Прощай, Никсон... !


Прощай, Никсон... !

По какому поводу гуляем? На этот вопрос никто из нас ответить не мог. Был обычный четверг. Не пятница, не выходной день, не праздник... Это Света и Аня возжаждали в «Saltinelis». К ним в пару соответсвенно Юра и Фима, ну и я с Ильёй прицепом. А день выбрали будний, чтобы избежать пятнично-субботнего ажиотажа, а может статься в тот четверг вожжа под хвост попала. Никто ведь не был против, а так, чтоб спросить... Чтобы не да-да, конечно, непременно, а ну, ладно - можно. Почему бы и нет? Как оно выйдет-получится? Посмотрим! В рыбный день, в четверг вечером без сомнения можно попасть туда и неплохо провести время. День-то стоял пасмурный, дождливый, холодный для середины мая. Горожане одели куртки, плащи и даже демисезонные пальто и головные уборы.

Ресторан «Saltinelis» занимал второй этаж двухэтажного, нехитрой архитектуры (типовой проект) здания торгового центра с тем же названием в отдалённом конце жилого микрорайона «Zirmunai». «Врата» ресторана с боковой стороны здания, за углом представляли собой стеклянную в алюминиевой раме дверь в некий тамбур. Такая же дверь из тамбура налево служила входом в кулинарию, снабжаемую изысками меню ресторана. Направо подобная же дверь вела к лестнице на второй этаж, в собственно злачное заведение. И «врата» заведения, и все вокруг одинаковые многоквартирные жилые дома спального микрорайона с безлюдными тротуарами прорезавшей его улицы Zirmunu, лужи которой бороздил одинокий троллейбус, прозябали бедно, буднично и тоскливо. В пиковое время этот унылый аппендикс, замыкавшийся троллейбусным кольцом оживал - его обитатели, заполняли гастроном «Saltinelis», прежде чем разъехаться на работу и разойтись по домам после неё. В ночное время шумно разбредались посетители ресторана и ночного бара, да подъезжали предлагающие свои услуги такси. Праздник жил на втором этаже. Он просыпался вечером и куролесил до раннего утра. К услугам неугомонного любителя спиртного, поднимаясь на второй этаж, ему зазывающе открывалась барная стойка с высокими сиденьями и ряд небольших боксиков, протянувшийся вдоль ограждения лестницы. Яркая, темноволосая с синими глазами, красавица Genute господствовала за стойкой, загадочно улыбаясь посетителям, и по просьбе постоянных клиентов даже наливала им в долг. В ресторане играла живая музыка, пели известные вокалисты, наряду с концертнй деятельностью подрабатывававшие «в кабаке». Сам ресторан, большой и светлый, с подиумом и площадкой для танцев ничем особенным в убранстве, как и достоинствами кухни, в системе социалистического общепита не выделялся, но был прелюдией к посещению ночного бара-варьете. Инструментальная группа под руководством джазового саксофониста Владимира Чекасина, кордебалет, вокалисты и мастера оригинального жанра развлекали посетителей варьете концертной программой. Места туда следовало заказывать загодя. Вкусив горячительного, притупив чувство меры и обострив жажду развлечений, подгулявшие стремились в ночной бар, осаждая метрдотеля и швейцара, и вместе с прибывшими изначально туда же, создавали беспорядочную толчею у его дверей. Вот, именно эта комбинация из трёх весёлых пальцев и сподвигала людей отправляться в дальнюю окраину города в непогоду.

Иного рода ненастье неотступно довлело из года в год. Не то, чтобы непогода, климатические условия, но психологическая, духовная атмосфера была вязкой, тяжёлой и удушливой. Скованное запретами казарменного социализма, серое бытие рождало ощущение беспросветности и безысходности, мозолило глаз отовсюду. Общество было пронизано фальшью, показухой и ханжеством. Втечение четырёх лет постоянных служебных командировок мне довелось побывать во всех частях громадной страны, посетить её самые отдалённые уголки, и повсюду я сталкивался с лицемерием и двуличием, превозносимыми сомнительными достоинствами, лживыми постулатами и пустыми обещаниями. На деле всё неизменно оборачивалось неказистой пародией или полным фиаско. Взор коробила везде царившая нищета и убожество. Так жил весь обыкновенный люд этой страны, за исключением нескольких миллионных городов и столиц союзных республик, где можно было увидеть всякое, в том числе и богатство, обьяснить происхождение которого его носители, не входя в противоречие с советскими законами, вряд ли смогли бы. Всеобщее равенство в нищете оборачивалось холопством, завистью и презрением ко всему миру. Отец моего армейского друга – заслуженный путеец, железнодоржник и вообще добрый человек, читая в журнале «Вокруг Света» о погибшем на воздушном шаре воздухоплавателе и коммивояжёре, удовлетворённо и радостно воскликнул: «Прекрасно, очень правильно, хорошо, так им...!» Я остолбенел. Спросил: «Что же тут хорошего? Чему радоваться? Ведь погиб отважный человек, воздухоплаватель. У него возможно семья, престарелые родители, маленькие дети. Жаль!» «Так ведь он же коммивояжёр, сволочь!»,- был ответ.

