Двери


Двери

Она вызывала во мне бешеное желание. Неукротимое. Не то, чтобы была она красавицей в обычном понимании того времени, когда окружающие говорят: «Какая красавица!», - так или иначе поводя головой или сладострасно причмокнув, или же, напротив оторопев от сияния, лишь проводят взглядом. Не была она классическим образцом красоты или эллинским её типом – фигура, ножки... Она была такая, спортивного типа девчонка с короткой стрижкой, немного мальчишеским лицом таким задиристым, подзадоривающим, с искоркой глубоко посаженых синих глаз. Её всё - такое небольшое, но выпуклое, ладненькое, замшевое, светлое источало непреодолимую тягу, отключая мозги и оставляя лишь желание прильнуть губами. Порыв броситься без оглядки, мобилизовываший налившееся страстью и кровью тело, всё же не без труда подавлялся, можно сказать, полученным строгим родительским воспитанием и научением приличиям. К тому же мы не были знакомы, и, натурально, белокурая Богиня не обращала на меня – четырнадцатилетнего толстенького мальчика внимания, как бы я ни пялился на её, проходящие мимо и без промедления удаляющиеся круглые коленки. Она жила где-то в нашем околотке, но попадалась на глаза не часто; впервые промелькнула, после того, как я был изгнан с последней смены из пионерлагеря и вернулся домой на новое место жительства, куда родители переехали в моё отсутсвие. Во всяком случае не замечал среди всегда сопровождавших её парней и девчат своих знакомых. Но каждое её появление невольно, до предела натягивало тетиву, и образ бывало потом всплывал беспокоя моё воображение.

Прошло примерно года два с половиной. Я уже закончил десятилетку, подрос и повзрослел и с девушками научился обходиться более решительно. Однажды, мы с ней впервые оказались в одном замкнутом пространстве Вильнюсского кафе «Tauras», я увидел Богиню так близко, как никогда, и сердце моё зашлось... В кафе играла живая музыка, пела Люба Тихонова – очень красивая молодая особа с трагическим лицом. Улыбка как бы тенью проскальзывала на нём, подчёркивая некую роковую фатальность. Рядом с небольшим подиумом сидела Богиня в компании музыкантов за невысоким столиком, каковые были все в интерьере бежево-кофейных с серым оттенком стен с барельефами бизонов или туров, напоминающих наскальные изображения высеченные нашими первобытными предками. Она была в числе подруг Любы, с которой мы были знакомы и это обстоятельство уже само по себе сближало... В одном из перерывов я подошёл к Любе и, кивком дав ей понять свой интерес, был представлен Богине.

Музыканты потянулись к инструментам, Люба к микрофону, а я получил возможность присесть, подобраться поближе... Daina (с лит. - песня) – так звали Богиню. Была ли это моя Песня? Я не знал, но петь её хотелось... В тот вечер мне удалось танцевать с ней несколько раз. Я прижимал её к себе, она податливо прильнывала, обволакивая меня своим очарованием, и мне казалось, что я обволакиваю её, заполняя собой все мягкие её изгибы и впадины. Она завораживала меня, но не подавляла, и мне было эйфорично и легко с ней. Мне показалось, что она повзрослела, и хотя внешне ничуть не изменилась, всё же едва уловимые перемены какие-то явственно проглядывались. Что-то безвозвратно переменившееся во взгляде, и исходившая от неё внутренняя свобода утверждали женское достоинство. Посколку она была в компании музыкантов и их подруг, я ничего не предполагал, понимая, но видел, что наше, как мне показалось, обоюдоприятное знакомство не вызывало в ней отказа; скорей напротив – ожидание. Заканчивался вечер пятницы. Суббота в те далёкие годы была рабочим днём и надо было идти отдыхать и готовиться к трудовому утру. Да и пойти то было некуда. Мы жили неподалёку, на той же Petro Cvirkos1, что и кафе, и скоро я уже спал, окутанный гормональными грёзами.

В конце каждого месяца станкостроительный завод «Komunaras», на котором я работал слесарем-сборщиком, работал без выходных, чтобы, как и все советские предприятия, выбиваясь из сил выполнить производственный план. Отмашка давалась в последний день месяца, в лучшем случае, в последние минуты и секунды, т.е. в 24:00, а то и утром, и руководство сломя голову бежало к телефонам докладывать в райкомы, горкомы, главки и министерства об «успешном» выполнении. А первого числа наступившего месяца завод бывал почти пуст, несмотря на рабочий день, потому, что во первых: почти все отдыхали после ночного финиша и следовавшей после него пьянки, заканчивавшейся утром с первыми рейсами общественного транпорта, во вторых: делать было нечего и не из чего. Я не принимал участия в производственных финишных застольях-застульях-застаночьях-заверстачьях (как будет угодно) не потому, что не выпивал, но по той причине, что не переносил нестерпимую ядовитую вонь зелёных ацетоновых красок, которыми тут же, на месте из пульверизаторов производили покраску только что собранных фрезерных станков. Я пешочком отправлялся домой, благо расстояние было немногим более километра. Кроме того я учился на вечернем отделении политехнического института, и эта щтурмовщина мешала учёбе, катастрофически нехватало времени, и я был вынужден оставить занятия боксом, тем более, что известный тренер Левицкас, воспитавший многих мастеров и чемпионов, перспективы во мне не видел. Это, однако, не мешало мне участвовать в уличных и ресторанных потасовках чуть ли не ежедневно и повсеместно происходивших в Вильнюсе. Я бил слева и справа, и руками, и ногами, и чувствовал себя в драке, как рыба воде. Улица, жизнь заставляли...

