Cвадьба дворника


Cвадьба дворника

Свадебный кортеж тронулся от ЗАГСа и медленно приближался к нашему двору. Разгоняться то было некуда... Отдел ЗАГС на углу улиц Пилимо и Палангос был прямо напротив 9-ой школы, учениками которой были почти все детишки нашего двора, высыпавшие из дому и с нетерпением ждавшие прибытия свадебного кортежа. Это совсем недалеко; если выйти на проезжую часть и смотреть в том направлении, то видны и школа и ЗАГС. Близко, ну, совсем рядом...

Без кортежа невозможно было никак, ибо он являлся важнейшим атрибутом свадебного протокола и состоял из трёх автомобилей «Победа»1, украшенных цветами и лентами. В первой, украшенной белыми лентами, «Победе», на капоте которой сидела «коронованная» розовощёкая светловолосая кукла, располагались на заднем сиденьи молодые. Впереди, рядом с водителем, в белой рубахе и с белой бутоньеркой в петлице чёрной тройки важно восседал свадебный Сват, которого стержневой задачей были заботы об кушаньях и напитках, должных своевременно быть подаными к столу, соблюдение очерёдности и исполнение положенных свадебных церемоний, соблюдение канона и общего порядка. Второе и третье авто, декорированные цветами и разноцветными лентами, везли свидетелей, дрУжек2 и ассистентов, участвовавших в церемонии в составе свадебной свиты, и остальных сватов, каковыми бывали родители молодых, в отличие от свадебного Свата, выбиравшегося чаще всего из числа дядьёв или старших братьев жениха.

Весть о предстоящей свадьбе облетела жителей двора ранним утром, а домой её принесла моя бабушка, выходившая в магазин за свежими халами3. Бабушка рассказала эту новость за субботним завтраком, после которого родители поспешили на работу. Я, позавтракав погладил чубастую головку нашего любимца – попугая Маврикия4, поговорил с ним, покормил его с руки хлебными крошками, а уходя в школу послушал как наш красавец, тоже слышавший весть, хоть и не был знаком с новобрачными, пел Свадебную Эпиталаму5.

Родителей невесты и жениха уже небыло в числе живых: они погибли в военное лихолетье, либо от голода и болезней после войны. Они не были забыты в тостах сватами, которые старательно подготовили помещение, расставили лавки и сервировали столы покуда свадебная кавалькада объезжала Доминиканский костел и ЗАГС. В роли сватов задействовали тёток и дядьёв, делегированных деревенсим кланом. Старший брат нашего Юзика - Гэнюсь и был тем свадебным Сватом.

Он ростом на голову превосходил приземистого и широкоплечего весняка6 Юзика, большущая голова которого громоздилась на тонкой шее и была увенчана широко торчащими ушами-лопухами, и вместе с носом картошкой они не портили его открытую улыбку, редко покидавшую широкое деревенское лицо, напоминавшее кастрюлю или походившее на известного кукольного персонажа Гурвинека7 – члена Клуба Весёлых человечков. Но улыбка... «Улыбка ничего не стоит, но дорого ценится...» Д.Карнеги8. Нетрудно понять и представить себе, что брал он именно этой своей обаятельной улыбкой и невесту свою подкупил именно ею.

Молодая же, в сравнении с сорока-сорокадвухлетним женихом была таковой в прямом смысле слова, ей было с виду лет двадцать шесть – двадцать восемь, но возможно она, если вглядеться, просто сохранила первозданную свежесть и эдакой бесовской огонёк больших зелёных глаз, сочетавшихся с игривой грубоватостью её повадок и движений и никак не вязавшихся с обликом простушки, не наделённой излишней првлекательностью. Гэлька готовилась стать молодухой, прожив со своим, состоявшим в чине дворника, неугомонным Юзиком, в незарегистртрованном браке около двух лет, усердно помогая ему на равных.