Сообщество друзей и даже шире - люди нашего круга, мы чурались этой уравниловки и духовной казёнщины, избегали её носителей, ограждали наше общение как могли. Спасались уходом в мир книг – читали запоем, где и когда только было возможно и погружением с головой в работу. Бегством во внутреннюю эмиграцию... Эмиграция, и в буквальном смысле этого слова приняла массовый характер; целыми семьями покидали страну, оставляя работу, служебную карьеру, квартиры, имущество. Закключались фиктивные браки, фальсифицировались документы – только бы уехать. Закончившие советские вузы, платили громадные «отступные» за полученное бесплатное образование, нелегально1 продавали свои квартиры и шестисоточные садовые участки или влезали в долги, чтобы внести деньги за дипломы. И массово рвались из совка. И уезжали не по материиальным, как думало большинство неевреев - друзей, коллег и соседей, экономическим причинам, не за хорошей, богатой жизнью, но прежде всего, чтобы подальше от фальши, откровенной лжи, духовного убожества и несвободы, оставляя налаженный быт, состоявшиеся карьеры, возможно открывающиеся перспективы и положение в обществе. Те, кто надеялись, в первую очередь, на экономический успех, повернули в США. Их доля в общей массе была невелика. Мы – те, которые оставались, навсегда прощались с друзьями, близкими и родственниками без надежды вновь когда-либо увидеться. Оставались те, которые не могли уплатить за дипломы, те, которых по различным причинам и без указания оных не выпускали, и это привело к протестному движению, отказам от советского гражданства, демонстративным акциям диссидентов и отказников.

Несколько дней назад произошла трагическая акция в Каунасе, где учащийся вечерней школы девятнадцатилетний Ромас Каланта, в знак протеста против советской оккупации и русификации Литвы, выкрикивая «Laisve Lietuvai!» (Свободу Литве!) сжёг себя возле Музыкального театра на центральной улице Каунаса, у фонтана, где собиралась молодёжь. Работники и функционеры «конторы» форсировали похороны на два часа раньше, чем было запланировано, чтобы избежать скопления людей. Тогда собравшаяся у дома Ромаса толпа молодёжи двинулась на центральную улицу города — Laisves Aleja (аллею Свободы). Известия о похоронах и более чем трёхтысячном шествии, произошедшем вслед за ними, ещё днём стали известны нам в Вильнюсе. Настроение было подраненное, и возникало предчувствие, что мы, как говаривают в Одессе, накануне грандиозного шухера.

«Контора глубокого бурения»2 высунув язык рыскала по нашим домам, по рабочим и общественным местам, вынюхивая и разыскивая следы сионистких организаций и их рукововодителей, не в состоянии понять, что движение было стихийным, национальным потому, что «уже достали», и производила облавы и обыски в поисках сионистской литературы и самиздата, находя лишь учебники иврита и книги по истории евреев. То же самое происходило и среди советских немцев, потянувшихся, правда поначалу менее активно, в Западную Германию. Их массовое национальное движение началось значительно позже. Режим везде устанавливал глаза и уши. Мы все оказались под колпаком. Приходили с обыском и ко мне. В семь утра я сподобился вернуть данную мне на сутки самиздатовскую литературу. Обыск нагрянул в восемь. Повезло.

Как-то с одним из моих близких друзей мы сидели у него на кухне, попивали водочку, обсуждали вышедшие из печати новинки. Звонок в дверь прозвучал в момент, когда друг опрокидывал рюмку. Процесс прервать было никак, и неотложно требовалось хоть чуточку закусить. Отношение к "действу" было почти сакральным, и нарушить его было бы беспримерным кощунством, на которое собутыльник мой решиться не смог. Долгий звонок заставил Тамару Ивановну - маму моего визави отворить дверь. Нежданный пришелец представился Раймондасом. Райма, как звали его на факультете, будучи однокурсником приятеля на истфаке, неожиданно чудесным образом перевёлся на юридический. Внешне привлекательный, вкрадчивый, учтивый и очень осмотрительный, он говорил тихо, и в мимике читались лёгкое смущение и пугливость человека, опасающегося, что его могут невзначай услышать или намеренно подслушивают. Он бывал язвитеьным и высокомерным по отношению к людям, и чужой успех или неожиданное превосходство не вызывали в нём радости и добрения. Бывало, как бы нехотя, вбрасывал он этакие туманные провокации и словно застывал; ушки на макушке - молча следил за реакцией собеседников. Потом друг рассказывл мне, что Райма в чине капитана служил в конторе. Он всегда приходил без звонка, без предупреждения, в рабочее время, как-будто знал, что люди дома. Интересовался исключительно еврейскими друзьями и знакомыми друга и мной в том числе. Наиболее интересующие, с некой нарочитой дозой иронии вопросы Раймы были: «Какие ветры дуют?»; «Как там Муля?»; «Что Муля рассказывает?»; «Ну, где и у кого вы с Мулей побывали?». Муля – это про меня. Расплодилось множество информаторов, стукачей и провокаторов, и можно было нажить неприятности, и даже серьёзно поплатиться за неосторожное, нелояльное власти слово, обронённое за столиком в кафе или за политический анекдот.

