Орден хохочущего Патрикея. 2 часть.


Орден хохочущего Патрикея. 2 часть.

11 ГЛАВА МНЕ НЕ НАДО 900. ДВА ПО ДВЕСТИ И ПЯТЬСОТ Глава впрочем и не защищает никого. Но объясняет момент.

       Ну-у-у-у! Если б человек украл велосипед , или положим мешок сухарей, то тогда и можно было бы применить к нему самые карающие меры нашего справедливого, народного гнева. А коли он украл миллион? Какие с ним разбирательства?... Пожурить его всенепременно, прилюдно.
          Нет не прилюдно. Тайно. Поставить ему на вид тайно, чтоб не возбуждать у масс желания, следовать его примеру. Чтобы навеки отбить у него всяческие поползновения охотиться за народным добром. И чтобы он до конца осознал свою никчемность, и вопреки сложившийся ситуации не имел морального права набивать свой карман в одностороннем порядке. В общем чтоб делился.
    
            «В доме Облонских был переполох», так кажется, описал сумбур в некоем доме, великий классик. Я себя к числу великих не отношу, но тоже исподволь замечу. В доме Глеба Егорыча был переполох. Вызван, сей момент был внезапным появлением друга дома, и по совместительству хозяином «Дуси», Андреем Джоновичем.
         Так как Андрей Джонович, словно член похоронной команды, приносил в дом только дурные вести, то переполох был отнюдь не радостный, а траурный. Семейство выстроилось в шеренгу, по росту, собралось было уже рассчитаться на «первый» и «второй», выдавило из глаза слезу, и посмотрев на Андре, попутно высморкавшегося в висевшую гардину, принялось с содроганием ждать летальных вестей.
          – Ну что прищурились? Накрывайте поляну. Гулять будем! Отыскался ваш пащенок. Много сил и денег вложил я в это дело, но победил. Живой он на радость вам! И коль не поскупитесь, мои соколы быстро его сюда доставят.
         Первой в обморок от таких радостных вестей, упала кошка, стоявшая в шеренге крайней справа. Видно от переизбытка радостных воспоминаний и эмоций. Потом голос подал глава семьи, и начался непродолжительный диалог.
       – А с Мишаней-то, что делать? Извиняться, поди, надо будет? Компенсации, какие-то запросит. Лечение и прочее. А мы к этому и не готовы. Извинения просить. Не говоря уже о материальной составляющей.
          –Да бросьте вы, Михаил-оленевод уже не туз в этой колоде. Он уже не отпущенец. Он во многом признался. Начиная с девятьсот пятого года. Да, да! С девятьсот пятого. Это он организовывал караваны ширпотреба по Великому шелковому пути. Это он дырявил борт легендарного «Титаника», а потом всё списали на айсберг. Это он запустил Белку со Стрелкой... Нет Белку со Стрелкой запустил, кажется, не он! Всё равно! Он во многом признался. Не сомневайтесь! У нас могут заставить муху признаться в том, что она слон. А вы о Мишане. Короче. Доставить вам отрока? Иль нет?
         – М-м-м-м, ну конечно. Но, м-м-м. Давайте завтра созвонимся. Мы обдумаем покамест. А встретимся, вы нам свои условия выдвинете. Хорошо? А мы пока радостные хлопоты организовывать будем. Ну так что? До завтра?
        Оглядев с ног до головы стоящую перед ним шеренгу, с лежащей в самом её конце кошкой, Андрей Джонович высокомерно кивнул головой, и попутно вторично высморкавшись в висящую гардину, важно выплыл прочь.
         Никогда еще Глеб Егорыч ни смотрел уходящему вслед так жалобно и нежно. И никогда, он точно это знал, никогда, никакая земная сила, ни заставят его расстаться со своими твёрдыми принципами, никогда, никому, ничего не платить. А посему распоряжения были отданы в срок и безоговорочно.
        – Так. Кошку на помойку. Нечего здесь вонять лежать. Мишку на свободу. А то этот дятел ахинеи какой-то наговорил. Воньку в розыск. Привезут как миленького. Да.. Костюм приготовь. Встреча сегодня важная, – и с ядовитой улыбкой, ядовитое послание. – Получишь ты у меня денег!
---------------------------------------------------------------------
«Как она вообще могла додуматься до такого? За какую-то железную кошку, такие бабки. Нет чтоб осчастливить заезжих хлопцев подарком, от души, от сердца. Так нет! Зелёные рубли ей вынай, по прейскуранту. Не-е-е! Ни в какие ворота не лезет эта наглость благоприобретенная. Службы всякие натравить на неё надо. Депутатов или правозащитников. Или ещё похлеще. Гринпис. Эти во все щели лезут, как тараканы. Придавят они ей её бизнес. Пустят по ветру!» – с такими новаторскими мыслями и набивал свои карманы чужим добром, небрежно раскиданным на отделившейся от всего цивилизованного мира,помойке, Зуля.
            Как только карманы, ввиду своей наполненности, отказались принимать очередную порцию, ни пойми каких, транзисторов и тиристоров, он быстрым шагом пошел прочь. По пути, непонятно за каким лядом, дернул приколоченный к пожарному щиту огнетушитель. Тем самым вызвал обрушение всей конструкции, включая сарай, где проживал управляющий свалкой. Ворота, которые эту свалку закрывали, и ведро с гудроном которое на этих воротах стояло.
        – Ну что принес? Ага. Вижу. А чего в гудроне то весь? Опять залез куда-то? Я же тебя просил любезный, выгляди почище. Ну как сейчас с тобой дела делать? Что за грохот там на помойке был? Полгорода в догадках. Может война началась, – не скрывая улыбки, и в тоже самое время очи-щая карманы Зули от радиоприборов, с ехидцей говорил Эд.
      – Огнетушитель. Сволочь! – промычал Зуля, и от негодования и обиды на противопожарные принадлежности, прищёлкнул языком.
       – Ладно, любезный! Не надо пены! Делаем дело. У нас два часа. Твои обязанности я тебе рассказал. Свои задачи я знаю без тебя. Всё, друг апачей. Вперед. Труба зовет.

          – Ай-й-й! Я-я-я-й-й-й! Я готов целовать... песок... по которому ты... бродишь ... (О том, чтобы вспомнить, что должно было происходить после поцелуев песка, и нужно ли это пляжному покрытию, запевала мозг не напрягал. Ввиду того, что ещё окромя декламации песенки был занят более совершенным делом, протиркой от пыли огурцов, бананов, и прочей игривой продукции сельхозугодий). Вот к нему-то, стремясь разрушить спокойный быт и мирное течение жизни и торговли, не горбясь и в меру пованивая гудроном, подходил улыбающийся Зуля.
      – Привет брат! Как торговля? Как жена? Как дети? А что, правда, говорят, что  острова Курильской гряды имеют в своих недрах неисчислимые запасы углеводородов? И что если Йеллустоун рванет, то на его месте произойдут сдвиги тектонических плит и Америка полностью уйдет под воду? Ну как Атлантида. А если все подписчики «Жеминь жибао» выстроятся друг за другом, то они на три километра обойдут подписчиков «Нью-Йорк таймс»? И...
         Информации и вопросов было на удивление так много, что солист забыл, что огурец который он протирал из папье-маше, дабы с годами не портился на витрине, и от негодования откусив половину, попытался его разжевать. Не получилось, что вызвало скорейшую реакцию и ответные вопросы. – А что тебе за проблема, переживать, уйдет или не уйдет. Обойдут или не обойдут? Покупаешь, покупай. Нет. Иди куда шёл. А то стал мне тут рассказывать всякое. Я ведь не лыком шит. Я стреляный воробей, и тертый калач. Я ведь могу и это... то... А то вон весь в гудроне стоит, а пальцы гнет как в смокинге. Давай говори чего надо?
           – Понимаешь, брат, проездом я здесь. На конференции. Ну, сам понимаешь ресторан, девчонки, и прочее. Поиздержался, мал-мал. Домой депешу отбил, но сам понимаешь, пока то да сё, время идёт. А мне край уезжать надо. На другую конференцию. Ну, короче деньги нужны. Немного, на билет. В один конец. Может, возьмешь? Есть у меня немного ценных приборов. С космонавтикой связанных. Даже не с космонавтикой, а рядышком. Для радиолюбителей. Кто сам  машины времени собирает. По пятьсот отдам все. Три. А?- И по окончании речи, которую сам-то и не понял, Зуля вытащил из кармана три радио транзистора, и торжественно бухнул их перед недоуменным взглядом продавца исскуственных даров природы.
       Да. По взгляду торговца было сразу и не определить кто же здесь дурак. То ли он, внезапно- вспомнивший, зачем и когда надо целовать песок, то ли пассажир, стоявший по ту сторону прилавка, и пытавшийся впарить пёс знает чего. Но определятся, как то было надо. – Куда они мне? Не люблю я радио собирать. Тем более машины времени. Ты чего дикий? Ладно, я понимаю, золото. Ну платина на худой конец. А это то что? Принесу домой, выну и скажу. Вот купил не пойми чего. Жрите. Вспоминайте папку. Не-е-е! Иди. Вон бабка пирогами торгует. Предложи ей. Может, она тебе за них корзинку понюхать даст. Во идиот!
        – Ну ладно. За налик брать не хочешь. В этом ты прав. Возьми хоть на реализацию. Чего тебе стоит. Поставь вон рядом с бананом. Пусть стоят. Может и купит кто. А я потом зайду. Попозжей. А?
         – Ладно. Оставляй. Пятьсот говоришь. Во придурок! – и поглядев с усмешкой вслед удаляющемуся Зули, сладостно покрутил пальцем у лба, и с удивлением заметил что опять позабыл, зачем надо целовать песок. Нарезав круг по рынку, где проворные  продавцы с профессиональной наглостью обвешивали и обсчитывали добропорядочных обывателей и гостей городка, Адриян вышел к Эдварду, мирно сидевшему за магазином на ящиках.
        – Чем порадуешь, друг красно-рыжих, тьфу, краснокожих.?
        – Всё отдал. Как на рынок зайдешь, вправо ларь. Там всё из пластмассы кажется. Продавец чернявый такой. Не наш. Как и говорили. Отдал на реализацию. По пятьсот. Деньги то у нас есть выкупать их? Ой, попадем мы! Ой, попадем!
       – Всё! Сиди здесь и не дрыгайся! А то взвыл. Можно подумать мы твои средства терять будем. Пошел я. Жди с победой. Верю!