Жили они предельно скромно, почти ничего не покупая в магазинах, и питались исключительно привезёнными из деревни «Рукойни» (Rukainiai9) продуктами семейного агропрома: сало, деревенские ветчинка и колбаски, картофель, лук, чеснок, белый творожный сыр и творог, яблоки и сливы – всё это было своё, вкусно и неприхотливо. Соленья и маринады, повидла и варенья, домашнее «плодвовыгодное» вино и мутноватый самогон с родины нередко дополняли и разнили их стол. Видать, копили они денежку на свадьбу; Юзик много работал, был весел и общителен и чаще всего улыбался, и казалось, что ему всегда хорошо, что он всё в жизни встречает с улыбкой.

Гэнюсь, чьими стараниями Юзик переселился с вёски в столицу и обосновался в ней, давно жил в Вильнюсе, старался выглядеть солидным мужчиной, облачался в тройки, носил на левой руке «загарек»10, правой между указательным и безымянным пальцами «тшимал»11 дорогую папиросу и частенько наведывался к Юзефу, покровительствовал ему. Соседи говорили, что Гэнюсь стоит на базаре «под галей»12, продаёт продукты семейного агропрома, любит погулять-покутить, повеселиться. Во время оно – после войны прошло пятьнадцать лет, население ещё не оправилось от послевоенной разрухи и нужды, ещё семьи жили без мужиков-кормильцев, а прилавки магазинов ломились от изобилия продуктов, которые лет через десять перешли в разряд дефицитных деликатесов, а тогда далеко не каждый мог себе позволить твердокопчёные-твердовяленые колбасы, буженину, белужий бочок, коньячок и уж тем более икорку красную и чёрную, продававшуюся на развес из больших металлических банок и туесов. Приходя к Юзефу на привычный мутноватый «сельхознапиток», Гэнюсь «когда-кикогда» приносил немного чего-нибудь этакого, они садились к небольшому квадратному столику, а их междусобойчик старательно обставляла снедью и зеленоглазым вниманием будущая жена. Гэнюсь, в свою очередь, готовился в свадебные сваты и относился к этому с большой серьёзностью и пониманием почётного долга. Надо заметить, что имена невесты и Свата всеми произносились со свойственным «тутэйшей мове» характерным гэканьем. Гэнюсь, в своём вильнюсском кругу, был шановным13 паном Хенриком (Henryk).

Свадебный "электорат", кучковавшийся у подворотни, состоял в основном из детворы, а с внешней стороны на тротуаре перед въездом толпились самые трепетно ждущие девчонки во главе с жившей в дальнем тёмном углу двора вперёдсмотрящей - высокой толстой бабой, волосы которой были заплетены в косы и уложены в причудливой венок. Немного расставив ноги, задрав венценосную голову и подбоченясь, Дануся устремляла взгляд в сторону приближающегося кортежа и была готова немедленно дать ребятне команду перекрыть въезд во двор. Для этой цели детвора у подворотни была готова, как водится, растянуть толстую бельевую верёвку, увитую луговыми цветами и листвой, и требовать выкупа.

Нарядные гости: стриженые, аккуратно причёсаные, свежевыбритые мужчины в галифе и сапогах, густо надушенные и напомаженные женщины в ситцевых и шёлковых платьях и летних туфлях не спеша, по одиночке и парами собирались у входа в жильё новобрачных, ставшее сегодня свадебными аппартаментами. Некоторые «паненки»14 выходили из расположенной справа от ворот парикмахерской, где работала моя мама, и включались в оживлённую беседу. Тёплый летний день располагал, к тому же слева и справа от двери сваты предусмотрительно поставили скамейки и две пепельницы на табуретках, использовав круглые жестяные банки из под селёдки.

