Танька


Прошёл год моего пребывания в интернате.

Не скажу, что привыкла.
Это – как, принять должное, смириться и постепенно вживаться в новую, не особо радостную, но зато насыщенную очень яркими, незабываемыми событиями, жизнь.

За день до новогоднего утренника ко мне подошла Таня Антонова. Я у неё была подшефной.
К каждому первокласснику прикреплялся восьмиклассник. Роль шефа заключалась в заботе о младшем, в помощи ему с уроками и присмотре.
На деле это выглядело немного иначе.

- Вынесешь мне подарок к моей спальне. Буду ждать тебя там в три часа, - приказным тоном сказала Таня.

Подарок - это новогодний гостинец из сладостей: много карамельных конфет, ещё больше шоколадных, пачка вафель и печенья; иногда мандаринку положат.
И всё это я должна была отдать Таньке Антоновой.
Лишить себя радости долгожданного праздника, и возможности вдоволь наесться этих конфет…

В обычные дни в интернате их редко увидишь.

Иногда приходила к кому-нибудь из одноклассников посылка от родителей и то конфеты там были, в основном, "подушечки" или, как их ещё называли, "дунькина радость", - маленькие такие, внутри с повидлом.

Эту начинку смаковали, как можно дольше, пока не растаивала полностью во рту, а саму карамельную основу перекатывали с одной щеки на другую, растягивая, тем самым, удовольствие.

Шоколадную конфету мусолили по кругу. Вставали в кольцо и передавали её из рук в руки, облизывая с одного конца, а второй конец, держа в фантике, как бы служил мерилом. Счастливчик был тот, кому последним удавалось её запихнуть в рот.

Наступил праздник Новый Год.

Наш класс, вместе с воспитательницей, готовился к нему с особой тщательностью. Кто-то разучивал стихи; тот, у кого был голос, - пел; а кто имел хоть какие-то актёрские способности - выступал в сценках, похожих на короткие театральные постановки.
Я ничего из этого не предпочитала, не любила публичности.
Валентина Григорьевна, наша воспитательница, всегда меня упрашивала рассказать хотя бы стихотворение.

- У тебя хорошая память, учи, - и всучивала мне текст в руку.

На сцене у меня, при виде присутствующих в зале, моментально кружилась голова; лица ребят троились; я покрывалась испариной, голос мой предательски дрожал. Запиналась на половине стиха, начинала робко заново. В такие моменты хотелось провалиться от стыда: в пол, сквозь землю, ниже земли- в мантию, и да хоть во внутреннее ядро. Лишь бы не испытывать этот позор.

И вот уже все отвыступались и начинается главное действие - хоровод возле ёлки и выход Деда Мороза.

Дедом Морозом у нас обычно был Вадим Валерьевич, учитель географии.
Он был очень худеньким, и поэтому ему приходилось надевать под основной костюм ещё пару свитеров. Ватная борода постоянно сваливалась, а из-под неё высовывались жгучие чёрные усы. Во рту блестел золотой зуб. Речь его была как на уроке: растянутой, с акцентом на запоминание темы (не каждый мог усвоить за урок название всех рек Поволжья, к примеру, и для таких, он специально медленно произносил слова).

Вадим Валерьевич был самым терпимым из учителей и относился к нам по-доброму.
Никогда никого не выделял из учеников, ко всем относился одинаково.

Я не помню его раздражённым. Голос у него был мягким, вкрадчивым, он очень много шутил и называл нас - други мои. На его уроках было всегда интересно: помимо школьного материала, давал много дополнительной информации, принося из дома свои книжки и журналы.
Чёлку он смешно зачёсывал назад, на просвечивающую лысину, поправляя её каждый раз, когда она спадала.

В костюме Пьеро: в рубахе со слишком длинными рукавами, в высоком колпаке, - я выглядела грустной и меланхоличной, как персонаж самой сказки, страдающий постоянно от своих неразделённых чувств к Мальвине. Единственно, пожалуй, что отличало меня от настоящего Пьеро, так это полное безразличие к бегающей вокруг меня Ирке Панфёровой, переодетой в эту героиню, игравшей свою роль с удовольствием.

Вдобавок, страдала я от неприятного приближающегося момента, когда я должна была отдать Таньке свой сладкий подарок.
Лицо моё излучало скорбь и уныние. Эта роль подходила мне идеально, как никогда.

Настал момент раздачи подарков.

Вадим Валерьевич, сняв большую меховую перчатку, залезал в огромный мешок, усыпанный блёстками, доставал оттуда коробки конфет, в виде сундучка, и клал в вытянутые руки каждому подходившему ребёнку.
Я, неохотно, без видимой радости, приняла подарок и направилась из зала.
Антонова ждала меня у выхода, хотя уговор был встретиться в спальне.
- Пошли вниз, - полушёпотом сказала она, отворачивая от меня голову, чтобы никто не мог заподозрить её намерения.