Подобный случай однажды произошёл с нашим причтелем Ильёй. Мы работали в одной производственной группе, на одном предлриятии. Пребывая в служебной командировке в городе Караганда в Казахстане, наш друг закончил свой трудовой день и отправился в гостинницу. Там, переведя дух и ополоснувшись под душем, Илья заглянул в ресторан. Он был не прочь подкрепиться и расслабиться. В тот вечер ресторан был «под потолок» загружен совтрудящимися, за бутылочкой ожидавшими музыки и танцев и уже подготовившихся к выходному загулу. Как водится по пятницам, свободных столиков не оказалось. Наш приятель не стал пренебрегать услужливостью тамошней невзыскательной фортуны. Отбросив ложное высокомерие, не стал привередничать и, получив согласие, присоединился к незнакомым мужчинам, занимавшим вдвоём четырёхместный столик, частично пополнив таким образом недостающий комплект. Приветливые жители Караганды оказались людьми радушными, приняли Илью в свой тесный коллектив и, как сказали бы римляне «tres faciunt collegium»3 . Не могу поручиться, что они выпивали на брудершафт, но их взаимоотношения, даже и без этого выражения крайней признательности, приобрели искренний доверительный междусобой. По мере того, что они не тяготились заботой услужливого официанта, неоднократно подносившего им очередную бутылку, степень доверия нашего командировочного к радушным карагандинцам возрастала, и, возможно на пике этого роста, Илья открыл им своё кипучее возмущение советскими оккупационными властями и непреодолимое стремление к свободе Литвы. Неизвестно, получил ли протест нашего резистента поддержку и сочувствие собутыльников за рюмочкой или же напротив - отпор, и как закончилось раставание с ними. Думается, встреча прошла в тёплой дружественной атмосфере и не вызвала у Ильи конфуза. Конфуз состоялся много позже - в Вильнюсе. Бывшие исключительно приветливыми, собутыльники оказались то ли сотрудниками «конторы», то ли сознательными советскими гражданами, написавшими отношение на адрес литовского филиала, куда наш резистент был неоднократно приглашаем со многими вытекающими отсюда последствиями. Служебные командировки ему перекрыли, как и прочие передвижения, что более конкретно выяснилось поздней. Вот так-то Илья окзался под колпаком.

Однако, мы не заморачивались на повседневном совковом негативе. Мы вели свою иную, параллельную совку экзистенцию, и наше сознание весьма редко окуналось в эту лохань. Мы жили широко, разностоторонне и многогранно и дотягивались до всего, что можно было взять от жизни в тех по сути лагерных условиях, через которые физически перешагнуть не могли. Этот совковый социум, разумеется, никак не препятствовал, в отличие от Ромаса Каланты, нашему молодому здоровому и звонкому времяпрепровождению в пределах родного города, в том числе сегодня в ресторане на его окраине. Здесь мы обнаружили большую компанию знакомых, которые гуляли прощальный банкет по случаю отъезда друзей на историческую родину. Несмотря на висевший в таких случаях над компанией смог расставанья на всю оставшуюся жизнь, внешне эти сборища выглядели весело и оптимистично. Бывало шумно и задорно, с тостами за Израиль, за друзей, за «Im irce hashem, iber a yor in Jerushalaim»4 . Плач и слёзы расставанья, печаль грядущей разлуки мы увидим потом - на вокзале, в аэропорту, у последней черты в Кузнице, Чопе или Шереметьево..5. А сейчас шумная, с характерными чертами еврейской идентичности и свойственной ей соответствующей тональностью, хотя там была слышна и литовская и польская речь, братия по всей видимости раздражала молодёжь, расположившуюся за соседним столиком. Соседи, неприязненно тыча пальцами в сторону прощального банкета и что-то артикулируя, возмущённо апеллировали друг к другу, и хотя музыка их заглушала, мы могли видеть их пренебрежительное единодушие.