Квартира Юзика находилась посередине нашего трёхэтажного дома внутри мощёного булыжником двора с «проплешинами» - грунтовыми островками без булыжника, один из которых бывало зиял лужицей у дощатой, отворявшейся наружу двери. По обе стороны двери невысоко от земли глядели во двор два двухстворчатых окна с форточками, завешенные полупрзрачными занавесками, между которыми и окном, заботами Гэльки, горшки розовой герани украшали широченные подоконники. Сразу за дверью квадратная комната совмещала кухню и гостинную, уставленную соответсвующей их назначению нехитрым скарбом и простой мебелью. С потолка свисала обычная электролампочка без абажура, освещавшая крашеные бледнорозовой побелкой стены от фриза до пола с накатом из мелких коричневых загогулин. Напротив входной двери через проём вторая комната выглядела длинной кишкой, три окна которой выходили во двор в который можно было попасть только с улицы Траку. Поставить в ней двухспальную кровать поперёк выглядело сомнительно, и легко догадаться, что спала наша парочка на матрасах, сегодня вынесенных к стене в первую комнату, прикрытых куском серой парусины, и подпёртых просиженной серой плюшевой кушеткой, между которой и окном на высоком столике громоздились керогазы, примусы, горшки и кастрюли со свадебными кушаньями. Над ними колдовали две сватьи в фартуках и, переговариваясь между собой и советчицами на кушетке, гремели металлом и керамикой кухонной утвари.

До вселения Юзика, в определённую ему квартиру, домоуправление длительное время производило в ней какой-то ремонт, который так и не закончило, переделав вход и не облагородив голую штукатурку дверного проёма, зачем-то заменило добротную дубовую дверь на теперешнюю дощатую. Вряд ли эти неудобные комнаты ещё до вселения прежних жильцов были предназначены для жилья; когда-то они использовались в качестве подсобных помещений министерством пищевой промышленности, занимавшим часть дома рядом с магазином, что снабжал наш «околоток» мукой, хлебом, макаронами и сдобой. По всей видимости министерство, когда население стало лучше и обильней питаться, перешло в более просторные помещения, покинув наш двор и подсобку, которая превратилась в грязную свалку и отхожее место для бродяг и случайных прохожих, распрстраняя своё «амбре» на прилежащие просторы. Пару светлых советских лет домоуправление с достоинством переносило жалобы местных жителей, пока наконец в дело не вмешались, ангажированные нашим хлебобулочным магазином, горпродторг и санэпидстанция. Домоупрвление под давлением инстанций было вынуждено расчистить авгиевы конюшни местного значения, и в некоторое подобие монашеской кельи была поселена семья из трёх человек. Проживая, согласно прописке, семья Зубицки, в составе супругов Арона и Златы и их сыночка Нёмы, который, пострел, без устали гонял по булыжному двору на велосипеде, постепенно улучшала свои жилищные условия: провела водопровод и канализацию, установила умывальник и оборудовала туалетную комнату с унитазом, настенные полки и вставила в дверную коробку вторую дверь, отворявшуюся вовнутрь и всякие другие необходимые мелочи, пока не настал час их отъезда.

Прожив в нашем дворе года два, Зубицки в одночасье собрались и уехали в Польшу. B те годы компетентными органами было разрешено бывшим польским поданным, в соответствии с их желанием, покинуть Советский Союз и переехать на постоянное место жительства в Польскую Народную Республику, чем не преминули воспользоваться и Зубицки, которы перед войной бежали из восточной Польши, и вкусили советского гостеприимства столь же бескрайнего, как сибирские просторы, но на крайне для них ограниченной территории. Среди уезжавших поляков и белорусов было не меньше и еврееев, которые имели дальнейшей целью отъезд на землю обетованную, чему очень даже, мягко говоря, способствовал тов. Владислав Гомулка15 - организатор антисемитской кампании в Польше. Множество людей, стремившихся вырваться из любящих объятий советского режима, не имевших ранее польского поданства почувствовали возможность и платили немалые деньги за фиктивные браки, фабрикацию документов, давали взятки за получение разрешений и уезжали. Не воспользовались правом отъезда те, кто имел дома и хозяйства, а также нищета, люмпены и безграмотный люд. Освободились десятки тысяч квартир и рабочих мест, и в очередной раз произошла ротация местного населения изменившая национальный и социальный состав Вильнюса.