       –Ай-й-й-й-я-я-я, я-я-й-й-й! Я готов целовать песок... по которому... ты-ы... Тьфу! Забыл!
       – Привет уважаемый. Как торговля? О-о-о! Какие прекрасные фрукты. Вижу. Свежак. Откуда привоз? Никак из солнечной Гренландии? Только там я видел такие сорта. Морозостойкие, и неподдающиеся гниению. Их только мухи иногда засиживают. Да солнце вид товарный портит. Вы их в тени держите. А то не дай Боже, попортятся. В накладе будете.
       – Да вы сюда и не смотрите. Здесь не настоящие. Здесь для витрины. Что повыбираете, я вам там насыплю и обвешу, – и продавец махнул рукой, не пойми в какую, сторону. Эдвард в ответ кивнул головой и пристально стал разглядывать, витрину ища, именно то, что ему было нужно. На десятой минуте поиска он стал сомневаться в правдивости информации предоставленной ему Зулей, и даже уже почти убедил себя в этом, как за какой-то мохнатой ягодой обнаружил цель своего поиска. Вот тут его уже никто остановить не мог. Вернее не его, а его эмоции. Станиславский отдыхал.
        – Постой, постой. Брат это что? Дай это сюда. Где ты это взял. Ой, мама. Да неужели. Да ну. Быть не может. Во пруха! Да я... Ох ты повезло! Продаёшь? Ну, давай же. Ох ты. Мать моя женщина.
           При этих словах Гасан вспомнил всю песню. И не только песню про песок, по которому бродят. Он вспомнил еще три песни. «Взвейтесь кострами», «Гуадеамус», и «Нежность» Марка Фрадкина. – Продаю. Забирай! По штуке отдам. От сердца отрываю. Не продал бы. Да детям ботинки в школу купить надо.
        Эдвард залез в карман, достал три бумаги, протянул их торговцу, получил транзисторы и спросил. – А больше нету? Всего три? Плохо. Ой как плохо! Я штук сто взял бы. Сходу. Ты просто не представляешь, что это за ценная вещь в тех работах, какими я занимаюсь. Если у тебя появится возможность ещё где-нибудь их раздобыть, ты мне обязательно сообщи. Я сразу штук двести возьму. По два косаря. Нет по три. Триста штук. Неужели нету. Ты посмотри дома. Я подойду вечером. Четыреста штук. По три. Опа. Сильный кэш.    Я вечером – у тебя. Дать наверное предоплату? Нет. Вижу не надо. Ну ладно я пошел. Давай.- Облегчив свои карманы, и утяжелив и так полузагруженный ум растерявшегося торговца дивными продуктами, Эдвард растворился в толпе, оставив после себя счастливые впечатления, сдобренные хрустящими купюрами.

       – Вижу, продал всё? – раздался счастливый возглас внезапно появившегося, как чёрта из табакерки и пахнущего гудроном Зули.
      – Да, – ответил продавец искусственных яблок, – еле-еле спихнул по четыреста. Может пододвинешься на сотню? Мне ж тоже чего-то наварить надо. А я за это ещё у тебя приму партию. Пусть лежит. Есть не просит. Или может, и нет, у тебя ничего? Покричал просто?
        – Да есть еще маленько.
        – Ну, сколько маленько? Сто? Двести? Одна? Две?
        – Ну, с собой есть штук сто, но видишь ли дело в чём. Я на билет деньги нашел уже. Друга встретил здесь. Он дал. Потом пришлю ему. Поезд у меня через двадцать минут. Поэтому на реализацию не отдам тебе ничего. Домой с собой заберу. Они у меня там влет по семьсот уйдут. Так что давай брат. Приятно было с тобой дело иметь.
         – Не-не-не! Ты подожди, дорогой. Куда ты с ними поедешь? А вдруг по дороге уворуют? И что? Оставляй у меня. Адрес оставь свой или друга назови своего, я ему отдам.
          – Нет! Всё! Давай брат руку. Приятный ты человек. Жаль, что уезжаю. Посидели б, песни попели, водки попили. Поехал я. Давай брат…
         – Да куда ты поехал? Подожди. Хорошо! Чего хочешь за эти... как их там?
         – Сколько? Как и хотел: пятьсот за штуку. Ну тебе – скидка. Триста, но за нал. Потому что уезжаю.
        – Ой, дорогой! Ой, много! Давай по двести. Я ж тоже поднять чего-то должен. Сам понимаешь. Ну, по рукам?
        – Ладно, режь без ножа! Забирай. Сто пятьдесят тук здесь. С тебя тридцать косарей. Бери разоритель.- И разошлись как в море корабли. Зуля пошел к Эдварду. Торговец гренландским товаром ушел в радужные мечты, а торговка кроликами и попугаями Зина-барбекю, ушла к местному сапожнику и по совместительству ди-джею Гопе,  испортившего себе карьеру и здоровье, просмотром эротических фильмов.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                      То, что человек, который оттягивал нижнюю губу лошади, дабы напоить её пивом, и есть Чебураха, Филипок понял сразу.
                    Ни для кого не секрет , тем более что жизнь к этому нас давно приучила. Мы на каком-то подсознании отказываемся называть друг друга по именам, заменяя их более понятными и запоминающимися прозвищами. Прозвища есть у всех. Есть красивые и благородные, есть некрасивые и смешные. А есть и вообще, циничные и хамские. И всё зависит от человека, от того какую ступень в иерархии он занимает. Чем больше авторитет, тем достойнее прозвище. И чем ниже человек занимает место в обществе, тем обиднее у него «погремушка».
       Прозвища, как правило, дают по фамилии. Бывает по работе. Бывает по какому-нибудь неуловимому сходству с каким-либо персонажем. Но, как правило, определение общества попадает в точку. Прозвище человека – это в каком-то смысле второе имя, и пронеся его через жизнь, человек старается полностью его оправдать. А иногда даже натура человека перестраивается под это прозвище. И если человек вдруг захочет поменять имя и фамилию, он это сделает, но то имя, которым его нарекло общество, он никогда не поменяет, пока находится в этом обществе.
             Чебураха свое прозвище оправдывал полностью. Оттянув нижнюю губу стоящей коняки, Чебурашка влил туда кружечку пива. Лошадь под общие аплодисменты, стоящих и попивающих пивко людей, вдохнула, перебрала ногами, и чихнула. Лучше б она не чихала! Или, наверное, лучше бы ей пивка было не наливать. Так бы все целы были.
           Первым задергался цыган. Нет, первыми оказались обрызганные пеной все стоящие в зоне лошадиного чиха. Или даже нет, первым был обчиханный Чебурашка.  Хотя, он никогда по пустякам не волновался. Значит первым был всё-таки он, сын степей и кибиток, цыганин.
           Свое волнение он проявил не очень корректно, постаравшись выразить свое обоснованное негодование, и переживание за подавившуюся пивом лошадку, в не очень уместных выражениях, касаемые невинного Чебурахи, продавца хмельного напитка, а также их близких родственников, включая какого-то царя в голове, к которому Чебураха вообще отношения не имел. Выслушав позицию оппонента по таким трогательным вопросам, глаза Николая, а так на самом деле именовали Чебурашку, налились кровушкой, как у молодого, бойцового бычка. И хотя его держали семеро, а цыгана оттаскивали пятеро, Коля успел запустить «в люди» свой паровой, молот. Прицел, видимо разбавленный пивком, сбился. И кулак, по размеру напоминавший железнодорожную кувалду, и по форме, и по весу, пролетел над головой оппонента, и подняв ему волосы вместе с кепкой и мыслями, влетел в челюсть собравшийся ещё раз чихнуть, лошади.
        Лошадка упала на колени и улыбнулась. Детство пришло откуда не ждали. Глаза потерялись, а с улыбки закапала слюна. Сзади тоже произошел бардак. Цыган даже удивился глядя под телегу. Он не кормил её давно, откуда же всё взялось. Лошадь ещё немного постояла на коленях, жалобно всхрипнула, и завалилившись набок, провалилась в мечтания о мамке, ипподроме, и чапаевской тачанке, где она скачет в тройке, главной пристяжной лошадью.
   Чебурашка развернулся от заснувший коняки, цыгана с приподнятой шевелюрой, представившего себя летевшим в космос, после соприкосновения с Колиной кувалдой, и сказал стоявшему с кружкой пива парню: «Ваня. Кощей. Пиво дай-ка. Лошадь похмелить надо».