Моя троюродная сестра Люся с братом Ноткой и родителями жили в старом городе на улице Kretingos1. Окна их квартиры на втором этаже выходили на улицу и смотрели прямо на костёл Sv. Mikalojaus. Пройдя холодным восскресным ноябрьским утром по запорошенным ночью улицам, я позвонил в высокие двухстворчатые деревянные двери, спустилась Люся, ещё заспанная, в халатике, отворила дверь и мы поднялись по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Там, слева от крытых белым лаком деревянных двухстворчатых дверей в их квартиру, были перила, ограждавшие невысокую узкую лесенку, заканчивавшуюся также лаковой белой одностворчатой дверью, ведшей в небольшую квартирку дяди Семёна Берзаса – папиного приятеля, земляка и однополчанина и его жены Фриды. За дверью была крошечная, проходная насквозь комнатёнка, отведённая под кухоньку, а из неё ступеньки спускались в единственную четырнадцати-пятнадцати квадратов жилую комнату, которую сразу, как только взойдешь из коридора, целиком охватывал взгляд. Когда-то и эта часть жилой площади принадлежала Семёну и Тайбе Цодиксонам и была ими отдана дяде Семёну Берзасу, когда тот прибыл в Вильнюс после войны и не имел крыши над головой.

В разрушенном войной Вильнюсе весь жилой фонд, сколько-нибудь уцелевший от бомбёжек и пожарищ, был расхватан и распределён, и нередко люди приходили на помощь новоприбывшим, своим знакомым и знакомым знакомых, помогая устроиться, делясь и столом, и кровом. Люськины папа и мама были очень добрыми тёплыми отзывчивыми людьми, и они отдали часть своей небольшой жилплощади Семёну Берзасу. Моя двоюродная тётя Тайбе (tante Taibe), Люськина мама и дядя Симен – папа - душевнейшие люди – наши родственники со стороны моего папы, единственно уцелевшие из многочисленной родни, проживавшей в местечке Obeliai до войны, меня обожали и любили, как своего. Тётя Тайбе тяжело работала, весь день на ногах, продавцом в рыбном отделе гастронома возле кинотеатра «Tevyne», а дядя Симен был одним из лучших столяров-краснодеревщиков в городе. У них дома всегда штабельком лежала какая-то древесина, столярные заготовки, пахло стружкой, клеем и лаком. Дядя Симен делал потрясающую мебель: диваны и шкафы, столы и буфеты, фанированные орехом и махагоном - эти сверкающие полированные и матовые красные и краснокоричневые бегемоты украшали дома всех знакомых, куда только ни ступала моя нога. Диван, на котором я спал, был изготовлен им, фанирован орехом, был широк и удобен, и напоминал ковчег или эллинский триер, если дизайн дополнить мачтой и парусом.

Мы с Люсей пили чай. К чаю она подала тейглах2. Тейглах это исключительное лакомство, это такая вкуснятина... Никогда и нигде не ел я тейглах вкусней тех, что делала тётя Тайбе. Сегодня она была на работе, дядя Симен отправился отвозить или собирать мебель, к заказчикам, и Нотка с утра убежал с ребятами кататься на санках. Зазвонил телефон. Люсю позвала наша бывшая одноклассница Этка, которая жила по соседству, в том же дворе, и, сказав, что скоро вернётся, Люся выскочила к ней. Делать было нечего, журналы «Szpilki», «Film», «Kobieta i Zycie»3 я уже перелистал. «Зайти, что ли к Берзасам?»,- подумал я: «Давно не видел дядю Семёна...». Какая-то возня доносилась оттуда; негромкая – она просто значила, что кто-то там есть. Крытая белым лаком двухстворчатая дверь между квартирами была лишь наглухо забита и завешена портьерой. Ею не пользовались.

Я взошёл по лесенке. Лесенка была крута, ступеньки были мелкими, и, держась левой рукой за перила, я инстиктивно взялся правой рукой за дверную ручку. Дверь распахнулась, как будто её толкнули, и даже не войдя, с верхней супеньки я увидел то, что не предназначалось для постороннего взгляда. Дядя Велвл немного отпрянул от тёти Фриды и взгляду открылась её обнажённая грудь и плечи, белизна которых и крупный розовый сосок левой груди мощно ударили в глаза, как снятые в свете юпитеров - крупным планом. Я испуганно извинился, затворил дверь и вернулся в Люськину квартиру.

Тётя Фрида работала дамским мастером в той же парикмахерской, где и моя мама. Фрида и её младшая сестра, которая с мужем и восьмилетней дочкой уехала в 1957 году в Польшу, были польскими евреями. Тётя Фрида осталась; к тому времени они уже жили с дядей Семёном и собирались узаконить свой брак. Случай свёл их у нас дома, где иногда, после работы она бывала, чтобы посудачить с мамой и бабушкой, и куда часто захаживал дядя Семён. Она была иссиня чёрной брюнеткой с чёрными глазами, её слегка волнистые волосы густой тяжёлой лавой стекали на плечи и вступали в жёстский контраст с матово-замшевой белизной гладкой кожи овального лица, увенчанного яркокрасной розой припухлых губ между прямым удлинённым носом и пикантной ямочкой подборока. Она не обладала, что называется, прекрасной фигурой, но мягкий абрис и оглушительная белизна кожи с просвечивающимися нежноголубыми жилками без какой либо видимой розоватости или пятнистости, высокая грудь и стройные ноги придавали ей особость. Порода, понимаете ли... Она вызывала во мне ассоциацию со словосочетаниями Моби Дик4 – Белый Кит. Её нельзя было назвать красавицей, красоткой, феей; этому мешали такая некая расслабленность, какое-то безразличие, временами даже как бы оттенок недовольства, которые ошибочно можно было принять за холодность, вообще манера себя держать и абсолютное отсутствие улыбки. Но иногда в её движениях, повороте головы и вдруг молниеносно брошенном взгляде возникал едва заметный огонёк, как из жерла давно спящего вулкана. Она была «вещью в себе».