Но вот, Дануся дала отмашку, дети растянули верёвку, перекрыв выезд, тут же кортеж загудев клаксонами, усиленными эхом подворотни ворвался в неё и остановился перед последним, как бы неожиданным препятствием и Данусей встретившей цветами, вышедших из машины новобрачных, которым под восторженные крики всего дворового люда и от его имени высказала на польском помпезные поздравления. Молодые приветственно помахали руками и поспешили скрыться за выходившими в подворотню дверьми в квартиру, где проживала семья Игната, происходившего из того же кпана «Рукойнев» и служившего дворником до Юзика на протяжении долгих лет. У Игната они собирались оправиться, слегка передохнуть и, собравшись с силами после утомительных процедур, предстать перед гостями. Гэнюсь, перепопясанный через правое плечо и грудь широкой зелёной лентой с орнаментом, с ассистентами и дрУжками рассыпали веером конфеты, горстями доставаемые из мешка в его руках. Дети прыгали, ловили летящие струи фонтана конфет и пряников, поднимали с земли, визжали и кричали в полном восторге. Ассистенты и Сват общались со взрослыми представителями дворового сообщества, дрУжки проследовали в квартиру Игната, приглашённые наблюдали за происходящим, покуривая на скамейках и стоя у юзиковой двери.

Тем временем заканчивались последние приготовления, сватьЯ и добровольцы из числа гостей доносили последние блюда и предметы сервировки для праздничного стола, собранного из длинных толстых досок, закреплённых на ряд козел и закрытых скатертями. Вдоль трёхоконной стены стояли скамейки из табуреток переложенных такими же досками, на правом торце два стула с высокими спинками для молодой пары и такие же скамейки с другой стороны были пока сдвинуты к стене, чтобы пропустить гостей заполняющих внутренний ряд и новобрачных.

Наконец, в предвечернем августовском зное басисто прозвенел колокол вильнюсского Кафедрального Собора, часы на башне пробили пять часов пополудни, и новобрачные, не заставив себя долго ждать, вошли под аплодисменты званных гостей и болельщиков, среди которых был и я, наблюдавших со двора сквозь отворённые двери. Молодая пара церемонно пригласила собравшихся к столу, и когда гости расселись Сват сказал вступительные слова, которые как и первый, после наполненных бокалов и стопок провозглашённый им, тост потонули среди застольного гомона. Дзеньдобрист16 поближе придвинул пюпитр, поместил на него свою кантычку17, крякнул, опрокинув стопку, предложенную одним из гостей, растянул меха и понеслась... Мужчинка, в наглухо застёгнутой коричневой рубахе, протянувший баянисту стопку, как и его супруга походили на двух воробушков, тряхнул чубом, запел и постепенно его нестройное пение, подхваченное другими, заполнило этот счастливый, надо было безусловно надеяться, незабываемый свадебный фест18. «Независимые» наблюдатели расходились. Ушёл и я.

Я отправился в соседний двор, который просматривался и имел широкий проход прямо из нашего двора. Там жили мои однокласники, которые вернулись из пионерского лагеря, находившегося в Тракай19 на озёрах, и я хотел порасспрашивать их об этом, потому, что в понедельник туда отправляли и меня на последнюю смену и в последний раз. Мне было четырнадцать, мой пионерский возраст заканчивался... Когда, наслушавшись лагерных баек, я расстался со школьными товарищами, то издали увидел движение; в нашем дворе велись хороводы и пляски, долетали сочные звуки баяна.

А свадьба, свадьба пела и плясала у дверей и окон Юзиковой квартиры, в которой свадьба пела, ела и пила. Плясали не только участники свадебного пиршества, но и соседи, и дети и, покинувшие свои лавочки старушки, которые в то время были по годам гораздо моложе теперешних. Плясал и Юзик с молодой женой и с другими женщинами и, прервав танец, остановился рядом со мной и закурил. Я воспользовался моментом, поздравил его, вручил большую оранжевую астру, украдкой сорванную с клумбы соседнего двора. Мне доводилось с ним общаться; он приветливо улыбался, эта улыбка по человечески притягивала, и у нас возникали короткие незатейливые обмены несколькими фразами. Подошла Гэлька, Юзик протянул ей мою астру, показав на меня и они оба неожиданно пригласили меня к столу.