12 ГЛАВА . Э-Э-Э Т-Т-Т-ААА!!! О-О-О-П-П-П-А-А-А!!! В этой главе описано что? Да ничего в ней не описано.Просто глава.


           «Ох, если бы не распыляться на такие мелочи, как выковыривание этой железной кошки из пола, а сразу же оторвать ей башку, вот это было бы всё в ёлочку. А так и пол разобрали, и стену порушили, всё безрезультатно. Она, как стояла приваренная каким-то умельцем к рельсине, так и стоит. Только нагло улыбается над всеми потугами. Сразу видно наша работа, на века. Не Китай там, какой-то одноразовый. Вон Зуля, две кувалды уже об её башку сломал, ей хоть бы что. Остается только одно, ее взорвать».
     – Эдвард, ты скажи, какого чёрта она тебе сдалась? Давай плюнем на неё сверху. Вон этих, как его, «Валентинов» сколько лежит. Давай их возьмем. Или ты, с этой подругой контракт заключил? На разбирание этого дома? Если так, то мы с Воником под это не подписывались! Да рыжий? У меня уже руки отваливаются. Кувалдой махать, – простонал в конец, изнемогший Зуля, вывев тем самым Эда из  злых раздумий. – Деньги же есть. Поехали дальше. Малыш! Ты то там чего делаешь? Помог бы хоть. Брось ты эти грибы. Иди лом подержи. Я рельсину оторву. О... А она и не приделана ни к чему. На весе держится.
Рельс с приваренной к ней замечательной, исполинской копилкой, в виде гигантской, железной кошки, и в правду стоял под собственным весом. А, значит, приложив некие усилия, её можно было бы отсюда уволочь. А коль можно было уволочь, то можно было и подумать, как её разломать. А коль можно было подумать, как её разломать, значит был шанс выгрести оттуда всё содержимое.
       Дело было за малым: найти человек пять носильщиков, вертолет МЧС, килограмм пять динамита, и полянку, где можно было претворить в жизнь задуманное. Ну, насчет вертолета МЧС, я пошутил, вполне подошла бы обыкновенная, грузовая машина. Ещё раз, окинув зорким взглядом, запаренного Зулю, и Воника, с наслаждением писавшего что-то зеленой краской на белых обоях, Эдвард, не спеша, молвил: «Так. Будьте здесь. За кошака отвечаете головой! Пойду к магазину, поищу «синее братство». Только они способны выручить нас в тяжелую, критическую минуту. Да машину, какую-нибудь. Да пустырь. Где мы смело, сможем продолжить наше правое дело. Расколоть этому металлолому башку. Зуля, сможет продолжить. Наше правое дело. И-и-и всё-ё-ё!              Остальной водоворот событий шел как по написанному. Был найден люд неприхотливый, машина, правда легковая, но с багажником наверху, четыре кувалды, три лома, ножовка по металлу, и за каким-то чёртом вантуз дырявый. Вантуз хотели выкинуть, но один носильщик настоял на присутствии этого изделия. Эдвард спорить не стал, и пинками отослал к такой-то матери и носильщика, и вантуз.
      Быстренько затянули на багажник кошку, и чтобы она крепче стояла на крыше, примотали её для равновесия с другим помощником, пообещав ему в дальнейшем льготы на получение винного гриба и бесплатный билет до Саратова, где у него находились знакомства по интересам.
        Объяснив водителю, куда надо ехать, оглядев и пощупав на крепость веревку, которой вместе с копилкой был прикреплен будущий льготник, и, помахав рукой, невидимому отсюда продавцу продвинутых радиоматериалов, Эд уселся в авто, и кошка поехала вдаль. Переезд прошёл без проблем, как и было рассчитано. С выгрузкой только получилась небольшая заминка. Кошак, видно, в дороге немного сместился, и легонько придавил лежащего рядом с ним на крыше грузчика. От усталости и выпитого «Боржоми» тот ну никак не хотел приходить  в себя. Пришлось плюнуть на него, покрепче привязать к крыше, чтоб ветрами не сдуло, и отправить в обратный путь, без саратовского билета, винного гриба, но зато с большими надеждами на будущее и сотней в кармане.
      Насчёт того, что это пустырь, Эдвард маленько ошибся. Народ шастал вдоль и поперек, как по проспекту в праздничный день, и с интересом поглядывал в сторону кошака и Зули, который работал с остервенением как молотобоец-ударник.
        Именно после того, как Адриян разломал об кошкину башку вторую кувалду, появились сотрудники милиции, ненавязчиво попросившие закурить и документы. Паспорта вопросов не вызвали, но государственные люди уходить не торопились и уселись поодаль на какие-то ящики. Следом прибыла группа «Разминирование», из местного военкомата. Проверив на наличие в кошке незаконных пороховых зарядов, и не найдя оных, члены группы «Разминирование» тоже расположились на ящиках.
        Следующие посетители были из общества по противодействию перемещения исторических памятников с незаконно приватизированных садовых и дачных участков – «Гринписовцы» и депутаты окрестных и не очень, собраний. Прибыли скопом, автономно, раздав всем по брошюрке, знакомящей с ситуацией на нефтяных биржах слаборазвитых стран, и по подшивке частной пропагандисткой, зелёной газеты «Моя хата с краю», тоже расселись и в унисон затянули песню «Ходють кони над рекою».
        Справа на поляне обосновалось движение «Несогласные ни с чем», слева – более покладистые, «Согласные со всем». Прикатили на велосипедах продавцы шавермы и хот-догов, мороженного и пепси-колы. Со стороны леса предприимчивые люди сделали платный вход, и продажу пригласи-тельных билетов, а со стороны речки вход был бесплатный, но с участием в международной суперлоторее «Два часа в горах Тянь-Шаня». В общем, жизнь закипела, и только Зуля с ненавистью ломал очередную кувалду, пока рядом с ним не остановился не очень заметный, из всего сонма собравшихся, мужичок.
          Окинув взглядом железную кошку, согнутый лом, расплющенные большие молотки, и убитого наглухо Зулю, улыбнулся и с чувством специалиста проговорил. –А чего вы долбите то её? Её молотком не возьмешь. Её даже динамитом не возьмёшь. Это высоколегированная сталь. Она крепче брони! Опытный материал. Это мы её изобретали. Аналогов в мире ещё нет. И не будет. А кошака этого тоже мы на заказ плавили. Для Яна Силеновича. В контору к нему. Чего вы хотите то из-под него? Чего рушите? Там внутри ценного ничего нет. Песок металлический. И всё. Давайте покажу.
           При слове покажу, Зуля стал медленно разгибаться и думать о том, что он уже умер от бессмысленной и бесконечной
работы, и всё это ему просто уже кажется, проблема была только с определением места видения, райские кущи или царство Аида.
         Но Эдвард, не задействованный в физической работе, и отдохнувший, сообразил быстро. – Если не трудно любезный.
         – Не трудно. Вот! – мужичонка подошел к копилке, нагнулся и нажал на морду кошки. Голова щелкнула и отвалилась набок, обнажив внутренности, состоящие из металлического песка и железной стружки.
                Всё это добро венчала медалька из желтого металла с выбитой на ней хитрой, узкоглазой лисой.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