Дядя Велвл, Велвке – папин земляк и одногодок был холост, жил на подъёме улицы Partizanu1 и работал в ДОСААФе5 каким–то там инструктором. Во время войны он партизанил в литовско-белорусских лесах, был разведчиком и диверсантом, неоднократно награждён, но никогда не носил ни орденов и медалей, ни орденских планок и ничего о войне не рассказывал. Он, роста невысокого, всегда носил коричневых тонов костюм, белую, коричневую или чёрную сорочку «апаш», бывало футболку под пиджак, что тогда выглядело как-то дико и неизменно коричневую обувь. Купить в те годы подобную одежду было негде; лохмотье, что лежало на прилавках советских магазинов, приличному мужчине в Вильнюсе было не к лицу, и Велвл что-то доставал на Волчьей Лапе (Vilkpedes) на базе, директором которой был бывший партизан Пирмайтис или в магазине Езерскаса на набережной, возле моста на Zverynas6, а в основном шил в ателье на углу улиц Komjaunimo1 и «Traku» у Кановича – отца знаменитого Вильнюсского писателя. В прохладное время года мягкая фетровая «Borsalino», непременно коричневая, шляпа покрывала его, зачёсанные назад тёмные прямые, напомаженные бриолином, волосы. Белки его глаз снежно сверкали исподлобья, когда он курил, и дымок обвевал его примятый, с седловинкой нос, но от него никогда, в отличие от обычных курильщиков, не воняло. Иногда он сиял олепительной белизной ироничной улыбки и был смугл, как таджик, опалённый солнцем Памира. Обращённый на соперника короткий, но пронзительный гипнотический взгляд карих с поволокою глаз, от которого могли дыбиться волосы и побежать мурашки по коже, невольно возбуждал в последнем некую вибрацию, а биллиардные шары с шиком влетали точно в лузу. Велвл и в картишки поигрывал летом в Valakampiai7, и являлся одним из главных бомбардиров пляжного футбола. И вообще был этакий жох. Когда-то давно, с папой, я несколько раз бывал у него дома, в его небольшой, но ухоженной холостяцкой квартирке. Мы заезжали к нему во двор на папиной трёхколёсной инвалидской машинке и поднимались на второй зтаж с «чёрного» хода.

Дядя Велвл зашёл к нам в понедельник вечером. Дверь отворила бабушка и он прошёл с ней на кухню, где я пил чай, вслух почитывая «Легенды и мифы Древней Греции» Н. Куна. Рядом на шесте восседал Маврикий8, внимательно слушая чтение, иногда задавая вопросы и вставляя примечания – он давно всё это знал, как отче наш. «Шалом Велвке!»,- приветствовал он и тот ответил: «Шалом Маврик!». Меня Велвл приветствовал отдельно, кивком, одновременно подняв этак брови, тем как бы обозначая немой вопрос, протянул бабушке какие-то ключи и попросил присмотреть за квартирой, пока не приедет дядя Гриша, а он завтра на три недели в Москву на семинар ДОСААФ. Он захаживал к нам часто и принимал иногда участие в преферансе; расписывание пуль которого бывало три-четыре раза в неделю. А с Маврикием они были знакомы с довоенной поры. Велвл жил в доме рядом с семейным гнездом папиных родителей, брвтьев и сестёр. После войны их дома оказались заняты местными жителями – бывшими соседями, которые «унаследовали», и оставшуюся после убийств и разграбления, часть еврейского добра. Велвл прошёл в комнаты, беседовал о чём-то с папой, а когда мама вернулась с работы, присоединилась к ним, а вслед за ней и бабушка. Я слышал как Велвл что-то рассказывал, и они что-то восклицали и все вместе хохотали. Уходя, он попрощался со мной жестом в стиле «Rotfront»9 , и его блуждающая улыбка означала: «Я знаю, что ты не болтун. Браво!»

Наконец-то пришла суббота, на работу не надо; производственный план выполнен накануне, а сегодня - 1 декабря 1962 года и можно спать сколько захочется. Встал поздно ещё и потому, что слушал ночью Джазовый Час Голоса Америки с Willis Conover10, который через вой и жужжание глушителей всё же пробивался к нам. Почти весь день я провёл в молодёжном кафе-читальне, что находилось буквально у меня за углом, на улице Liudo Giros1 , а в «народе» называлось просто «читалкой». Оно было рассадником просвещённости, эрудиции и инакомыслия; там собирались почти все друзья и знакомые, проводились различные тематические вечера и джазовые концерты, коих фанами и поклонниками мы были. Прошедший, даже без короткого посещения читалки, день, казался зазря упущенным и потерянным. В ту самую, последнюю субботу месяца в читалке никаких спецмероприятий не намечалось и я к обеду отправился домой, а ещё одна цель, движение к которой пока не было ясным, маячила и звала меня – Daina.

Маврикий, с моим приходом недовольно молчал, капризничал, кряхтел и цокал наклонив чубастую голову влево набок. Пока я обедал, потом чистил обувь, пиджак, наглаживал стрелки брюк, принимал душ и брился, наш попка молчал и мои попытки мимоходом вызвать у него хоть слово разбивались об стену молчания. Я был готов одеться и выходить из дому и уже набрался решимости, чтобы позвонить. Мужской голос в трубке ответил утвердительно и позвал Dainu. Без долгих разговоров, вопросов и возражений она охотно приняла моё приглашение пойти в кафе «Literatu Svetaine», и я несказанно радостный наконец удостоился реакции Маврикия: «Errare humanum est!” Я немедленно полез в Словарь Иностранных Слов и нашёл – латынь, «Ошибаться свойственно человеку», но время вынуждало поспешить, а не разбираться с тем, что сейчас имела ввиду капризная птица. Маврикий не любил ошибаться.

Мы встретились в вестибюле и прошли в тёмный салон. Мой выбор пал именно на это кафе. Там исполняли традиционный медленный джаз, который определнно заставлял двигаться в чувственном танце, ощущая близость женщины и может быть улавливать какой-то ответный трепет, встречную вибрацию. Мы пристроились у окна, за занавесками зимний вечер зажёг узкий серп луны, и на ветру «качаются фонарики ночные»11. С наших мест в темноте салона был хороший обзор, и квартет музыкантов задавал сближающую тональность, а полумрак вместе с фонариками над подиумом и освещением собственно столика, где небольшой светильник переключался на красный или синий свет, добавляли интима. Мы пришли раньше, чем началась музыкальная программа, чтобы занять столик на двоих; чуть позднее в в этом салоне все места будут заняты. Мы танцевали под музыку из фильма «Серенада Солнечной Долины» с Гленном Миллером, Сент Луис Блюз, Крик Любви Креола, и горячий свинг негритянского джаза катализируемый «Варцихе»12 через уши лился в нас и наполнял до краёв, сплавляя наши души в некую единую субстанцию. Мы ели там всякие вкусности, изобретённые и исскусно приготовленные из скудного советского ассортимента кулинарами этого, недавно открывшегося кафе, пили крепкий кофе, и, когда настало время его закрытия, наши головы и тела, получившие лишь начальный импульс, жаждали продолжения, невыраженного вслух желанного уединения и ласки. Я понимал, что так прекрасно и заманчиво начавшийся холодный зимний вечер не сулил мне перспектив, но что-то, мельком где-то проскочившее слово, незафиксированное и незагрузившее сознание, точило и цепляло. Дома родители, пойти некуда, в гостиницу не влезешь – трагедия нашего юношеского поколения, выразившегося поговоркой: «Есть кого, есть чем, но негде.»