Уж не знаю, чем я заслужил приглашение, и не сказал бы, что меня туда тянуло, чтоб хотелось пойти, но будучи весьма польщён оказанной честью полагал неприличным отказаться. Не в последнюю очередь причиной моего неотказа стало и то, что я заметил среди гостей Алдону – привлекательную особу из соседнего двора, жившую на одной лестничной площадке с моим одноклассником. Я не был застенчивым отроком, и женщины, если и приводили меня в смущение, то не настолько, чтобы мной овладела робость, парализующая начавший возрастать интерес. Природа, разве что рановато, брала своё, пробуждая либидо, и я делался определённо похотливым.

Ещё до того, как меня пригласили, я заметил Алдону в окно. Она сидела ко мне спиной, слева от неё никого, справа на торце места молодых... Я вбирал взглядом её стройную шею и плечи, за которыми я угадывал высокую ароматную грудь. Она обернулась, словно почувствовав, говорят так бывает, неожиданный вызов, мой жгучий взгляд, и наши глаза пересеклись. Это было всего лишь мгновение – но оно добавило мне огня.

Препровождённый Юзиком, к столу, я поздоровался и, спросив можно ли, не дожидаясь ответа сел на пустовавшее место слева от Алдоны. Апдона была приглашенной со стороны невесты, с которой они познакомились в больнице, где Алдона, с дипломом медучилища, работала медсестрой, и куда незадолго до свадьбы поступила санитаркой Гэлька, и оказалось, что они живут по соседству. Было очень тесно, я сидел впритык к Алдоне, плечо к плечу, и чувствовал исходившее от неё волнующее магнетическое тепло. Большой вырез слегка приоткрывал её чудесные груди, и едва видневшаяся вожделенная ложбинка между ними настолько манила, что шея вытягивалась, выдвигая вперёд голову, готовую прильнуть к ней губами. Она игриво посмеиваясь отстраняла меня: «Valgyk, Chona! Ka tu cia sau isivaizduoji?20» Меня начинала пронизывать мелкая дрожь, я что было мочи сдерживал себя не зная от чего, мне казалось, что на меня косятся и я инстинктивно принялся заглушать возбуждение едой.

Стол ломился в прямом и переносном, потому что был узок, смысле, блюда едва умещались, залезая одно на другое, благо – ничего не было жидкого. Мутноватый бимбер21 лился рекой, распространяя лёгкий запах ржаного хлеба и сивухи, разбавляя дух чеснока и копчёностей. Я всётаки почувствовал желание есть и взял налитую кем-то стопку - был тост. Алдона заметила мне не рано ли я взялся за рюмку, но не настаивала; ведь в то время в окрестных деревнях это не было редким или необычным для моего возраста. Попивали мы винишко и в школе, да и дома я втихаря прикладывался к содержимому родительского буфета. Алдонино замечание только подзадоривало меня – хотелось казаться взрослым. Раньше я не прбовал самогон, и первый глоток показался мне ужасным, но я понимал так, что такие напитки не для того, чтобы услаждать и продолжал выпивать, когда рыжий с водянистыми глазами толстяк справа сосредоточенно и молча наливал. Отсутствием аппетита меня нельзя было упрекнуть, алкоголь добавочно стимулировал, и я стал по кусочку пробовать из всего, что имелось на столе.

А на столе громоздились ароматные розовые кумпяки и малиновые полендвицы, ярко-красные киндзюки и серая пахучая вантробянка22, домашние чесночные колбаски и пирожки с лёгкими и потрохами, жареные карпы, квашеная капуста и малосольные огурчики, мочёные яблоки, кура фаршированная гречкой и сливами, свежие овощи и многое многое другое. Не скажу, что эта еда вкусней, чем кормили меня дома, но в деревенской пище есть своя прелесть. Я чуть-чуть захмелел, но Алдонино присутствие, случайные соприкосновения, которых я искал и «не ударить лицом в грязь» перед людьми держали меня «в седле». Между тем и Алдона подвыпила, стала вести себя свободней, её серые глаза блестели, припухлые губки, как яркокрасный бутон тюльпана чуть-чуть раскрылись, и мне показалось, что её внимание поглощено неким хлыщом, невесть откуда появившимся.