            Годзиллу, под чутким присмотром Филипка, выдергивали с любовью и аккуратно, обмотав его вожжами и стальным тросом под мышками. Но, то ли вес брал своё, то ли лошадь ещё не пришла в себя, после встречи с кулаком Чебурахи, дело маленько тормозилось, навевая провокационные мысли на всех присутствующих от пивной. Кто то даже попытался вслух их озвучить, что де давайте забьём его в самый унутрь, чего судьбу испытывать то, но на него зашикали, зашипели и кто-то даже запустил кирпичом. Но видно, был косорукий и промахнулся по цели стоящей, а угодил ненароком в подавшего признаки жизни, Годзиллу, добавив тем самым хлопот добровольным спасателям и бедной, обессиленной лошади.
            Но всё-таки миром можно всё сладить, сладили и это, Годзилла оказался на воле. Пусть немой и мокрый, но с башкой и цельный. Чтобы как-то компенсировать порушенную красоту, исполненную Годзиллой в виде чопика, посередь лужи, решили погрузить туда оказавшегося здесь не вовремя не Ваню. А чтоб он не проскочил до дна, не дай бог, обмотали его вожжами и тросом. Вколотили в люк, и, полюбовавшись проделанной работой, побрели опять пить пивко.
         – Ну как ты, друг? – стал причитать Филипок ещё не пришедшему окончательно в себя Годзилле. – Друг, друг, Годзилла, твою мать! Я нашел его! Он... наш.
          Час, наверное, ушел на то, чтобы Фаля подал признак разума, и стал что-то мычать в ответ, так как слагать слова не мог, по причине прикусывания языка, во время незапланированного контакта с люком. Но и мычания для Филиппка было достаточно, чтоб потащить за собой к пивнушке ошалелого другана, по дороге вливая ему тепла в душу. – Короче я нашёл его. Здесь шарится. Тубуса при нём нет, но это не беда! Прижмем его... то есть ты его прижмешь, расколется. Заполучим камень и к шефу. За дивидендами. Только ты аккуратней с ним, ласково, а то замкнется в себе. Останемся с пиковым интересом. Понял? Годзилла?-                Ваня Кощеев и не уходил никуда, стоял тут, как Годзилла в люке, окончательно и бесповоротно. Только пивко обновлял, да отливать за угол периодически бегал. Зря Филипок, похоже, такое интимное дело доверил улюченому товарищу. Сам бы проворней справился без ущерба для своей, простите, для Фалиной репутации.
        Годзилла же без слова, повторюсь, по причине надкушенного языка, вцепился в Ванину рубашку, как клещ по весне. При этом испытывая необычайный прилив свежих сил, не обращая внимания что кого- то толкнул, невзначай и хамски, при этом не удосужившись хотя б попросить пардону.
      Нечаянно пнутый, был некто иной, как лучший Ванюшин друг, он же Коля Чебурашка!
         И не беда что Кольку оттолкнули, и не беда что, по ногам пробежали. Беда что Ванюшу, другана козырного за рубашку дергают, к какому-то ответу призывают. «Зря они так», – подумал Николаша. И паровой молот, запущенный от бедра, прилип к голове Годзиллы, отправив того в самое детство, ну прямо как лошадку, неполных два часа назад.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

          Если мухи, как правило, летят на самое сладкое и там организовано получают все тридцать три удовольствия, то Зуля получал удовольствие, когда неслышно под нос, мог критиковать действия Эдварда, независимо от того правильные они были или нет. Критиковать и всё. И сейчас, уткнувшись в воротник, он предался всепоглощающей утехе. «И чего надо было рушить эту кучу дерьма? Из-за какой-то цацки. Вообще не знает, чего творит. Деньги есть. Уехать впору. Нет. Давай кошку ломать. Из-за какой-то цацки. Вон рыжего заставил   провода резать. И всё из-за цацки, какой-то. Есть же предел моих сил? Сколько терпеть то? И все...».
         Эд, конечно же, всё слышал, и не стал обрывать жалобные стоны Зули, а наоборот преподнес ему как награду пачечку купюр, полученных за детали к машине времени. – На. Будешь хранителем кассы. Не потеряй только, а то неизвестно встретятся ли нам в дороге любители странных изобретений. Сейчас до речки дойдем, искупаемся. Ты уж подальше их спрячь. О-о-о! А это кто? Круто они одеты!
          На безлюдной тропинке, ведущей к местной речушке, и огибающей большой камень, стояли они. По всему, видно, дети лесов и цирков Шапито. Или клиенты внезапно выпавшие из санитарного вертолета, мимоходом пролетающего над данной местностью. Наряды, в которые они были облачены, ну нисколько не соответствовали пейзажу, и даже где то выбивались из местных красок и ландшафта, хотя после городской поляны Эдвард был готов ко всему. Девчонка, несмотря на жару, нещадно припекавшую всё вокруг, была в кроличьей шапке. А два прыщавых юнца, стоявшие за ней, были, почему-то в валенках и вязаных рукавицах.
         – Привет! Куда идете? На речку?

13 ГЛАВА . НА ТО И ЩУКА В ОЗЕРЕ, ЧТОБЫ КАРАСЬ НЕ ДРЕМАЛ.

        – Николай, Николай! Ведь, он же только спросить хотел. Ну, манера у него такая спрашивательная. А вы сразу же без разбирательства всеобщего, в лицо ему наварили! Его ж еле на свободу из люка вытянули. И здесь, видимо, долго в себя приходить будет, болезный . Вон напрудил под себя от счастья, внезапно свалившего на него. Что мне теперь с ним делать-то? Лучше бы он в люке стоял, хоть польза какая-никакая была, – жалобно глядя на обездвиженного Годзиллу, сказал Филлипок, но поделать ничего, то ли, к сожалению, то ли к счастью, не мог.
           Друг     его, ветеран уличных баталий и потасовок, человек лицо, которого выдерживало прямой удар мешка с цементом и ольховую оглоблю! Человечище, чья длань, занесенная над головой, беспощадно карала всех несогласных с обстоятельством рождения пришедшей кары. От старенького дедули в очереди за батоном, до беспардонного велосипедиста, нечаянно обрызгавшего его машину. От голубиной, неуправляемой стаи, хором замазавшей ему пиджак, до хромого, помойного кота, вовремя не кинувшегося на эту стаю. В общем все, кто был иль, не был, виноват в любой погрешности. И вот теперь этот исполин, этот монстр уличных беспорядков, лежал. И не просто лежал, а лежал с милой, нежной улыбкой, с громадной синей шишкой в пол рожи, и мокрыми штанами.
           Филипок с негодованием окинул взглядом, обмишурившегося товарища, пригнулся, поправил ему улыбку, и уже выпрямившись в сторону Ванька, глаголил: – Чего мне с ним теперь делать-то? С паскудой этой! Говорил же. Ты ласково подойди. Ласково спроси. Ты же Ваня-то? Кощей?
             – Кощеев!
             – Да какая уже разница! Друга не вернешь. Да хотя пес с ним. С другом. Ты Эдьку же знаешь? Ну, который камушек должен у тебя забрать? Так вот, он не приедёт. Проигрался он. По крупному! В «шмен». И хату, и бабки. Всё слил. Придурок. И камушек этот на кон поставил. Но не перло! Вот меня и снарядили гонцом за ним. В общем давай посылку, получай отступные, и разбежались.
         «Какие всё-таки хорошие ребята приехали к нему в город. Какие всё-таки хорошие обстоятельства заставили пересечься жизненные дороги Ивана Кощеева, и этих двух, нет пока одного, прекраснейшего человека, для которого не то, что камушек, луну с неба достанешь, и на дольки малые нарежешь. Да что там луну. Бери выше. Глаз свой вырвешь и им вставишь. Особенно этому, обоссавшемуся, подарки дарить хочется. Удивлять его» – с такими вот хорошими, передовыми мыслями и лучезарной полуглупой улыбкой смотрел Ивантий в сторону Филипка ожидающего, и в сторону Годзиллы, уже дождавшегося.
                  Присел два раза, отжался полтора, и плюнув в небо, явил слово обществу: «А у меня его и нет. Камушка. Как договаривались с Эдом. Я его дальше отправил. А вот город не скажу. Не могу. Нельзя!