Кабацкий вечер колобродил в танцах и веселье, в дружеских беседах, внезапных открытиях и неожиданных признаниях, в обмене шутками, и подколками под выпивку и закуску, и, не вызывая впрочем особого упоения, подходил к концу и ничем бы не запомнился, если бы не произошедшие вслед за этим события. Можно сказать цепь событий или их последовательность, как кому будет угодно, но не увидеть глубинную порочность их генерирующего репрессивного режима, деструктивность человеческого жизненного уклада нельзя. В этой стране, в этом обществе на всём лежал полувековой слой фальши и с каждым днём всё больше нарастал. А год 1972-й – год Чёрной Водяной Крысы был ярким воплощением всей совковой мерзости. И день сегодняшний 18 мая был прославлен отнюдь не светлыми страницами российской и советской истории:

В 1820 году А. С. ПУШКИН сослан из Петербурга в Екатеринослав. АЛЕКСАНДР I писал перед этим: «Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Росиию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает…»;
В 1881 году только назначенный министром внутренних дел граф Н. П. ИГНАТЬЕВ выпустил циркуляр начальникам губерний об «искоренении крамолы»;
В 1944 году по приказу СТАЛИНА проведена ликвидация Крымской АССР и депортация крымских татар. В одну ночь — на 18 мая около 200 тыс. крымских татар вывезено из Крыма на поселение в районы Средней Азии, Приуралья и Верхнего Поволжья;
В 1954 году в казахстанском лагере Кенгир началось крупнейшее в СССР восстание заключенных, которое возглавляли осужденные по политическим статьям. Оно было подавлено через 38 дней с использованием танков.

Мы попрощались с шумной еврейской компанией, ещё недолго сидели, допивали и доедали. Время близилось к полуночи, когда зал ресторана почти опустел, и мы одни из последних встали из-за стола.

Длинной толстой рептилией вытянулась в гардероб шумящая нетерпеливая очередь, состоящая из подвыпивших больших и маленьких группировок. Желая обойти рептилию, угодить нашим дамам, избавить их от длительного ожидания, Илья - сама галантость, пошёл штурмовать швейцара, дабы ловя момент, всучить ему номерки и деньгу, несмотря на то, что мы с Юрой просили его не лезть в обход очереди. Затея нашего дамского угодника не встретила понимания у всего тела рептилии. Особенно громогласно и непримиримо проявила себя восьмёрка с упомянутого соседнего стола, состоявшая из двух молодых дам и мужской шестёрки. Их обиженные выкрики «Nа, va prakeikti zydai! Jau visa Lietuva nupirks.», «Ne driskit duot jam be eiles!»6 и угрозы в наш адрес, продолжались и после того, как Илья оставил поползновения и встал в очередь. «Vaziuokit i savo Izraeli!»6,- прощались они, спускаясь по лестнице. Мы с Ильёй недавно, на сорок градусов повысив чувство собственного достоинства, ничтоже сумняшеся, поддались на эту провокацию и крикнули вслед уходящим скандалистам чтобы подождали на улице, если уж так, мол скоро будем. Получили свои плащи и куртки и возбуждённые и оскорблённые побежали вниз, на выход.

Мы наткнулись на обидчиков в тамбуре. Вызванная их агрессивностью, реакция сработала так молниеносно, что мы с разбегу, без слов замолотили их пятёрку (две девушки с парнем ушли) руками и ногами, хотя, вполне возможно они просто пережидали дождь. Фима с Аней вышли первыми и уехали на такси. Юра, откуда ни возьмись появился в тамбуре, попал в гущу драки и единственный из нас успел схлопотать. Я вытащил его буквально из под ног и вытолкнул за входную дверь на улицу. Потасовка закончилась, и наши противники понуро поплелись наверх чистить одежду и смывать следы побоев. Появилась Света и мы пошли вниз по Zirmunu, пытаясь поймать машину. Илья жил в трёхста метрах, и когда мы посадили наших друзей в такси, я проводил его до подъезда. Прекратившвийся было холодный дождь зарядил с новой силой. Мы спрятались в подъезд, обсуждали события на работе, и я посматривал сквозь оконце, ожидая, когда ливень ослабнет, чтобы пойти домой. Вообще то уже несколько дней, как я должен быть в командировке, но у меня были кое-какие личные затеи, и откладывая поездку, я допускал формальное нарушение. Илья ещё вчера упоминал, что готовится в поездку, и когда воспользовавшись тем, что дождь прекратился, я поспешил уходить, он крикнул мне вдогонку, что скорей всего завтра вечером уедет.

