильнюсского Гаона (Вильнюс, 1960), настенного панно в ресторане "Дайнава" и т.д., многочисленных декоративных композиций и панно;
7. Хебра (хевра) – слово попало и закрепилось в литовском, реже встречается в русском (Одесса, Львов) из иврита через идиш. Означает братство, товарищество, дружеская компания;
8. КПЗ – камеры предварительного заключения;
9. Коломбина – Этим ласковым словом называли во время войны самоходную артиллерийскую установку СУ-76. Их было изготовлено более 12000 штук. По массовости она уступала лишь танку Т-34, коих было выпущено 62 тысячи. С чьей лёгкой руки за ней закрепился этот псевдоним, сказать трудно. Вероятно машину назвал «коломбиной» не чиновник, человек военный, технарь (возможно её создатель), эстет, интеллектуал. Стало синонимом громоздкости и неповоротливости;
10. Маврикий – Говорящий учёный попугай, попугай (кличка) описанный автором в фэнтези «Чаепитие с попугаем» и в других рассказах;
11. Подавалка – официантка кафе, ресторана, прямой перевод с литовского слова «padaveja». Нередко употребляется русскоязычными Литвы.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 35
© 08.02.2018 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193591

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1