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

         И, набрав полную грудь здешнего воздуха, девчонка отчаянно затараторила, словно боясь, что её перебьют и не дадут высказать того, что знала именно только она, но то, что теперь должен был знать весь мир, и близлежащие окрестности, включая два муравейника, и потерянную седым медведем берлогу.
                – Куда идете? На речку? Знаю, знаю. На речку. У нас тут все, кто ни попадя ходят. И самое интересное, что мы и не собираемся этому воспрепятствовать, но по долгу нашего воспитания и не восприятия действительности, всех заблудившихся в здешних лесах и лугах, отправляем в обход. Так как моста, который должен быть построен два года назад, там нет, и, наверное, в ближайшие сто лет, не будет. Но мы, вместе со строителями данного сооружения, не теряем надежды, что это когда-нибудь, в конце концов, произойдёт. И Ян Силенович Трахенбюргер-Дринкен, чтоб его задрал козел, вместе с моим героическим папашей, чтоб его тоже задрала коза, наконец-то найдут, в своих бесконечных поездках по миру, тех, кто отдаст свои знания и силу на удовлетворение потребностей населения и добросовестных налогоплательщиков.--
           – У Дуни Фукина, – девчонка ткнула  пальцем в одного, из скучающих, прыщавых юнцов. – Маман трудится бухгалтером у дяди Яна. И она полностью делится с нами положенной и неположенной информацией, о движении массы наличных денег, выделенной государственными структурами на постройку этого сооружения . На первый выделенный транш... «На первый выделенный транш...
                  " А девчонка похоже подкована в выражениях словесного поноса"... Ну-ну, что там далее?"» – оглядев лес, скучающего Зулю с Воником, подумал Эдвард.
                    – ...Транш, дядя Ян купил себе автомобиль какой-то. Немецкий. А папе не купил. Только лодку, какую-то, с мотором. Мотивировал это тем, что он должен быть всегда при автомобиле, дабы контролировать работы, которые внезапно свалились на его голову вместе с деньгами. В результате папенька на лодке катал народ с берега на берег, всё время пока не установился лёд. А Ян Силенович пропал на полгода, потому что эта машина была не приспособлена для езды в данной местности. Явившись даже без строителей моста, дядя Ян объявил, что мост – это вчерашний день. А если и надо строить, то строить только метро. Потому что во всех уважающих себя деревнях уже давно перешли с конной тяги, на механическое передвижение грузов и людей. Поэтому отобрал у папы мотор, и вручил ему два весла.
                  Получив на строительство подземной дороги, причитающиеся ему деньги от государства, Ян Силенович объявил, что самые подкованные строители подземных сооружений, присутствуют только за пределами поселка. Где-то далеко. Так далеко, что и не выговорить. То ли на Мали, то ли на Бали. Но и там достойных не выявилось. И дядя Ян, как всегда, вернулся ни с чем. Но загорелый, и на новой машине.
           Сейчас ждет новые поступления. Но, похоже, и метро у нас не будет. Аэропорт строить хочет. Или ракетодром. А папенька весла свои потерял. Сломал об дядю Гришу. Когда у них возникли дебаты о целесообразности поиска брода в нашей речке. Но мы всё равно не теряем надежды когда-нибудь проехаться на метро по новому мосту. А чтоб Ян Силенович видел, что мы не прекращаем с ним борьбу ни на секунду, Дуня залез на крышу вокзала, там – в поле, и отвинтил три буквы «В», «Р» и «О». Мы установим их у самого дома Трахенбюргера, чтоб весь местный люд мог читать и наслаждаться правильной и неотвратимой реакцией продвинутой молодежи ...
       Масса предоставленной информации, преподнесенная Эдварду и его компаньонам возбужденной таким разговором девчонкой была не то, чтобы просто неинтересна, она была просто не нужна. Но Эд, как воспитанный человек, выслушивал её, стараясь найти момент, когда собеседница опять наберет полную грудь воздуха и, дождавшись этого торжественного момента, перебил её.
                 – Ну, а валенки-то здесь причем? Я  понимаю лапти. По сезону. А рукавицы? А дуршлаги? Что вон этот за спиной держит? Сдаётся мне, что этот хлыщ не только буквы с крыши снимает.
                Ой, зря он дал ей время набрать воздуха. Ой зря.
              – Это мы разрабатываем новую концепцию игры, которая стремительно овладевает умами и способностями всего развитого, продвинутого отростка молодежной ветви, не скованного никакими границами морального и этического устоя. Флэшмоб называется, но пока ввиду отсутствия приверженцев данной игры, мы сами постигаем азы и чаяния этой программы. И, если вы хотите поучаствовать вместе с нами в этом бардаке, мы будем несказаны рады и учтивы. Дуня. Дай им дуршлаги, и приступим.                 Зулю, конечно же, ни что не могло выбить из колеи обучения. Ни шапки с валенками, ни дуршлаги с ситами. Но когда он увидел, что один из прыщавых юнцов стал исподтишка продвигаться к рыжему Вонику, тут его благородство дало сбой. Задвинув за спину рыжего мальчугана, Зуля сделал полшага вперед и ненавязчиво молвил: «Слышь, кекс! Ты сюда давай не двигай. Ты туда двигай. Обидишь мне мальца, до конца жизни в валенках ходить будешь. В этом я тебе ручаюсь! Понял?».
              Дуня, конечно же, понял всё, без дальнейших подсказок о своем поведении. Но неучастие в продвинутых действиях, не-продвинутых незнакомцев, выбило его из  колеи, заставляя искать поддержки у второго напарника и разговорчивой девицы.
        Ну, а Эдваду, которому уже надоел этот концерт, оставалось только с жалостью посмотреть на троицу, постучать по голове девчонке, плюнуть в дуршлаг, и раздвинув руками по сторонам, опять пойти вперёд. Изредка поворачиваясь и говоря компаньо-нам: «Моста значит, нет. Да нам он и не нужен. Нам искупаться только. А дальше бродом перейдем. По-партизански».
               Речушка, к которой спустилась троица, была не очень широкой, но и не узкой как ручей. Поэтому первым был проверен её фарватер, на предмет глубины и деревьев, часто встречающихся в подобных водоемах. Деревьев при тщательном осмотре не нашли, глубины впрочем тоже. От берега до берега было ровно по колено, что привело долговязого Зулю в крайнее разочарование и тоску. После длительного, пыльного вояжа, при отсутствии банно-прачечных комбинатов, надо было хоть как-то привести себя в порядок. Хотя бы и на мелководье.
          – Ладно, видно, это и есть тот самый брод для переходов с севера на юг. Купается население видно, где-то в другом, неприемлемом для нас месте. Прав, наверное, Ян Силенович, метро здесь необходимо. Как воздух рыбам. И танкодром... Тьфу. Ракетодром. А также фабрику по изготовлению титановых вёсел. Чтобы те не ломались о могучую спину дяди Гриши, когда избыток народа на переправе приведет к спору кто был прав.-- Саркастически сказал  Эдвард , ласково и бережно складывая свою одежду на бережке, постучав при этом по карману, где затаился лис на ордене.
          – А я вот думаю... – затянул было Зуля, но был одернут и поставлен Эдвардом на место. – А ты не думай. Пусть лошадь думает. У нее голова большая. Твое дело сейчас пыль намыть и готовиться к дальнейшему продвижению. Вон Воник плескается. Ни о чём не думает. Пойдём к нему. Похоже там глубже, – сказав это, Эдвард, оставил одежду под кустом и двинулся вдоль берега к зверски купающемуся Вонику.
            Ах, всё-таки, какое же это удовольствие, принять холодную ванну под палящим солнцем. И пусть даже эта речушка, нисколько в своих размерах и течении не повторяла величественные и прекрасные джакузи, плавательные бассейны или, на худой случай, сауну, с холодным душем. Речушка была прекрасна и, кажется, ещё и с рыбой. Что вообще не вписывалось в логику товарищей. Так как рыба, по мнению Зули, водилась только очень далеко. Везде на свете, но не у нас, по причине массовой, ни кому непонятной миграции.
          Вот так они и плескались в воде разгорячённые наступившим событием, пока губы не приобрели предательский синий цвет. Оглядев уже конкретно ошалевших от воды Зулю и Воника, Эдвард скомандовал:
              «Всё! «Ихтиандры!». На бережок! Хватит водных процедур! Одеваемся, и в дорогу. Шмотки на руках на тот берег перенесем."
                 И светило солнышко милое, ласковое. И, улыбаясь, шутили друзья не закадычные. И пели в уши комары беспардонные. И никакая сила не смогла бы разрушить это сильное впечатление от принятого решения построить что-нибудь. И только Воник один, без всякого участия со стороны, смог разрушить нажитую за день эмоцию. И только он, ковыряя в носу, и ни на кого не глядя, произнес, как бы про себя: «О-па! А шмотки-то где? Похоже, спёрли!