Вспомнились, вроде бы не в тему, слова Маврикия о свойстве ошибаться, сказанные мне перед уходом. К чему бы это? С завистью всплыла картина любовных утех тёти Фриды и дяди Велвла. И всплыло, всплыло... , оно – то, что точило: дядя Велвл, ключи, «Partizanu», о Б-ги, благословенный Эрот13, благословенная Шочикецаль14, я спасён! Daina заметила, вдруг охватившее меня возбуждение, пришедшее на смену начавшемуся было унынию и вопросительно посмотрела, поёживаясь и втягивая светловолосую головку в коричневый мутоновый воротник. Я робко, колеблясь спросил: «А давай, Daina, пойдём на «Partizanu»? Там квартира моего знакомого.» «Давай!»,- тихо ответила Богиня. Для этого нам потребовалось заскочить ко мне, чтобы взять ключи и прихватить «что-нибудь» для приятного времяпрепровождения. На улицах скользко, по «Liudo Giros», до моего дома оставалось метров триста, и томимому нетерпением и молчанием, мне казалось долго и далеко. В коридоре я снял ключи с крючка вешалки, прихватил из книжного шкафчика возле моего лежака бутылочку трёхзвёзлочного армянского и коробку конфет, незадолго припрятанные на всякий случай. Случай подоспел и в проезжавшем мимо такси. Мы бысро доехали, пока я размышлял: если Велвл обнаружит, что кто-то посторонний бывал в его отсутствие в квартире, то сразу поймёт кто. Но я-то ведь никому ничего... И туда же...

Квартира Велвла в подъезде с улицы была на втором этаже слева. На двери цвета бордо красовался фанерный, покрытый бесцветным лаком, почтовый ящик с латунным номером 7 на лицевой дощечке, отставшей от боковых, и в щель наполовину пролезло письмо, на котором в графе «кому:» значилось Померанцу Велвелу Нахмановичу. Я втолкнул письмо вовнутрь, пристукнул по лицевой фанерке и вставил ключ в замочную скважину. Круть туда, круть сюда, круть-верть, однако ни один ключ из трёх не поворачивался. Попросив минутку подождать я пулей кинулся к чёрному ходу, и там конфуз подтвердился... Проклятье! Я схватил не те ключи. Я вернулся и, не веря своим глазам, попытался ещё раз. Смешанная и смешная волна негодования, стыда и самоиронии нахлынула на меня, я сбивчиво, как будто сызнова учась говорить, извинялся, мол, ошибочка получилась, перепутал ключи.

Совершенно не ожидая, что Daina согласится повторить попытку с ключами, мы вышли и опять удачно подвернулось такси. Стыд пожирал меня, как кипяток лёд. Жар охватил и пронизал меня, я липко вспотел, я пытался шутить, стараясь смягчить ситуацию, но шутки получались куцыми, и в целом это было смешней смешного. Дома я рассмотрел ключи, висевшие на другом крючке вешалки, повесил первую связку, сделал щедрый глоток Whisky из початой квадратной бутылки папиных запасов и побежал. Такси ждало. Молоденький таксист обсуждал с Богиней какой-то фильм, из радио тихо лилась «Песня о друге» из фильма «Путь к причалу», романтический флёр вместе с дымом сигарет окутывали салон, а я был вновь целеустремлён и полон надежд. Увы, повторная попытка оказалась столь же неудачной. Меня буквально охватил тихий ужас, я не мог повернуться, боясь встретиться с ней глазами. Я был в шоке, совершенно оцепенел. Потом долго не мог ничего вспомнить, кроме того, что долго стоял лицом к двери Велвкиной квартиры. Не помнил я ни как мы расстались с Богиней, ни как и когда попал я не домой, ни как я очутился утром в кресле у тёти Тайбе. Впоследствии она упрекала меня, что я был пьян без сознания, хотя это не было опьянением.

Я не спал и не бодрствовал полулёжа-полусидя в глубоком кресле. Я находился в прострации, и всё, что творилось вокруг меня и со мной не давало успокоиться и уснуть. Пришла тётя Фрида в прозрачном, облегающем её сооблазнительное тело, хитоне. Она остановилась в том месте, куда свозь окно во мглу комнаты падал сноп призрачных лучей прожектора, отражённых от черепицы и стен костёла и всей мощью тайфуна дула на меня ледяным дыханием, от струй которого всё покрылось инеем, а я промерзал насквозь, до самой глубокой жилки, до каменеющего от студёного ветра сердца. Из-за неё выглядывало испуганное, с вытаращенными глазами, лицо её мужа Семёна, который старался обвить правой рукой её тело, а левой, как фиговым листком, прикрыть, сокрытый пышной растительностью, влажный вожделенный лобок. Она обдувала леденящим дыханием весь мир, соловно лежащий у её ног, и с присвистом нашптывала: «Errare humanum est! Errare humanum est!” За ними, в дальнем углу Тайбиной квартиры разверзлись стены, и в недостижимой призрачной дали, под немеркнущим солнцем Эллады, как «Драгоценный легчайший цветок» тосковала Daina – Богиня Любви Шочикецаль. Знойный ветер едва долетавший из Эллады, как лёгкое тёплое дуновение, доносившее аромат и тепло богини, не давал мне промёрзнуть окончательно и оставался единственным флюидом, который не позволял угаснуть, едва теплившейся во мне, крохе энергии. Через разверзшиеся стены влетел Маврикий. Он совершил мягкую посадку на платяной шкаф, стоявший позади ледяной парочки и уселся над зеркалом полуоткрытой дверцы шикарного орехового бегемота работы дяди Симена. Умница, наш Маврикий вовремя почувствовал, что его Хонке попал в беду и, не раздумывая, совершил жертвенный перелёт через ночную зимнюю стужу, чтобы протянуть мне крыло помощи. Он, потомок пернатых из жарких стран далёких континентов, с высоты надзеркалья, оценил обстановку, его зоркий и мудрый глаз увидел тоскующую Богиню Шочикецаль в призрачной дали Эллады. Его гены напомнили ему былую тропическую вольность и высь ацтекского неба. «Встань и иди»,- скомандовал он мне и этой, не терпящей возражений фразой, индуцировал во мне возбуждение и всплеск остававшейся энергии. Я встал, словно Голем15, которому рабби Лев приказал «Встань на ноги! Иди!» и, прихватив пальто и авоську с коньяком и конфетами, лежавшими на полу возле кресла, подошёл к Маврикию. Примечательно, что я сохранил их несмотря ни на что, ибо «Geriau tevas nuo stogo, negu lasas pro sali»16, как говаривают в наших краях. Прозорливый попка, указав крылом на недостижимую даль, объявил, что надо бежать туда, пока дядя Семён, задрав хитон, покрывая поцелуями благостное благоуханное тело тёти Фриды, опускался всё ниже и ближе к «самому длрогому», и пока Фрида не повернулась, чтобы вновь обдать нас своим леденящим дыханием. Собрав все силы, я проковылял через пролом и с помощью Маврикия удерживая равновесие, по лунному лучику сошёл на заснеженную твердь. «Бежать!»,- прохрипел он, показывая крылом направление: «Аlea jacta est! Жребий брошен, как сказал Цезарь.»