Я его заметил ещё во дворе, перед началом. Он пёстро одетый, в широкоплечем зелёном пиджаке, хотя стояла безветренная жара, воздух не двигался, словно застыл, ходил гоголем, покуривал, подходил то к одному то к другому, как будто был со всеми знаком и каждому со смешком или улыбочкой что-то говорил. Ему так же коротко с улыбкой отвечали, но когда он отходил сопровождали недоуменным взглядом: «Кто это? Вы его знаете?» Впрочем, взгляд был короче, чем этот немой вопрос, и люди не заостряя на нём внимания продолжали то, чем были заняты до... Он сидел по другую сторону стола, напротив меня, почти что рядом с молодожёнами, и когда подпил стал держать себя агрессивней, подходил, бесцеремонно похлопывал Юзика по плечу, и как только молодые вставали из-за стола, пытался встревать между ними, словно собирался приглашать невесту на танец. Юзик молча показывал недовольство, улыбка сходила с лица, он лёгким движением отстранял нетактичного гостя, чьё непонятное происхождение и претензии вызвали острую реакцию Свата. После корткой отповеди хлыщ занял своё место и некоторое время провёл в беседе с соседом по столу, с которым они сидели в полоборота один к другому, развлекая его не только словом но и жестом... Со стороны могло показаться, что он глухонемой, или же его собеседник, который иногда кивая, чаще молчал. За широкими плечами зелёного пиджака, как жаба на кочке, угнездилась красномордая деревенская фефёла с большим шёлковым бантом болотного цвета и что-то талдычила милицейскому седоватому капитану в белой гимнастёрке с орденскими планками. Милицейский состоял участковым уполномоченным. Фефёла сложив пальцы правой ладони и отставив большой, указывала им участковому в сторону хлыща, сидевшего к ней спиной и увлечённого своей «пантомимой». Кто-то сказал тост, зашевелились кадыки, по горлам забулькал бимбер, кричали горько!, и дав гостям заесть, дзеньдобрист растянул меха и понеслась «cicha woda brzegi rwie»23.

С первыми аккордами этой любимой вильнюсским людом песни, зелёный пиджак понёсся, и замешкавшись из-за тесноты и узости проходов опять не воремя встрял между женихом и невестой ещё и подтолкнув жениха. Невеста отпрянула и одновременно Юзик пихнул хлыща локтем в грудь. Уже и без того неуверенно державшийся на ногах зелёный пиджак полетел на Алдону, которая проявила отменную реакцию и может быть нехотя врезала ему, летящему на неё, правой рукой наотмашь. Неожиданно придя в движение от вынужденной ответной реакции и толчка проиведёного падением, Алдона опрокинула стеклянный кувшин, зацепила что-то ещё, скатерть поползла и тарелки со снедью полетели с узкого перегруженного стола. Кувшин, уцелев перевернулся, его содержимое – драгоценный бурачковый сельхознапиток выплеснулся на стол и меня обдал, сорочку и со стола на брюки, тёплым мокрым душком. Алдона тоже от него малость подмокла, но невелика бы была беда, еслиб не выполз ей на платье отряд из пёстрых жирных гусениц винегрета, окрасивший его в цвета своих боевых знамён. Она ножом снимала внезапный «десант», а я начал обтираться носовым платком, одна из сватей дала мне полотенце, промокнул ими насколько можно мокрые места. Закончив суетиться вокруг себя, я обнаружил, что Алдоны рядом нет.

В роль вступил участковый, потому что зелёный пиджак, отлетев с разбитым от удара Алдоны носом, встал и полез с кулаками на Юзика. Ну, что за свадьба без драки? Но уж тут, безо всяких танцев, встала между ними Гэлька – грудь вперёд, прикрывая своего жениха, уже мужа, и подоспел участковый, который с их помощью скрутил субчика. Оказался он никто и фамилия его никак, ни один из гостей его не опознал, никто не звал и не заметил откуда и в какой момент он приблудился. Засланный казачок...