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                Ну, не зря же достопочтенный Андрей Джонович, он же идейный вдохновитель, и непосредственный спонсор этого заведомо решаемого предприятия, любил говаривать под шашлычок из жесткой говядинки: «С тех самых пор, когда люди придумали деньги, все вопросы решаются. И не иначе». И прохиндей был прав совершенно во всем, не ставя произнесенные им эпитеты под сомнения.
           И с Ваней Кощеевым, который внезапно покрыл тайной местонахождение злополучного, так нужного стекла, вопрос, решился быстро. Без привлечения потусторонних сил, в лице уже переставшего глупо улыбаться Годзиллы, и осиновой дубинки, небрежно брошенной в кусты.
                   Три бутылки старого, доброго вермута, энное количество некоей, денежной  массы, и обещания никогда не ловить рыбу в мутной воде, решили вопрос. Перед соратниками образовался лист газеты, где за неимением ручки или карандаша, куском шпаклёвки была намалевана дорога с окончательным названием конечного пункта. По прикидкам и по подсчетам всех населённых пунктов, встречающихся на пути, выходило километров триста, а то и более.
           Филипок взял под руку  Годзиллу, и потихонечку попылил на почту, где должен был категорически и правдиво выпросить деньги на турне. Ввиду их резкого убывания по причине взятки наглючему Кощею.
           – Ал-л-ё, шеф! Всё о’кей! Кощея нашли. Камня нет. Годзилла в порядке. Стоит на улице. Сохнет. Нельзя ли выслать чего-нибудь? Материального. Ехать ещё придётся немного. Триста км. В один конец, но при твоей поддержке и нашей смекалистости мы справимся.
             – О’кей! – послышалось в ответ. –Вышлю молнией. Береги друга. И камень. Жду хорошие вести.
            Получив исчерпывавшие рекомендации, Филипок вышел из почты, достал из кармана газетный лист, с намалеванным на нем планом движения, и толкнув Годзиллу в бок, ухмыльнувшись, изрёк: «Ёлкино. Это здесь. Следующее – Палкино. Вперед.»

                                                                          14 ГЛАВА . БУНТ НА КОРАБЛЕ .