Безусловно, я не мог, как мальчик Нильс из повести «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» написанной шведской писательницей Сельмой Лагерлёф, сесть на шею нашему попугаю и пересечь с ним в полёте бескрайние просторы, высоченные горы и климатические зоны. Там ведь сказка... Здесь была суровая действительность, которая исчерпывалась не только тем, что Маврикий был не настолько велик, а я недостаточно мал... Но вооружённый учениями и опытом, Маврикий рассказывал мне, что знание кабаллы, еврейской истории и древнейших преданий, почерлнутых им от собственных родителей, а также заботами мудрецов нашего рода из старинных еврейских и мавританских библиотек Толедо17, предосталяют возможность воспользоваться другими способами достижения цели – Благословенной Эллады. «Не мы учим людей, но люди нас. Но мы живём долго и накапливаем мудрость многих поколений, чтобы передавать её людям. Так повелел Всевышний.»,- говорил он. Мои, промёрзшие под ледяным дыханием тёти Фриды, суставы рук и ног, спина и шея начали отходить, отогреваться и я ускорил шаг, намереваясь до рассвета прокрасться домой, чтобы подкрепиться, взять фонарик, спички, взять денег, меховую шубку Маврикия с прорезями для крыльев и меховую же шапочку с завязками и отправиться в путь.

Наш путь в Древнюю Элладу к тоскующей Шочикецаль, согласно Маврикию, пролегал через Царство Мёртвых – Аид18 – это самый короткий путь. Я полагался во всём на друга попку, который указывал путь и направление и мы пошли, не теряя времени на улицу К. Giedrio1, где в подземельях Доминиканского костёла начиналась узкая тропинка в сторону Аида. Он рассказывал мне, что подземелья Доминианцев в Вильнюсе являются самым началом Аида – Царства Мёртвых и там в этих обширных подземных галлереях сидят во множестве окаменелые скелеты детей и взрослых, умерших от холеры и чумы и не сумевших дойти до Стикса18. Я и сам читал эти легенды старого Вильнюса и знал, что из подвальных галлерей проложены, теперь уже заваленные и заброшенные, подземные ходы по всему Вильнюсу, в гору Гедиминаса и в Тракайский замок – старую столицу и резиденцию Великих Князей. С детства, когда мне не раз приходилось проходить по Giedrio, я замечал в боковой стене Доминиканского Костёла ржавую металлическую дверь тремя ступеньками ниже тротуара и высотой меньше человеческого роста. На двери не всегда ржавел висячий замок, и однажды нам, мальчишкам близлежащих улиц, довелось заглянуть за неё. Тогда нам ещё не было необходимости пригибаться и, пройдя сквозь полутораметровую стену через узкий наклонный лаз высотой с ту же дверь, мы обнаружили громадные казематы. Там было сыро, гулко, слишком темно, и стало страшно идти дальше. Когда мы повторили экспедицию, вооружившись фонариками, нам опять продвинуться не удапось. Луч растворялся в темноте ни на что не падая и ничего не освещал.

Светало. Мы шли по Giedrio, приближась к эаветной двери, полагая, что это самый надёжный способ проникнуть в подземелье незамеченными, в обход внутренних помещений костёла и монастыря. В бытность ребёнком мне приходилось часто бывать в этом костёле, когда наша домработница Тереза брала меня с собой на службы, праздничные мессы и пышные католические процессии с иконами, статуями и хоругвями вокруг этих храмов потому, что оставь меня дома, бабушка не справилась бы со мной и младшим братом, а взяв нас двоих в костёл не справилась бы Тереза. Брат был ещё слишком мал, а я поглощённый богатством декораций, палитрой и сценами культового действа спокойно на скамейке внимал происходящему. Маврикий сидел на моём левом плече, вёл дозор окружающего пространства, и, когда мы почти поравнялись с дверью Маврикий шепнул мне на ухо: «Мент, на углу мент...». Действительно, стоявший на углу J. Garelio и Traku, милиционер направился к нам. Мы сблизились и мент козырнув: «Старшина милиции Микалюкштис.»,- сказал, что он задерживает подозрительных лиц, к коим он относит и меня, возможно причастных к ограблению гастронома «Sakalas», из которого сегодня ранним утром выкрали кур. При этом он косился на попугая, и когда я задал вопрос почему меня, он ответил потому, что кур в основном едят евреи. С последним утверждением я поспорить не мог, ибо евреи с непритворным удовольствиеь и аппетитом кур едят, это правда, но заподозрить в Маврикии курицу... Это – ну, знаете ли! Он показал пальцем на золотой магендовид19 , украшавший шею Маврикия, и я не дожидаясь вопроса выпалил, что эта птица не курица, а попугай, и где вы видели кур с магендовидами, хоть их и признали еврейской птицей, и потом мы же идём совсем с другой стороны. Я рассказал ему анекдот, в котором пожилая еврейка желая в письме за границу описать советское изобилие говорила: «Пойдёшь на базар – там за рубль слона купить можно. Но зачем мне так много мяса? Лучше я добавлю три рубля и куплю курицу.» Изобразив улыбку и поджав губы, сташина Микалюкштис сделал исчерпывающий жест ладонями в стороны и направился вниз, к Университету. Он должно быть понял, что мы здесь не при чём или, что поиздеваться не выйдет.