Руки и лицо у меня также были орошены пролитым «божественным нектаром» и я пошел ополоснуть их к умывальнику, где застал меня мой младший братишка. Сквозь отворённую дверь он увидел меня и позвал, чтобы сообщить, что мама собирается идти, разыскивать меня. Условившись с ним о том, что он меня не видел и уразумев, что надо сматываться, я ушел тихо, по-английски.

В соседнем дворе ребята и девчонки сбились в кучку, сидели на ошкурованных брёвнах и в вечерних сумерках под бренчанье гитары пели «Бригантину»24, привезённую кем-то из местных корреспондентов с московского фестиваля молодёжи и студентов 1957 года. Было лето 1960 года, август и мы, после окончания восьмого класса ждавшие наступления нового учебного года. Тепло ощущалось не только в природе. Была «хрущёвская оттепель», и ветры подули инакие... Мы зачитывались публикуемыми в «Новом Мире» книгами «Люди, Годы, Жизнь» Ильи Эренбурга25, о значении которых известный публицист, лауреат множества литературных премий Александр Мелихов сказал, что эпохальный труд «Люди, годы, жизнь» прорубил «новое окно не только в Европу, но и в наше собственное непредсказуемое прошлое». От себя добавлю, что и в непредвиденное будущее... Это был восторг, это были надежды.

Я увидел в кухонном окне второго этажа мускулистую фигуру Алдоны, обтянутую сиреневого цвета спортивной маечкой. Издали она казалась мне ещё более манящей, непреодолимо влекущей. Там, за окном крутился и её муж, который работал на железной дороге машинистом поездов дальнего следования и часто бывал в пути, и вероятно только-что вернулся из рейса. Алдона в девические лета была подающей надежды метательницей диска, но видать судьба уберегла её от возможности стать мужеподобной бабой, как Нина Пономарёва26 или Тамара Пресс27 и нести славу советскому спорту.

Домой я пришёл поздно, все кроме бабушки уже спали, неслышно прокрался к постели и лёг. Мне снились бригантина и «А ну ка песню нам пропой весёлый ветер»28 и Алдона, которую я держал за талию и мы с ней уплывали в туман... А утром я уехал в лагерь, под укоризненными взглядами родителей и бабушки и реплику Маврикия: «Еr iz shiker und shtinkt vi a holtzzeger»29.

Из лагеря я вернулся на новую квартиру, в которую наша семья переехала пока я хулиганил в лагере и был исключён оттуда за плохое поведение раньше окончания смены. Одноклассники рассказали мне, что мама беседовала с ними, а также ходила к дворнику выяснять обстоятельства моего пьянства, но Юзик с Гэлькой меня не выдали, объяснив маме, что пьянства никакого не было, а лишь нехотя, нечаянно облили меня самогоном, что отчасти было правдой. Я больше в старом дворе не бывал, не видел ни Юзика, ни Гэльку, ни Алдону. Бабушка и мама с папой молчали, всё ушло, забыл это и я...

ПРИМЕЧАНИЯ:

1) «Победа» - ГАЗ-М-20, советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе в 1946—1958 годах;
2) Дружки - подружки и друзья невесты и жениха;
3) Хала - Витой белый, продолговатой формы, еврейский традиционный хлеб. Готовится из сдобного дрожжевого теста;
4) Маврикий - попугай (кличка) описанный автором в рассказе «Чаепитие с попугаем»;
5) Эпиталама - свадебная песня у греков, а также римлян, в современных брачных церемониях часто исполняется эпиталама Виндекса из оперы Антона Рубинштейна «Нерон»;
6) Весь, вёска, весняк - (местн.) село, деревня, деревенский;
7) Гурвинек - кукольный персонаж, созданный чешским театральным деятелем Йосефом Скупой в 1926 году, сын другого кукольного персонажа — Шпейбла. Один из самых популярных кукольных персонажей Чехии и Европы. Член Клуба весёлых человечков;
8) «Рукойни» - большое село в 21 км от Вильнюса;
9) Д. Карнеги - Дейл Бре;кенридж Карнеги (англ. Dale Breckenridge Carnegie, до 1922 года — Carnagey; 24 ноября 1888 — 1 ноября 1955) — американский педагог, лектор, писатель, оратор-мотиватор;
10) «загарек» - (польск. Zegarek) – часы;
11) «тшимал» - (польск. trzymac) - держать;
12) «под галей» - (от нем. Halle) - одноэтажное строение с большим внутренним неразделённым объёмом, павильон, зал, здесь крытый рынок – стоять на рынке;
13) «шановный» - (польск. shanowni) - уважаемый;
14) «паненки» - (польск. panenka) - молодая женщина;
15) Владислав Гомулка - (6 февраля 1905, Бялобжеги — 1 сентября 1982, Варшава) польский партийный и государственный деятель, генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии в 1943—1948, первый секретарь ЦК Польской объединённой рабочей партии (ПОРП) в 1956—1970;
16) Дзеньдобрист - (местн.) - свадебный музыкант;
17) Кантычка - (местн.) - тетрадь с текстами и аккордами песен;
18) Фест - в зап. Белоруссии, Польше и Литве синоним католического праздника;
19) Тракай - город, районный центр в 27 км к западу от столицы Литвы Вильнюса. В его окрестностях насчитывается 200 озёр. Тракай известен своим замком на острове между озёрами Гальве, Лука и Тоторишкес;
20) «Valgyk, Chona! Ka tu cia sau isivaizduoji?» - (литов.) Кушай, Хона! Что ты тут себе воображаешь?;
21) Бимбер - (местн.) - самогон;
22) Кумпяки, полендвицы, киндзюки - копчёные, вяленые изделия из свинины, вантробянка - из свиных потрохов;
23) «cicha woda brzegi rwie» - (польск. «Тихая вода рвёт берега»), слова Людвика Ежи Керна популярнейшей песни, исполнявшейся в оригинале, скрипачём Павлом Гофманом и оркестром Эдди Рознера;
24) «Бригантина» - песня Георгия Лепского на стихи Павла Когана, признаётся одной из первых бардовских песен. Написана в 1937 году. Песня приобрела известность на заре бардовского движения, в её честь были названы некоторые клубы самодеятельной песни, а сама она стала символом романтического направления в авторской песне. Песня стала популярной ещё до войны, однако в дальнейшем была практически забыта и вернулась только в конце 1950-х — начале 1960-х. Особенную популярность приобрела после исполнения Юрием Визбором;
25) «Люди, Годы, Жизнь» - документальный цикл Ильи Эренбурга, написанный в форме воспоминаний. Книга, в которой рассказы о наиболее значимых событиях первой половины XX века чередуются с литературными портретами деятелей отечественной и западной культуры, которую в 1960 году начали публиковать в журнале «Новый мир» на фоне непрерывной борьбы с цензурой;
26) Нина Аполлоновна Пономарёва - (урожденная Ромашкова; 27.04.1929г., - 19.08.2016г.) - советская легкоатлетка, метательница диска, восьмикратная чемпионка СССР, первая в истории СССР олимпийская чемпионка, двукратная олимпийская чемпионка, рекордсменка мира;
27) Тамара Натановна Пресс - (род. 10.05.1937г., )- советская легкоатлетка, метательница диска и толкательница ядра, трёхкратная олимпийская чемпионка, рекордсменка мира. Заслуженный мастер спорта СССР (1960). Неоднократная чемпионка Европы (3 раза в 1958 и 1962) и СССР (16 раз в 1958—1966);
28) «А ну ка песню нам пропой весёлый ветер» - «Песня о весёлом ветре» из кинофильма "Дети капитана Гранта", Композитор Исаак Дунаевский, слова Лебедева-Кумача;
29) «Еr iz shiker und shtinkt vi a holtzzeger» - (идиш) «Он пьян и воняет как дровосек», пильщики (местн.) - дровосеки нанимались вильнюсскими домохозяйками к началу осенне-зимнего сезона для распиловки и порубки дров, ходили опоясавшись двуручной пилой, за поясом которой сидели два топора, всегда бывали полупьяны и собирались на своей «стоянке» между ул. Пилимо, сквериком ул. Наугардуко и ул. Вингрю.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 28
© 08.02.2018 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193546

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1