                  – Товарищ солдат! Возьмите лом в каптёрке, и идите подметать плац! – Товарищ прапорщик! Можно я возьму метлу и подмету быстро-быстро? – Товарищ солдат! Мне не надо быстро- быстро! Мне надо чтоб ты устал!-
           Глядя с затаенною завистью на здорового, молодого хлопца, который уже пятый день всё закапывал и закапывал огромный, четырёхугольный котлован, невесть откуда взявшийся посереди дороги, и собирая уже четвёртый день подлый кубик «Рубика», Глеб Егорыч размышлял.
            А размышлял Глеб Егорыч о той громадной, зелёной несправедливости и о том страшном, дремучем зле, которые словно щупальца спрута опутали некоторых индивидуумов общества. Которые словно ржа проели в этих лучших, достойных своего коллектива особях, дыры стяжательства и лжи. «И зачем? – Задавал он себе вопрос. – Зачем? Надо было нанимать этого громадного хлопца, которому впору одному было вагон с углем разгрузить, закапывать эту глупую яму. Пусть бы она безраздельно присутствовала вот здесь, на дороге. Как немой, четырехугольный укор, всем несогласным при тайном голосовании, за досрочные выборы».
                    На последних мыслях Глеб Егорыч понял, что кубик «Рубика», и этот бич с лопатой, влияют на его мысли крайне
отрицательно. Кубик незамедлительно полетел в ведро, а ведро полетело в окно. А окно вместе с ведром и кубиком «Рубика» по замыслу швыряющегося, должно было лететь в работягу. Но окно с предложенной версией не согласилось, и вы сыпалось прямо в комнату.
            Посмотрев сквозь пальцы на порушенный уют, и не найдя ноток удовлетворения над содеянным, Глеб Егорыч харкнул в камин и взвинтил свои мысли под небеса: «Так значит, прочтём штурманский журнал, и убедимся что мы никому, ничего не должны. Первое: Михаила-оленевода моими стараниями вчера с кичмана отпустили. Кстати, моими же стараниями туда и упаковали. Нотаций долгих ему никто не читал по поводу разбросанного комбикорма в виде рыбьих костей, вокруг вигвама. Лыжи... Ах да, лыжи ему не отдали. А на фиг ему лыжи? Палок то всё равно нет! Жены тоже нет! Ушла. Ладно женится в шестой раз. И вообще не надо с ним заигрывать. Сам виноват. Будет следующий раз знать, как Воников воровать. Второе: для Андрюхи, вымогателя бессовестного, денег нет. А то, найдут и привезут. Кто найдет? Кто привезет? Эти два христопродавца? Или сам Андрей Джонович в дорогу дальнюю наладится? Короче. Денег нет и не будет. Третье: самое трудное. Вернуть чадо любимое и бестолковое, домой. В милиции вчера приняли заявление к розыску. Парень    он заметный, рыжий, значит, скоро все соседи опять рыдать будут. А мы радоваться семейному воссоединению. И четвертое: ну как же всё-таки этот парнишка, да еще и чех, собирал этот глупый кубик «Рубика» за восемь секунд? Или всё-таки за шестнадцать? Не понятно. Одно ясно! Это тебе ни яму четырехугольную на дороге закапывать. Здесь ум нужен. Не иначе».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                 Да. Удар, нанесенный не пойми кем, и не пойми за что, был потрясающим. На площадке из примятой травы, словно немой укор вселенскому безрассудству, стояли только лишь два чёбота с белыми шнурками, принадлежавшие непосредственному виновнику этой аварии. Оглядев место проишествия, и бегло подсчитав понесённые потери, выражающиеся в одежонке, обуви, каких-то денег, и самое главное лисы, Эдвард отчетливо и ни на кого не глядя молвил: «Вот, господа, и всё! Как говорили древние? Правильно. Финита ля комедия. Что в переводе на русский – если денег нет в кармане – нечего делать в ресторане. Шмотки искать в этом лесу, как иголку в стоге сена. Конечно, можно поразмыслить, кому нужен наряд Зули. Но я не думаю, что мы найдем правильное решение. Для очистки совести мы пройдёмся по местности. Но-о-о-о! Только для очистки совести».
              И пошли они очищать свою совесть. И каждый при этом думал о своих грехах, и о своих убитых мечтах. Зуля нёс в себе
огромную обиду на Эдварда, за то, что тот поставил его надзирать, за уже не ихней кассой, саботировав тем самым его желание, всё сходу разделить и профукать. Воник думал о том, что зря со стола проводницы в вагоне, не прихватил ещё и бутерброды, тем самым нанеся себе питательную блокаду, ещё растущего организма. А Эдвард? Эдвард думал о лисе, которая в очередной, наверное, тысячный раз за своё существование, посмеялась над человеком.
           Во время поисков они вышли и на полянку, где долгое время Зуля ломал об кошку ломы, кувалды, и прочий сопутству-ющий материал. Народу было уже мало. Точнее уже не было никого. И только ветер гонял по поляне фантики от мороженого, да кошка в сплетенном венке, и обложенная мангалами, стояла закопанная по пояс в землю, с милицейской фуражкой, на при-стёгнутой обратно голове .
                  – Ну ладно! Я как понял мы без одежды? – Эдвард бегло осмотрел компаньона с мальцом, и даже учитывая потерю, улыбку сдержать не мог. – Да! Вид хоть куда! Это я про тебя Зуля. Ты сейчас прекрасен. Особенно в сапогах. Но это до первого дурдома. Там за своего сойдёшь. Пацан-то чего? Пацан молодой. Бегает, загорает. Да и я отбрешусь в случае чего. А вот, ты мил человек, вряд ли! В этих армейских труселях, в этих болтных ботах. Без паспорта, и даже без справки из райсобеса, твоя прямая дорога... Помолчу, но ты, кажется, понял.
               – Я  знаю, где можно одеться, – выдохнул Зуля, имея при себе надежду, что его никуда не заберут.
           – Я тоже знаю. В магазине. Но на что? Если ты. Ишак чилийский, все бабки со своим хламом профукал.
           – Нет. То есть да. То есть, опять нет!
           – Ближе к теме.
          – Я знаю, где бельё на веревках сушится. Мы мимо проходили. Возьмем, приоденемся пока. Потом пришлем обратно по почте. Пусть малой сбегает. Он на ногу быстр.
           – Нет, дорогой мой оруженосец. Воник не побежит никуда. Побежишь у нас ты. Так как сегодняшний конфуз, это твоих рук дело.
             Сама акция изъятия чужого белья с веревки прошла незаметно, как это и бывает во многих соответствующих случаях, но продолжение этой истории развивалось вопреки всем канонам жанра. По городу поползли слухи, что образовалось некое, невиданное доселе, объединение, специализирующееся на снимании мокрого белья постиранного не порошком «Тайд», а «Лотосом», или того хуже, просто мылом. В противовес этому объединению нарисовалась ячейка, собирающая подписи на строительство сушильно-постирочной городской площадки, на месте площадей отданных под постройку универсама. Там же появились и «зеленые», которые сказали, что лучше универсам вынести за черту города, а на его месте разбить парк, прихватив под него ещё и комплекс стоящих гаражей.
               «Зеленым» воспротивилась какая-то непонятная секта, предложившая на всё плюнуть, и запустить трамвай, как этого хотели ещё при царе Горохе.
                 Появились плакаты, зазывающие всех делать вклады в таинственную организацию под названием «Дюра». Приехали... В общем жизнь закипела, но всё это было потом.
                 А сейчас, Эдвард дождался Зулю, взял от него тюк принесённого белья, и, не раздав никому ничего, быстро пошёл вперед. По пути случилась ещё одна неожиданная встреча, убедившая Эдварда, что их вещи исчезли безвозвратно, и тюк который он несёт, хоть как-то прикроет их неприглядный вид.
            На пути опять стояли два прыщавых юнца, и бойкая девчонка, с дуршлагами за спиной. Проходя мимо них, Эд неосторожно кинул доброе слово, о чем и пожалел, так как ответ пришлось выслушивать почти час, пока девица снова не набрала в грудь воздуха.
                – И поэтому мы решили, что не будем больше заниматься этим никчемным флэш-мобом. А будем мы теперь вовсю заниматься строительством. Всяческих нужных и ненужных нам... Короче, будем делать. Дуня предложил оборудовать здесь, в лесу, паноптикум. Ну, площадку с известными, всякими личностями. Ну, например Анатолия Наполеона, Дмитрия Ришелье, Дуки Фукина, ну и других.
                    Эдвард аж поперхнулся от продвинутости девахи. «Ну ладно. Толика  Наполеона мы допустим знаем. Ну и про Димку Ришелье тоже слыхивали. А вот кто такой Дука Фукин?Ну, убей меня, не знаю. Эй, Зуля! Не слыхал такого?».
              Глядя куда-то в сторону, Зуля тупо пожал плечами, что позволило девчонке снова перехватить инициативу. – Да вы что? Да вы что? Это же Дука. Это же Дунин брат. Он у нас электриком работал. А когда мы захотели пополнить свои материальные и финансовые запасы, путем снятия медного кабеля со столбов, он вызвался это сделать. Причем почти бесплатно. Почти задаром. Ну и что? Что кабель был под напряжением. Он залез на столб. И почти скинул его. Да по неосторожности чего-то задел. На землю только Дукины калоши приземлились. И кабеля чуть-чуть. Вот поэтому...
              Эдвард с товарищами уже не слушал окончания трагической истории бессребреника Дуки, а махнув рукой потянулся к речке, где надо было срочно переодеться, и обдумать дальнейшие действия. Больше на тропинке, по которой они брели к речке, им никто не встретился. Поэтому выход на берег, форсирование реки вброд, и дальнейшее углубление в лес, с последующим распределением белья из тюка, прошли без проишествий .
                     – Так. Хорошо. Простынь. Малой это тебе. Дырку сейчас сверху порвем, оденешь как пончо. Знаешь что такое пончо?Дальше. Тоже простынь – о мне. Замотаюсь   в неё, как сенатор разжалованный. Зуля! Похож я на сенатора? А это, похоже, тебе Зуля. Всё-таки лучше, чем в трусах по лесу рассекать. Всяко какая-никакая одежонка. –Произнеся последние слова, Эдвард бросил на траву наряд Зули. Воник захихикал и отвернулся. Эдвард поглядев на Зулю и что- то представив, тоже не смог сдержать улыбку. Один Адриян был крайне неразговорчив и тускл.
                       – Одевай, одевай, что принёс. Сам выбирал. Без глаз, наверное. Из травы на Зулю смотрел ярко-красный наряд в виде комбинезона, на больших пуговицах, и с поролоновым пропеллером. Но не летчика, или космонавта, а старого, доброго друга всех малышей. Бедокура Карлсона.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                       – Газету я сразу же выкинул, где он нам маршрут проложил, чтоб никто не завладел нашей тайной. Но проезжие пункты я на листочек переписал, как положено. По ним и ориентироваться будем. Проблема одна. Шеф очень мало денег выслал. Скряга. На взятие в аренду авто не хватит. Придётся своими силами. Я предлагаю автостопом. Знаешь фишка есть такая. Я в газете прочёл. Собираются люди, решают куда им ехать. И попутками добираются. Так без денег и кочуют по стране. А нам-то всего триста км проехать. Зато обратно – с камнем. Да шеф такие бабки вышлет. Да он за нами геликоптер пришлет.
              – Гели... Чего?
            – Коптер. Машина такая, как вертолёт. Собирайся, Годзилла. Пора двигать. Время не ждет, – закончил свою речь Филиппок, и глянул на первый написанный пункт их движения. В списке под номером один, значилось Палкино.
               Одевшись в поездку, как и подобает странствующим рыцарям, во всё лёгкое, непромокаемое, в кирзовые сапоги и с вещмешками за спиной, Годзилла и Филиппок вышли на окраину городка, где начиналась дорога к первому пункту их незапланированного путешествия. Дорога, почему-то была грунтовой, и судя по отсутствию, какого-либо интенсивного движения, эксплуатировалась очень редко. За час ожидания проехали всего лишь две телеги, с бидонами под молоко, для автостопа явно негодящиеся. Потом с шумным ревом прикатил грузовой автомобиль, приспособленный для перевозки то ли цемента, то ли гудрона.
                 На поднятую руку Филиппка водитель отреагировал с понятием, остановился, помог им влезть в бочку, и, видно, забыв, что едет не один, прокатил их с ветерком до Палкино.
                Первым (после выгрузки, не прошло и четыре часа) пришел в себя Филиппок. Годзилла видимо ещё был под впечатлением от знакомства с Чебурахиным молотом, и потому шевелиться стал чуть позже положенного. По всем умственным подсчётам Филиппка, насколько у него хватало сил считать, они проехали до  Палкино четырнадцать километров. Следующим населенным пунктом числилась какая-то деревня, с неброским названием Беспалово, и отрезок пути до неё, судя по столбу с надписью, был двадцать шесть километров.
             Следующий битумовоз был просто проигнорирован. До вечера больше не было ничего.
               Пришлось заночевать на окраине деревни, у свинарника, под дружное хрюканье и чавканье чушек. С утра несказанно повезло, даже не просто повезло, а чрезвычайно. Часов в пять утра Филиппок побрел по нужде и увидел отъезжавшую машину с сеном, в сторону Беспалово. Дико крича и размахивая руками, при этом разбудив всю живность, включая свиней и Годзиллу, Филиппок ринулся ей наперерез и остановил её. Легкие заполненные одышкой мешали что-либо произнести внятное. Филиппок смог выдохнуть в лицо, ещё не до конца проснувшемуся шоферу, только половину требуемого.- Беспа... -Шофер махнул головой и указал рукой на сено. Годзилла и Филиппок забрались в кузов, развалились как князья на сухом сене и тут же заснули. Проснулись они от того что машина стояла. Шофер тыкал в них, чтоб они проснулись оглоблей, при этом распространяя вокруг себя матерную речь. Филиппок и Годзилла спрыгнули с сена на землю. Шофёр, улыбнувшись и потрепав грека по волосам, сел в машину и умчался, только его и видели. А вместе с ним умчались рюкзаки с едой, и денежным припасом.
                   Придя в себя и оглядевшись по сторонам, друзья поняли, что находятся в чистом поле. Ну, не в чистом конечно же! Стояли там какие-то три шалаша, сотрясающиеся от дружного храпа, да много стогов с сеном вокруг этих шалашей. А так поле, и деревни никакой в помине нет, и дорога уже не грунтовая, а полевая. Делать нечего, пришлось идти к шалашам, и как бы этого ни хотелось, будить их обитателей.
             Из шалашика, на свет Божий, весьма недовольным, что был разбужен не по расписанию, выполз мужик. В два раза крупней Годзиллы, и в пять раз шире трех Филиппков . – Ну что привезли? А чего так рано? Спят еще все.
            – Понимаете ли, мы не те, наверное, кого вы ждете. То есть мы те, но мы не те. Мы не знаем, что нам делать-. И Филиппок сбивчиво стал рассказывать историю попадания их в это чисто поле, к этим шалашам. Мужик на удивление спокойно всё выслушал и предложил свое продолжение истории: – Значит, говоришь в Беспалово ехали. А шоферюга вас сюда притаранил. Так он прав. Хочу представится. Бригадир сенокосной бригады. Фамилия Беспалов. Он со сна видно неправильно вас понял. А привёз правильно. Отсюда до Беспалово недалече. Через лес, через поле километров двадцать. Пешком придется, если торопитесь. Ближайшая машина или телега через две недели. Нет, вру, деньги привезут нам, но на велосипеде. А куда она вас посадит. У него даже рамы нет. Короче предлагаю так...
             В общем договорились. Учитывая, что ни денег, ни жрачки у бедолаг не было и в помине, добрый бригадир предложил им их заработать. Отказываться не советовал. Под напором уже проснувшийся бригады, да дабы ещё чего не случилось, пришлось согласиться.
                Неделя за трудами земными пролетела быстро, и под конец её, Филиппок с Годзиллой, получив, какой-никакой расчет, вещмешок с питанием, и доброе слово на дорогу двинулись покорять двадцатку до Беспалово, через лес и поле. Шли два дня. Вернее шли один день, второй день ползли, тащились, перекатывались, но докатились до цели. День спали как убитые, под вечер выползли на окраину деревни. – Так. Ну что там у тебя дальше? – в голосе Годзиллы слышалась хоть не прямая, но угроза.
               – Третий пункт нашего путешествия –Клозет. Поселок Клозет. Так кажется.
                – На столбе написано Сарафанкино. Тринадцать километров. Клозета нет!
               – А я что сделаю? Он так написал. Мы должны придерживаться написанного. А то будет как было.
               – А из-за кого это было-то? Иди лох чилийский, узнавай, как до Клозета добраться.
                        Предложение Годзиллы было,  конечно, не по душе Филиппку, но что поделать? Годзилла сейчас сильнее, а потерять веру в себя ой как не хотелось. Выручил мужик на мотороллере с прицепчиком, заставленным банками. Филипок собрал всю свою волю в кулак, и, ругаясь матом, ринулся наперерез технике. – Мужик, а мужик. Ну скажи мне бедолаге. На столбе Сарафанкино выведено. А мне Клозет надо. Очень притом. А там... На столбе... Сарафанкино.
                     – Ну, правильно всё. Сарафанкино. А клозет посередине стоит.
                     – Как стоит?
                    –А чего он лежать должен? Как поставили, так и стоит.
                   – Мужик будь человеком, довези до Клозета. Очень нужно. Мочи прямо нет. Мужичонка оглядел Филиппка с ног до головы, глянул на лес, на кусты, на голову грека, на небо, и, увидев, что солнце уже зашло, сказал: «Вдвоем в клозет? Ну садитесь в тележку. Банки мне только не подавите. Я тихонько поеду. Здесь километров шесть будет. Странные вы, какие-то!                          Дорога прошла быстро, часа за пол-тора, но учитывая что мотороллер был нагружен массивным Годзиллой, и не очень великим Филиппком, это было молнией. Через полтора часа мотороллер остановился на развилке дорог, перед стояшим с краю деревянным туалетом. Никакой деревни и в помине не было и за версту, что вызвало истерический смешок Филиппка. – А где деревня-то? Где Клозет?    Мужик ты куда привез? Понт собачий, –истерически вопрошал грек, а Годзилла пока только хмурил брови.
         – Как куда? К – клозету. Вы ж сами сказали, что хотите к клозету. Вот я вас и привез.
          – Фаля, Фаля, я его убью сейчас! Ткни ему в морду мою бумагу, покажи ему, что там начертано моей рукой. П. Клозет.
           – Ну да п. клозет. Писсуар-клозет. Это мы его так прозвали. Это ориентир наш. Вон у вас дальше и написано, Сарафанкино. Правильно. Здесь развилка. Прямо Сарафанкино, влево Забодаево. Куда я и еду. Вам прямо, значит. Мне – влево. А клозет это ориентир. И все.
                  – Слушай мужик, – Годзилла взял инициативу в свои руки, дав понять Филиппку, что его старшинство на этом закончилось. – Слушай мужик, довези до Сарафанкино. Ну, очень надо. Я заплачу.
                        – Не-е, ребят. Я там не проеду. Там и дороги нет. Там – болото. Тропинка. Сарафанкино это домик лесника. Вам пешком. А мне в Забодаево.
                  И уехал мужик паскудный в село своё, Забодаево. И оставил приподнявшегося Годзиллу, и приопустившегося Филиппка, в раздумьях у клозета. Построенного каким- то загадочным весельчаком, для ориентира, да и просто для смеха. А дорога за камнем была еще длина и опасна.