Старшину скрыл горбатый изгиб улицы, и мы юркнули в протестующе застонавшую дверь. Я включил фонарик, пригибаясь и прикрывая левой рукой птицу, чтобы не зацепить ею стены, боком вышел из лаза в неизведанное пространство, в котором лучу фонарика некуда было упасть. Сообразив освещать боковую стену на уровне каменного пола, чтобы не потерять ориентацию, я повернул вправо и пошёл вдоль стены. Маврикий одобрил вектор движения, он полагал его логичным; мы удалялись от внешних стен перекрёстка вглубь мрака. Стена шла не прямо, она закручивалась внутрь и вниз, а каменный пол сползал уклоном в булыжный, потом в грунтовый, как будто в безлунную ночь съехал со столбовой дороги на какой-то древний просёлочный тракт. Однако, чем дальше мы продвигались, тем теплее становился немигающий чёрный воздух Преисподней, заставивший снять с Маврикия шубку и шапочку и уложить их в котомку. Я же, промёзший до мозга костей под ледяным дыханием Фриды, казалось на всю оставшуюся жизнь, снимать зимнее пальто не спешил. Отметив, по настоянию Маврикия, в записной книжке эту дорогу как «Виа Безмороза» (название придумано мной) мы положили начало схеме пройденного пути. Вместе с теплом идти становилось всё легче, глаза привыкали к темноте и вообще мрак стал из чёрного серым, и стали постепенно, всё более отчётливо, различаться оттенки серого. "Жизнь стала лучше, жить стало веселее." Скорость движения неестественно увеличивалась по мере погружения спирали (именно в виде наклонной растянутой спирали представлялся наш путь в трёхмерном пространстве) вглубь тверди земной. Наконец мы вышли на бескрайнюю равнину, которую сколько хватало глаз заполняла жидкая серая дымка, но зоркое око Маврикия различило впереди, вдали, словно занавеской из газа размытые очертания одинокой пары. Это не могли быть какие-то злодеи, казалось нам; Маврикий утверждал, что дорога, по которой идём мы это тропа в Элизий18, на неё злодеи попасть не могут, а попадают они в Тартар18, поэтому подходят к Стиксу другим путём, а там перевозчик душ мёртвых Харон за плату в один «обол»18 соответственно переправляет их через Стикс по назначению свыше. Маврикий владел высшими таинствами кабаллы, заклинаниями, которые смогут помочь нам в достижении и особенно в выходе из Царства Мёртвых, что для простых смертных было невозможным.

Мы настигли странную пару, которая присела на большой плоский камень у вонючего болотца, окружённого полями, поросшими сорной травой и редкими чахлыми кустами. На камне газета «Комсомольская Правда», служа скатертью была сервирована разложенными в две стопочки кружками «Отдельной» колбаски, солёные огурцы на ней, нарезанные также кружочками, утопали в вытекшем из огуречных пазух рассоле, который отпаивал портрет американского астронавта Walter’а Shirra, совершившего орбитальный полёт 3 октября 1962 года на космическом корабле «Mercury8». Трапеза, как принято, неизменно дополнялась бутылочкой несравненного лимонада «Буратино». Мы познакомились. Это были комсомольские работники Лиса Алиса и Кот Базилио20 (помнится, видел их, на заводе «Komunaras», на митинге, где что-то клеймили и к чему-то призывали), которые «по зову партии по велению сердца», получив комсомольские путёвки стали первыми пионерами освоения целинных земель Царства Мёртвых. То есть, они осваивать ещё не начали, надо дойти, а в пути нужны деньги и они стали настойчиво уговаривать меня сделать взнос в интернациональный фонд подземных строителей коммунизма. Маврикий, напуганный их настойчивостью, шептал мне в ухо: «Дай, дай, чтобы отстали». Я достал кошелёк, вынул оттуда деньги, но увидев деревянные, образца 1961 года21, они отказались. С какой стати они предполагали получить от меня в другой валюте, не понимаю?. Может это была обычная провокация, но какой смысл она имела там? Когда в 1960 году у нас побывали папин дядя Рахмиэль с тётей Этель, приехавшие из Южной Африки, они предлагали оставить нам немалую сумму в фунтах и долларах, но папа и мама наотрез отказались. Зря, наверно... . Комсомльские миссионеры, узнав о цели нашего путешествия, они подняли нас насмех. Она была для них пустой, мещанской, ущербной, в ней не было революционной романтики и ожидания великих свершений. Они предложили нам принять участие в трапезе, присоединив к их ассортименту свою снедь, но олять же, Меркурий – мой ангел-хранитель, стал стучать лапкой по плечу, прощаться. Я вспомнил, как папа говорил мне, чтобы я с «этими коммуняками» не связывался, хотя сам до войны был комсомольцем, потом членом партии и, как политзаключённый сидел в тюрьме в городе Паневежис. Поэтому, развязно помахав им правой ладонью, процедив «адью» и услышав в ответ угрозу с отложенным сроком исполнения наказания: «Ладно! Мы ещё встретимся...»,- я поспешил удалиться.