Дождя больше не было, облака разнесло, и стали четко видны звёзды. Прилив волны тёплого воздуха, очищающееся небо, звёзды, растущая луна предвещали завтра погожий день. Хотя наша прибалтийская погода, особенно весной, может меняться много раз на дню. Я шёл и размышлял о разных разностях и вдруг вспомнил, что ведь междугородние командировки Илье перекрыли. Куда же это он собирался? Добрался домой пешком. От Ильи до меня было километра четыре. Дома все давно спали. Не замедлил и я. Сон сморил сразу, но спал я плохо, беспокойно и тревожно. Ощущение приближающейся скорой опасности не давало мне уснуть, и к тому же Маврикий7 будил и будоражил меня, подкреплял мои предчувстствия и призывал в немедленный побег. Я с большим трудом вставал, выходил в ночь, в ветер и ненастье на улицу и мы бежали от Шальтинелиса неведомо куда, лишь Маврикий указывал путь: «Налево, направо, теперь прямо, на вокзал нельзя - засекут, поймают...» Я не понимал зачем им меня ловить и кто эти они, которые нас ловят. Никого не было на пустынных улицах Вильнюса, в том числе в центре, где обычно бывало много людей, где кипела ночная жизнь. Маврикий призывал не останавливаться, бежать, идти, бежать, бежать на запад, скорей, быстрей. Я никакой погони не видел и недоумевал. Мы уже миновали Вильнюс. Попугай упрямо твердил, что это пока никого нет, они движутся в нашу сторону и расставляют везде заслоны, а нам надо преодолевать расстояния и преграды, приближаться, как можно ближе, к западной границе и прорываться за кордон. Географическая карта стремительно бежала под ногами, как дорожка транспортёра в метро. Неожиданно на нашем пути стали появляться оцепления. Людишки стояли в этих цепях, словно вкопанные. Они клонились во все стороны, как тростник на ветру, изгибались и качались, не сходя с места махали руками и пытались ухватить нас, но нам везло – удавалось увернуться и проскочить. Проскакивали и рвались дальше, и снова встречали такие же оцепления и заградотряды, прорывались и продолжали бег. Как можно было заметить вблизи, те людишки были Раймами. Раймы, вытянув шеи, подобно оригиналу, негромко спрашивали: «Муля, стой! Какие ветры дуют?» Другие же все были с соседнего с нами столика из ресторана «Saltinelis». Их симпатичные девушки стояли под зонтами; одной рукой придерживая зонт, другой производя захваты, а парни, оскалясь кричали: «Prakeikti zydai, jums sakes! Lietuva nupirkot - pinigu jau nebeturit!»8. Мы с Маврикием проскочили мимо зонтов. Меня обуял ужас от того, что мы без денег, мы нищие.... И что же без денег мы будем делать на западе? И я спросил Маврикия: «Действительно ли мы истратили все деньги на покупку Литвы? И если мы откупили Литву у русских, то почему убегаем? Почему бы теперь не продать Литву литовцам?» Маврикий долго хохотал. Когда он унял хохот, то сказал: «Наши литовцы люди благородные, однако нищие. Купить не потянут. Но есть выход: предложим литовцам Америки и Канады.» «Те, за океаном, скупые и жадные, как все капиталисты. Навряд ли захотят потратиться.»,- парировал я. Мы представили себе, как они ходят вокруг и прицениваются: «Таi, o kur gi Gardinas, kur Suvalkos? Na, labai brangiai! Trys kart brangiau, nei pardavem pries kara.» «Karaliauciai...»9,- пискнул кто-то вдогонку. Маврикий опять разразился хохотом. Его хохот передался мне, и мы ржали вместе до слёз, до колик в животе, потеряв бдительность и концентрацию. Мы прозевали приблизившуюся очередную цепь, и нас заарканили. Ну, тут как в советских кинофильмах: «В чём дело, товарищи? Это какая-то ошибка... Вы не имеете прва!»,- запротестовал я: «Мы путешествуем по просторам родины чудесной! Я буду жаловаться!» Маврикий запел: «Вместе всело шагать по просторам, по просторам»10. Я стал хлопать Маврикию. У него был великолепный слух и дар вокалиста, и сейчас он пел прекрасным певческим дискантом. Ну, и также, как в советских фильмах мне ответили, что я им не товарищ, а товарищ мне тамбовский волк. И сейчас я буду путешествовать с эскортом, с охраной туда, где Макар телят не пас. Под маюфес. Один из Райм вежливо сказал мне: «Ну, что, Муля? Ты любил жрать под музыку!? Теперь будешь срать под конвоем!». Маврикий гордо реял над нами и продолжал петь: «Над седой равниной моря Голда Меир11 – буревестник...». Контороуполномоченные, окружавшие меня грозились, в отсутствие мяса в магазинах, поймать его и пустить на похлёбку из чечевицы, которая для них в закромах Родины к концу ещё не подошла. Маврикий угрожал, что если начнут за ним охотиться, то он призовёт легионы империалистических крыс, полчища буржуазного воронья и тучи афрканской саранчи, которые произведут экономическую диверсию - выгрызут и склюют из амбаров остатки чечевицы и зерновых. Однако, конвой безостановочно вёл меня в своё исключительно светлое будущее, не зная ни холода, ни голода, ни сна, ни отдыха. Фанатическая увлечённость и жертвенное служение вертухаев – этих зомби на благо социалистической Родины одновременно забавляло, пугало и вызывало отчаянное желание стрелять. По пути следования я замечал праздничные торжества. На избах висели государственные флаги, транспаранты сообщали о великом всенародном празднике - Дне Пионерии - 50 летии пионерской организации имени В.И. Ленина. Пионеры, ведомые пионервожатыми, стройными рядами маршировали мимо сельпо, откуда вереницей выходили счастливые колхозники в телогрейках и кирзачах с бутылкой «коленвала»12,и все, вместе с принимавшим парад сельским начальством, вдохновенно и торжественно подпевали в унисон двум спаренным громкоговорителям, установленным на крыше автобуса, пригнанного из райцентра по случаю праздника:

«А ну, а ну, ребята, в ногу,
Шагай смелей вперёд,
Шагай смелей вперёд,
По светлым, широким дорогам
Родина к счастью идёт.»13

Всенародность и широта праздника поражали воображение. Маврикий парил над этой первобытно-общинной заскорузлостью, над почти религиозной истовостью и что-то пел, но всенародное ликование было настолько мощным, что заглушало не только песнь Маврикия, но и специфический лексикон конвоиров. Мы прошли через священный восторг сельских строителей коммунизма никем не замеченными и вышли в поля. Далеко впереди серебрилась берёзовая роща, и конвоиры договаривались между собой там, в тени рощи устроить привал. «Открой нам отчизна просторы свои, заветные чащи открой ненароком. И также как в детстве меня напои берёзовым соком, берёзоым соком.»14,- горланил наш попугай, заставляя шарахаться встречных свободомыслящих голубей, грачей и синичек. Маврикий распелся как никогда. Бывало пел он и дома, но чтобы так долго... Да и где, и с кем он усвоил такой репетуар? Может быть таким способом он хотел отвлечь от меня внимание конвоиров, нарушить их блительность, но я не видел возможности улизнуть. А мы шли и шли, берёзовая роща не приближалась, и поля быстро перешли в степь, и далее в пустыню, и наконец мираж берёзовой рощи, видневшейся издали оказался сероватым туманом и, стелящимися низко над глинистой почвой пустыни, грязнобелыми облаками, зацепившимися за крону страшного со скрежетом, треском и свистом покачивающегося одинокого дерева. Казалось, что не ветер его раскачивает, а дерево, мотая своей кроной и сучьями, как грозное чудовище головой и лапищами, поднимает ветер и колеблет небесный свод. Конвоиры в растерянности, потеряв дар речи, замерли как уродливые каменные изваяния. Они поняли, что заблудились. Это Маврикий своим пением, подобно сиренам одурманивал их и заманил в опасную ловушку. Маврикий кричал дьявольским голосом смотреть на дерево и бежать к нему. Я бежал, что есть сил, бежал без оглядки. Маврикий громогласно, как заклинание, читал выводимую чьей-то рукой мантру из огненных букв на фоне мерцающей небесной тверди:

«В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит — один во всей вселенной.»

Я узнал стихи великого поэта.

...Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.
К нему и птица не летит,
И тигр нейдет: лишь вихорь черный
На древо смерти набежит —
И мчится прочь, уже тлетворный.

Меня прошиб холодный пот, мерзкие облака лезли в волосы, под кожу, проникали в голову и эатуманивали сознание, но я всё ещё слышал голос своего любимца:

«... А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.»15

Вдруг что-то сильно укололо меня в лоб. Я вздрогнул, открыл глаза и обнаружил остро заточенный карандаш, упавший с книжной полки над головой от вибрации, вызванной свирепым неугомонным будильником. В голове был тяжёлый вязкий туман. Видать, вчера дёрнули лишнего... Я ещё сколько-то сидел в постели обдумывая то, что привиделось, и мне думалось, что это есть некое таинственное знамение. Маврикий безмятежно спал.

Дома тихо. Мама и отчим на работе, бабушка неслышно возится на кухне, тойтерьер Пупс грызёт косточку на коврике у двери и поглядывает оттуда в комнату, ожидая пробуждения Маврикия, чтобы облаять его. Так каждое утро. Вполне вероятно, Пупс его не облаивает, а приветствует, но кто ж их псов поймёт... Лай он и есть лай. Другой раз человек с тобой так поздоровается, что понимаешь – это не приветствие, это лай. Бабушка крикнула из кухни, что меня просит к телефону Илья. Илья говорил сбивчиво, торопясь, перескакивая, и только после разговора, суммируя им сказанное, сложился сценарий произошедшего. После того, как утих дождь, и я направился домой, Илья вышел из подъезда, намереваясь вернуться в ночной «Saltinelis». Время было около часа ночи, и попади туда, он мог бы провести там время до пяти утра в баре-варьете или у стойки. Но этому помешал наряд милиции и дружинников, который ни за что ни про что повязал его сразу, как только он вышел из подъезда. Он был доставлен в отделение милиции Ленинского (сегодня невозможно себе представить, что в моём городе был район с названием Ленинский) района, арестован на 15 суток и отправлен отбывать их в соответствующую каталажку. Менты, значит, появились у дома, как только я ушёл. Дежуривший в каталажке милицейский оказался знакомым нашего арестанта, с которым они вместе когда-то занимались спортом. По старой дружбе он дал Илье возможность позвонить мне и домой. Время было десять, начало одиннадцатого. Через полчаса мне позвонил отец Ильи, желая выяснить подробности, но я знал не более того.