Спускаясь по лестнице, понимая всю обреченность своего положения, но ещё рассчитывая на что-то, я обратилась к Тане.
- Можно я хотя бы три конфетки возьму?
Вместо ответа получила оплеуху по затылку и пинок в спину.
Не понимая, что творю, с огромной обидой на Антонову, я пустилась бежать вниз, перепрыгивая через две ступеньки, с подарком, прижатым к груди.
Таньке не составило большого труда настигнуть меня. Припёрла меня в угол лестничного проёма и потянулась за подарком, который я не выпускала из рук.
- Страх, дура, потеряла? - с этими словами она локтём упёрлась мне в горло, а другой рукой схватилась за подарок.
- Не отдам. Это моё, - не отступала я, хрипя от боли.
Антонова ещё сильнее потянула на себя подарок.
Началось долгое и утомительное препирательство, в результате сундучок выпал из моих рук, разорвался и оттуда высыпались конфеты.
- Что ты наделала, коза? -выругалась Танька. - собирай, а то вмажу.
Я покорно опустилась на корточки и стала собирать рассыпавшиеся конфеты.
Танька оттопырила карман, чтобы я ей туда их складывала.

Среди разбросанных конфет, я увидела самые мои любимые -" Мишка на севере". Не сдерживая свой безотчётный порыв, и не думая о последствиях, я смело, при Антоновой, развернула быстро конфету и закинула в рот.


Но вкусить шоколадного наслаждения не удалось… через некоторое время, я почувствовала сильный удар по спине танькиным кулаком.

Конфета целиком вылетела изо рта на каменный пол лестницы. Разозлённая моим сопротивлением, Танька наступила на конфету и бешено стала растирать её своей туфлёй.

Коричневые разводы от шоколада и разорванный в клочья фантик, меня привели в ярость.

Я резко вскочила и, головой своей, совершенно неосознанно, нечаянно, ударила Таньку в подбородок.
Раздался громкий крик. Танька схватилась обеими руками за лицо и, сквозь её пальцы, я увидела просачивающуюся кровь. Затем она от боли стала подпрыгивать, как жеребец. Тело её вскоре согнулось, и Танька упала на колени, продолжая стонать ещё громче.
"Язык оторвался," - подумала я, и сердце моё наполнилось страхом. Никак не ожидала увидеть Таньку в таком беспомощном состоянии.

Я нагнулась к ней, дотронулась до плеча.

- Таня, прости. Я случайно, - произнесла я, - Пошли в изолятор.

Мне казалось, что Танька больше не сможет никогда разговаривать и её выпрут из школы в другую, для глухонемых, по моей вине. Угрызения совести мои росли по мере её нарастающих воплей. Приготовилась мысленно к тому, что сейчас, когда чуть утихнет боль, она меня ударит и поэтому, на всякий случай, села от неё подальше.

Неожиданно для меня, она протянула мне свою, перепачканную в крови, руку. Я взяла её, нисколько не брезгуя, и, не спеша, под Танькины всхлипывания, мы направились к Марии Ивановне, к врачу, который работал при интернате.
Изолятор состоял из трёх комнат. Одна маленькая - кабинет врача, а две большие - спальные боксы для самих больных.

Каждый из воспитанников рвался туда попасть: не учишься; спишь, сколько хочешь; еду тебе приносят на подносе и не надо стоять в очереди у столовой, где в ожидании открытия дверей, тебя всего изомнут и отобьют ноги.

Мария Ивановна, полностью седая, в годах, женщина, при в виде Таньки, резко придала лицу серьёзность. Схватила со стола медицинские перчатки и стала проводить осмотр.

В этот момент меня, наверное, больше трясло, чем Таню. Казалось, что за такое преступление меня могут очень сильно наказать, вплоть до исключения из школы. По разговорам многих ребят, в других интернатах было хуже, чем в нашем. И поэтому я ждала вердикт врача с нетерпением.

Если бы, Мария Ивановна сказала, что с Таней всё плохо, язык ей, к примеру, надо пришивать, и срочно госпитализировать в больницу, - мне бы была "хана".

(Так мы выражались, когда пришёл конец чего-либо)

- До свадьбы доживёт – выговорила, наконец-то, Мария Ивановна, обмазывая язык пострадавшей каким-то раствором.
Танька скорчила гримасу, видимо, щипало во рту.
У меня сразу же отлегло от сердца.

- А у тебя что болит? - обратилась врач ко мне.
Я покраснела, опустила голову.
- Ничего.
- Витамины не дам. Ты ко мне уже подходила на неделе, - продолжала Мария Ивановна.
Выйдя из кабинета врача, я и Таня, направились по длинному коридору в классы, она - в свой, я - в свой.

На полпути, старшеклассница меня остановила. Я сжалась от страха, чуть прикрыв глаза.
Танька, боясь ещё за свой травмированный язык, стала что-то мычать.
Я посмотрела на неё несмело исподлобья.

Засунув руку в свой карман, Таня вытащила конфеты, протягивая их мне.

Всё ещё испытывая напряжение и чувства вины, я пролепетала:
- Спасибо, Таня, кушай сама! Я тебе на следующий год отдам весь подарок!

Она хмыкнула, мотнула головой, раскрыла мой карман на платье и высыпала туда конфеты.

Я, ещё раз поблагодарив Таньку, пустилась бежать в класс.





Рейтинг работы: 8
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 34
© 08.02.2018 Ирина Проскурина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2193535

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Раиля Иксанова       21.02.2018   10:36:03
Отзыв:   положительный
У сильного всегда бессильный виноват. ..
Дети на одинаковых условиях и еще стараются друг друга обижать.
Молодец ЛГ , что смогла постоять за себя.
Жизнь научит всему: и смелости, и трусости, и доброте...
Ирина Проскурина       21.02.2018   22:05:34

соглашусь с вами!
Александр Попов       16.02.2018   14:38:22
Отзыв:   положительный
Ирина! Вверху справа белый конвертик. Я Вам в личку бросил письмо.










1