Ускоряя шаг, мы двигались в направлении, указанном Маврикием. Мрачный однообразный равнинный ландщафт Преисподней менялся: поля, поросшие сорной травой и редкими чахлыми кустами переходили в горбившуюся невысокими холмами, разделяемыми ущельями и расселинами, покрытыми серыми колючками, над которыми неприкаянно носились тени умерших. Бдительный Маврикий вёл дозор и первый заметил их характерные движения, напоминающие полёты летучих мышей. Эти сообщением он вывел меня из состояния погружённости в юношеские раздумья о знакомых прелестных дамах. По его авторитетному мнению наличие этих теней, которых Харон18 по различным причинам не переправил в Царство, свидетельствовало о непосредственной близости к Стиксу. Мы шли и серость того, что можно было с сильной натяжкой, назвать воздухом стала менее густой, посветлело, иначе как бы Харон мог рассмотреть лица клиентов, и, преодолев вершину очередного холма, увидели Стикс. Отдавшись силам подземного притяжения, мы скатились с холма, и пред нами гигантская река Стикс, грязная и мутная тащила свои черные волны среди пустынной безмолвной долины. Лишь берега, покрытые жидкими тростниками да бестелесными тенями рыб в её водах, напоминали о жизни, которая эдесь начинает своё угасание. Очищенная от тростника дорожка вела к некрашенной будке, наспех сколоченной из дощечек разобранной тары, с конической крышей напоминавшей колпак Буратино. В окне будки под полукругом написанного большими заглавными буквами слова «касса» висела табличка: «Ушла... Приду!». Мы оглянулись; от будки до берега пролегал трап собранный из тех же тарных планок. Заканчивался трап недалеко, в дымке на расстоянии не больше одной аттической стадии22 в лодке различался на фоне паруса неподвижный силуэт человека с веслом. Должно быть Харон...

Наше внимание к берегу прервала загремевшая будкой кассирша в синей косынке, повязанной позади. «Не верь глазам своим! Так не бывает потому, что так не может быть никогда!»,- пронесось в голове. Она была до невозможности похожа на кассиршу гастронома "Sakalas", куда бабушка и мама посылали меня за продуктами. Мне нравилось смотреть на её симпатичное лукавое личико с ямочками на щёчках и то, как она споро стукает пальчиками по кассовому аппарату, в то время как её приоткрытая тугая грудь колышется в такт дыханию. Неоднократно видел там я и нашего дядю Велвла, он жил всего в двухстах метров от магазина, но не потому всегда безизменно крутился возле неё. Я достал кошелёк, вынул деньги, и кассирша увидев купюры сразу звстрекотала: «Если вас интересуют куры, то знайте, что сегодня ранним утром, задолго до открытия магзина их покрали, взломав служебный вход со двора.» От удивления и неожиданности у меня пересохло в горле, я глотнул слюну и сиплым голосом произнёс: «Яаа..., ми..., мне два билета на лодку до Элизияаа.»,- протягивая рубли. «Рваных не берём!»,- улыбнулась она такою улыбкой, что я моментально забыл обо всех прочих своих желаниях. Знаток древности, мифологии и эллинистического мира, Маврикий искренне удивлялся тому, что в Преисподней появились такие вещи, которых никогда не бывало, которые не описаны ни одним из античных историков, поэтов и мыслителей, и отнёс всё это на счёт шагнувшего вперёд прогресса и социализации человеческого общества. Писал же ещё в 1933 советский поэт, обгонявший время, певец Украины: «Не той тепер Миргород, Хорол-річка не та.»,- Павло Тычина. Вот и здесь...

Силуэт человека с веслом спустился из лодки на берег и, видимо, движимый желанием узнать причину столь долгой нашей задержки возле кассы, вышел из дымки и направился к нам. Мы смотрели на его приближение, ждали, что Харон подойдёт и разберётся с недоразумением. Он шёл к нам с веслом в правой руке в расстёгнутом, мятом, пуговицы оторваны, где с мясом, где торчали нитяные хвостики, когда-то цвета какао габардиновом пальто, из под которого виднелся коричневый костюм с тёмной майкой под горло. На голову его эдак с наклоном, щегольски, как у французских маки был воздет тёмный берет, декорированный сбоку круглым значком с лозунгом «Cuba - faro de America»23 на фоне мощного луча исходящего из маяка. Пока я, ослеплённый ярким светом маяка, позволявшего ему получше разглядеть клиента, жмурился и сморкался, Маврикий, которому свет не мешал, приветствовал его: «Шалом Велвке!» И я услышал: «Шалом Маврик!» О Боги! Всё смешалось в доме Облонских... Харон повернул берет, чтобы маяк меня не слепил, отложил весло в сторону и озарил меня своим свирепым, сверкнувшим белками глаз, взглядом. «Где я?»,- взглянул я на Маврикия, затем на Харона: «На семинаре ДОСААФа в Москве...?» И тут, к моему ужасу, он мне так сказал, как приговор вынес:
Der taivl zol dir nemen!
Du host gekumt bai vemen?
Ver hot geruft do dir?
Du klapst nit in di tir…24

Я поёрзал в кресле, тело затекло, однако стало жарко в пальто. Рядом лежали шубка и шапочка Маврикия, а он сам сидел над зеркалом раскрытой двери шкафа. Маврикий сегодня был задумчив и немигая молчал. Люся следила за тем, как Нотка делает уроки и читала в ноябрьском номере журнала Новый Мир повесть «Один день Ивана Денисовича». Тётя Тайбе хлопотала на кухне; ещё намедни она говорила, что будет делать тейглах, имберлах и померанцн2. Ведь скоро Ханука25... .

Вечером, на кухне я пил чай с малиной и вслух читал «Легенды и мифы Древней Греции» Н. Куна. Рядом на жерди восседал Маврикий, внимательно слушая чтение, иногда задавая вопросы и вставляя примечания – он давно всё это знал, как отче наш. Заканчивался восскресный вечер, надо идти ко сну – утром на работу.

Ключи, которые оставлял Велвл прдназначались дяде Грише, высокому красавцу- брюнету а’ля Gregory Peck26. Дядя Гриша работал директором кинотеатра «Ausra», был обаятельным мужчиной и не знал отбоя от женщин. Он устраивал перед выходными или праздниками ночные просмотры кинофильмов для друзей и близких знакомых. Его обожали все и старики, и дети. В 1965 году дядя Гриша уехал в Израиль, разбогател в Южной Африке и женился на индийской красавице с красным пятном во лбу. Ключи тогда он взял раньше меня, они были от его квартиры и находились у жившего недалеко дяди Велвла, пока сам Гриша был в отъезде.