Приведя себя в порядок и дождавшись звонка друга, который работал врачом в поликлинике, я рассказал ему о злоключениях нашего Ильи. У Лазара был свободный день, и мы решили встретиться и разведать, что-то предпринять и может быть как-то помочь. Само сообщение, его тон говорили, что Илья обескуражен. Он подчёркивал, что ничего не совершал и ни в чём не виновен. В Ленинском отделе милиции поначалу не поняли о чём мы спрашиваем, потом куда-то дежурный звонил и сказал, что да, такой был задержан за хулиганство, сопротивление органам милиции, и арестован на 15 суток. Протокола задержания, свидетельских показаний, объяснительной записки задержанного у них не оказалось, отправили, мол по дистанции. Позвонили друзьям и знакомым, посоветовались с Илюхиным отцом и решили идти в прокуратуру Ленинского района. Районным прокурором был человек по имени Миша Фарбер, а его замом Миша Кунцевич. С Кунцевичем я был давно знаком, мы занимались тяжёлой атлетикой у Сурена Арсеновича Мкртумяна в спортзале «Динамо». Бывало и водочку после тренировки попивали в дружной компании штангистов. Мы состояли в хороших, приветливых отношениях, я позвонил ему на работу, и он не отказался меня принять. Когда мы с Лазаром изложили ему цель нашего визита, он подвинул нас Фарберу. Фарбер внимательно выслушал историю взятия нашего друга у подезда своего дома, и как мы обратились ленинский райотдел. Он выслушал нашу просьбу о помощи, задал ряд уточняющих вопросов, подумал и при нас позвонил в райотдел, осведомился по нашему вопросу и долго от кого-то что-то выслушивал. Наконец Фарбер положил трубку и спросил: «Ребята, какой помощи вы от меня ждёте?» Разумеется, мы хотели разузнать подробно что да как оно там было, и вызволить невинного. «Должен вас огорчить, помочь в сложившейся ситуации не в моих силах. Мог бы, но только в момент задержания, на начальном этапе. Сейчас же этот вопрос проходит уже по другому ведомству.» Стала ясна тщетность наших благих намерений и прямолинейных скоропалительных попыток.

Мы вышли из прокуратуры раздосадованные и опустошенные. На что надеялись? У кого искали справедливость? Нам самим стало непонятно и неприятно. Мы оказались банальными глупцами. Мы апеллировали к тем, кому не верили. Прогулка по центру, чашечка кофе в кафе «Neringa» проветрили нам головы, и короткий обмен новостями и слухами со встреченными знакомыми подтвердили наши запоздалые догадки о сути происходивших событий. После Neringa. Лазар уговорил меня поехать с ним в большой мебельный магазин на улице Mindaugo. Мы посмотрели выставленные образцы мебели, и ни на чём не остановив свой выбор, не спеша вышли на площадку перед магазином. Постояли там, греясь на солнышке и перебирая варианты куда пойти. Солнце после недельного бойкота наконец-то выглянуло из укрытия, светом и теплом озаряя городской ландшафт и возгоняя кривую настроения. К нам подошли двое солидных мужчин в серых костюмах, прервав наш разговор мелькнули перед нашими носами красными книжечками и, вежливо обратясь ко мне по имени и фамилии, товарищ такой-то, предложили пройти с ними. Когда Лазар, в мою поддержку,позволил себе возмутиться, то был жёстко прерван одним, а второй добавил, чтобы убирался подобру-поздорову, не создавая себе ненужных проблем. Я узнал того из них, который "занимался" мною в здании конторы на проспекте Ленина, куда неоднократно получал повестки явиться после карагандинской страницы жизни Ильи, и где меня пытались шантажировать и склонять к сотрудничеству, и я попросил Лазара оставить меня с ними. На противоположной стороне улицы, метрах в пятидесяти находилось здание УВД (Управление Внутренних Дел) Вильнюса, куда меня и завели двое в серых костюмах. Дежурному майору, сидевшему напротив входа было приказано найти свободный или освободить на время служебный кабинет. Через несколько минут эти двое меня завели в кабинет, и к ним через полминуты присовокупился третий в тёмносером костюме. Не откладывая и ни о чём не спрашивая те двое занялись моим воспитанием, посредством психологического воздействия. Третий стал звонить на мою работу. Вежливость они оставили перед входом в УВД и эдесь, в кабинете дали волю эмоциям, не ограничивая свой словарь литературной речью, но и используя весь богатый матерный арсенал родного и ведомственного языка. Третий, завершив телефонные манипуляции, ни в чём не уступая, пришёл на подмогу товарищам. Приводить примеры здесь не имеет смысла, поскольку это не добавит изюму в предлагаемый рассказ. Но мне тогда не оставалось ничего, кроме как изображать на лице глупую улыбку, и поскольку всё было не смешно, я чувствовал её переход в натянутую гримасу. Когда наконец контороуполномоченные товарищи-сотрудники с занятых господствующих высот расстреляли свой вагиннофаллобогавдушуматочный боезапас, в кабинет вошёл зам. начальника нашего отдела Белов. Получив нагоняй за то, что его подчинённые шляются по городу в рабочее время и напутственные указания и приняв меня из их рук в свои, Белов этапировал меня на работу.