Прошло немногим более двух лет. Я встретил нашу Богиню тёплым майским днём. Она катила перед собой коляску с двумя карапузами-близнецами, прекрасно выглядела, после родов, ничего не потеряв во внешности, а замуж Daina вышла за молоденького таксиста, с которым, ожидая меня, обсуждала какой-то фильм. «Я вспоминала тебя и совсем не обижалась, но ты пропал.»,- промелькнула в глазах насмешка. «Я тоже вспоминал тебя»,- с грустью произнёс я и про себя продолжил: «Шочикецаль». Когда приходит в голову воспоминание о том злополучном вечере, меня щемит неприятный слизкий душноватый осадок. До сегодняшнего дня. Как будто...

Примечания:

1. В тексте указаны названия улиц того времени. Их названия сегодня:
Petro Cvirkos - Islandijos, Pamenkalnio,
Kretingos - Sv. Mikalojaus,
Partizanu - Naugarduko,
Komjaunimo - Pylimo,
Liudo Giros - Vilniaus,
K. Giedrio - Sv. Ignoto;
2. Тейглах, имберлах, померанцн (мн.ч.) – еврейская кухня, сладости;
3. «Szpilki», «Film», «Kobieta i Zycie» - Польские периодические издания: сатирический еженедельник «Шпильки», еженедельник «Фильм», еженедельник «Женщина и жизнь»;
4. «Моби Дик, или Бе;лый кит» (англ. Moby-Dick, or The Whale, 1851) — основная работа, длинный роман Германа Мелвилла, произведение литературы американского романтизма;
5. ДОСААФ - Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту, добровольное самоуправляемое общественно-государственное объединение, цель которого — содействие укреплению обороноспособности страны и национальной безопасности;
6. Zverynas – Исторический жилой район Вильнюса;
7. Valakampiai (Valakupiai) – Предместье, рекреационная зона Вильнюса;
8. Маврикий – Учёный попугай, (кличка) описанный автором в рассказе «Чаепитие с попугаем»;
9. Rotfront - (приветствие) интернациональный пролетарский жест: поднятая правая рука со сжатым кулаком;
10. Willis Conower - Уиллис Кларк Коновер (младший) (англ. Willis Clark Conover; 18 декабря 1920 года — 17 мая 1996 года) — американский джазовый продюсер и радиоведущий на радио «Голос Америки», проработавший там свыше сорока лет;
11. «качаются фонарики ночные» - Из авторской песни известного питерского поэта Глеба Горбовского, которая стала блатной классикой;
12. «Варцихе» - марочный грузинский коньяк, относящийся к общей категории КВ. Его выдержка составляет 6-7 лет;
13. Эрот - греческий бог любви, которому в римской мифологии соответствуют Амур и Купидон, олицетворение любовного влечения, обеспечивающего продолжение жизни на Земле;
14. Шочикецаль - В мифологии ацтеков - богиня любви, цветов, плодородия, беременности, домашних дел, земли, игр и танцев, но в основном - богиня любви, Шочикецаль изображается в виде красивой молодой женщины. Её имя обозначает – «Драгоценный легчайший цветок»;
15. Голем - персонаж еврейской мифологии, возникшая в Праге еврейская народная легенда об искусственном человеке («големе»). Создание голема народная легенда приписывает знаменитому талмудисту и каббалисту — главному раввину Праги, Махаралю Йехуде Бен Бецалелю;
16. «Geriau tevas nuo stogo, negu lasas pro sali» - (лит.) Пусть лучше отец с крыши упадёт, чем капля мимо прольёт;
17. Тoledo - город в центральной части Испании, в исторической области Кастилия, столица страны до 1561 г. В западной части Толедо находится знаменитый еврейский квартал, вдохновивший не одного писателя романтика на написание своих бессмертных произведений;
18. Аид, Стикс, Элизий, Тартар, Харон, обол – Аид - в др.греч. мифологии бог подземного Царства Мёртвых и название самого царства. Харо;н — перевозчик душ умерших через реку Стикс в Аид за плату в один обол (по погребальному обряду находящийся у покойников под языком). Тартар – глубочайшая бездна под царством Аида. Элизий - «елисейские поля» или «долина прибытия», загробного мира где избранные герои проводят дни без печали и забот. Противопоставляется Тартару;
19. Магендовид – (идиш.) древний символ, эмблема в форме шестиконечной звезды, С XIX века Звезда Давида(Щит Давида) считается еврейским символом. Звезда Давида(Щит Давида) изображена на флаге Государства Израиль и является одним из основных его символов;
20. Лиса Алиса и Кот Базилио - персонаж сказки «Буратино» А. Н. Толстого;
21. В 1961 году проведена денежная реформа, в ходе которой были введены в обращение новые банкноты номиналом 1, 3, 5, 10, 25, 50 и 100 рублей;
22. Стадия - единица измерения расстояний в древних системах мер многих народов, введённая впервые в Вавилоне, а затем перешедшая к грекам и получившая своё греческое название. Аттическая стадия = 177,6 м;
23. «Cuba - faro de America» - Кубинский пропагандистский лозунг «Куба – маяк Америки (континента);
24. Перевод с идиш - Чёрт бы тебя побрал!
К кому пришёл теперь?
И кто тебя сюда позвал?
Ты не стучишься в дверь...;
25. Ханука - еврейский праздник, продолжающийся восемь дней, был установлен во II веке до н. э. в память об очищении Храма, освящении жертвенника и возобновлении храмовой службы Маккавеями, после разгрома и изгнания с Храмовой горы греко-сирийских войск и их еврейских союзников в 165 году до н. э.. В 1962 г. Ханука начиналась 21 декабря;
26. Gregory Peck – (Eldred Gregory Peck; 5 апреля 1916 — 12 июня 2003) — американский актёр, один из наиболее востребованных голливудских звёзд 1940-1960-х годов. Лауреат премии «Оскар» в номинации «Лучший актёр» за роль адвоката Аттикуса Финча в драме «Убить пересмешника» (1962). В 1999 году Пек занял двенадцатую строчку в списке 100 величайших киноактёров в истории по версии Американского института киноискусства.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 52
© 08.02.2018 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193560

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ











1