Так выяснилось, что я в установленное время не отправился в служебную командировку. После этого на работе у меня началась череда неприятностей. Несвоевременный отъезд в командировку, разумеется не поощрялся, но и не карался строго. По итогу в командировочном отчёте просто уменьшался срок и соответственно вычитались средства отпущенные авансом на поездку. И всё. Но сейчас, принуждаемые и подталкиваемые конторой через первый отдел16, начальники низшего звена, используя этот формальный повод, создавали мне некомфортную обстановку. Некомфотную обстановку госорганы в те дни и недели создали многим своим нелояльным гражданам, без предупреждения призвав их на переподготовку в армию, посадив на сутки отбывать наказания за ложные, выдуманные административные нарушения, запирая диссидентов и отказников в режимные психбольницы. Контора мобилизовала тысячи своих сотрудников, перекрыв аэропорты, железнодорожные и автовокзалы, автомобильные дороги из города. Пытавшихся выехать в Москву снимали с авиарейсов и поездов, блокировали автомобили на дорогах. Всех подпзрительных изолировали.

Прощай Никсон...! Визит президента США Ричарда Никсона в Москву начался 22 мая и закончился 30 мая 1972 года. Прощаясь, Никсон всё-таки помог Илье с семьёй и огромному количеству людей, покинуть тесный спёртый мирок громадной империи, что умом конечно не понять. Менее чем через год после визита Никсона Илья с родителями и братом уехал в Израиль. Из Литвы уехали десятки тысяч. Сотни тысяч из других республик союза уехали через несколько лет. Всего из Советского Союза уехали три четверти миллиона человек. Это явилось одним из первых факторов, предопределивших конец советской империи.

Примечания:
1. Квартиры и садовые участки в коллективных садовых товариществах были по сути государственной (муниципальной) собственностью и сдавались в наём на всю жизнь без права продажи или передачи. Обмен был возможен с разрешения городских органов власти;
2. Так называли в известной среде Комитет Государственной Безопасности, по первым буквам официального названия;
3. Латинское изречение означающее «трое составляют коллегию»;
4. Традиционная фраза, произносимая евреями диаспоры на протяжении многих веков как тост, как прощание, как мольба к господу, означающая «если позволит Б-г, через год в Иерусалиме»;
5. Железнодорожные и авиационные пограничные и таможенные переходы СССР, через которые бывшие граждане покидали совдепию, подвергаясь вымогательству, различным унизительным процедурам, неприкрытым издевательствам и глумлению со стороны госсслужащих;
6. «Ну, вот проклятые евреи! Уже всю Литву купили.»; «Не смейте давать ему без очереди», «Уезжайте в свой Израиль»;
7. Маврикий – говорящий учёный попугай (кличка) описанный автором в рассказе «Чаепитие с попугаем»;
8. «Проклятые жиды, вам кранты! Литву купили - денег у вас уже нет!»;
9. «Так, а где же Гродно, где Сувалки? Ну, очень дорого! В три раза дороже, чем мы продали до войны.» «Кёнигсберг...» ,- пискнул кто-то вдогонку.;
10. Детская песня «Вместе весело шагать.» Слова М. Матусовского, музыка В. Шаинского;
11. Шуточная фраза из анекдота, использующего строки из «Песни о буревестнике» Максима Горького, в которую вставлено имя Голды Меир. Голда Меир - политический и государственный деятель, 5-й премьер-министр Израиля, министр внутренних дел Израиля, министр иностранных дел Израиля, министр труда и социального обеспечения;
12. Дешёвый сорт водки получивший название по характерному расположению букв на этикетке, похожему на "коленвал" автомобиля;
13. Пионерская песня «Дружное наше звено» Музыка Исаака Дунаевского, слова Цезаря Солодаря;
14. Песня «Берёзовый сок» из кинофильма «Мировой парень», слова М. Матусовского, музыка В. Баснера;
15. Строки из стихотворения А.С. Пушкина «Анчар»;
16. Отделение КГБ в организациях, НИИ, прдприятиях, чаще всего, как часть отдела кадров, руководителями которого обычно назначались отставные военные.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 30
© 08.02.2018 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193587

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1