                                               15 ГЛАВА . ПОМЕНЯТЬ СОЛИСТА. РАК СВИСТЕТЬ НА ГОРЕ НЕ БУДЕТ.


                          "Риторический вопрос... Что же всё-таки первое появилось на земле? Курица или яйцо? Если кура, то из какого яйца она вылупилась? Если яйцо, то из какой куры оно выпало? "Похожую дилемму на данный момент решал Годзилла, неласково, а даже чуть зло, глядя в сторону Филиппка, устало развалившегося на болотной кочке. "Что же первым появилось на земле? Непроходимая человеческая глупость? Которая впоследствии впиталась в Филиппков. Или Филиппки, осознанно или не осознанно собирающие эту глупость где попало, и с воодушевлением втирая её в каждую клетку своего мозга." И к своему сожалению, или счастью, ответа на столь жестокий для своей, уже начинающей дымится головы, не находил.
                          В Сарафанкино брели несколько дольше, чем предполагалось подсчётами и расчётами. Метров через сто тропинка исчезла с глаз вовсе, словно её и не было никогда в этом непроходимом, для людей, болоте. Глазастый грек, а на то он и глазастый, обнаружил затес топором, на покосившийся от времени и жестоких катаклизмов сосне. Это и вывело их на правильные ориентиры. Периодически теряя из глаз затесы по причине проваливания и утопания в болотной жиже, друзья все же проползли эти мили, проклиная, на чём свет стоит, картографа Кощеева, и остальных гидромелиораторов, не допустивших в свое время осушения этого грязного и вонючего болота.
         Через пять часов приема болотных ванн, утоления голода и жажды клюквенным десертом, сдобренным обильно мясом всяческих попутных присутствий, Годзилла и Филиппок, наконец, оказались у какой-то землянки, с прибитым к ней гвоздем красным полотнищем, на котором  корявой рукой и синей краской было намалевано «Сарафанкино».
        Перевернув, пока Филиппок отдыхал, землянку с ног на голову в поисках чего- нибудь съестного, Годзилла разочаровано вышел, кроме спичек и соли не было ничего. Этот момент в принципе и успокаивал, значит по прямой, до цивилизации было рукой подать. Взяв найденное, и на всякий случай, положив всё это в карман, Фаля подошел к лежащему на кочке Филиппку и пробасил: – Слышь грек, бумага-то цела?
             – Какая бумага? – простонал замученный Филиппок.
            – Ну, та, где тебе эта иуда деревни рисовал? Посмотри какое следующее село. И сколько до него? Чует моё сердце – рядом оно. Самое трудное позади. Впереди камень.
           Филиппок сначала долго искал этот лист, потом долго читал его, жевал губами, и наконец, сказал, протягивая Годзилле листочек: «На почитай сам! Что-то я не вижу ничего. Заморился видно с дороги. Ты читай пока, а я туда сползаю, в лес. Мутит что то», – и исчез. Годзилла, конечно, был товарищ в «боях» закаленный, но не настолько чтобы по чьей то глупости гибнуть в неведомых болотах, за неведомую тупость. Кинув в рот жменю соли, катавшуюся по карману, он стал размышлять, что лучше? Если Филиппок утонет сам, и только после этого его съесть или лучше самому его притопить к такой-то бабушке, чтоб уже никогда не мешал.
                     Прогрессивные мысли в башку не лезли однозначно, да и грека поблизости, чтоб привести в исполнение свои желания, не было. Годзилла в сто первый раз поднес план передвижения к глазам, и пожевав губами в сто первый раз прочитал «Третий пункт – Клозет. Шесть километров. Четвёртый пункт – Сарафанкино – семь километров. Пятый пункт, – Да, такое паскудство мог выдумать только неучтивый, неграмотный Филиппок. И его личное, без постороннего вмешательства утопание в этом грязно-рыжем болоте, было б новаторским избавлением мира от своего присутствия. – Пятый пункт – Забодаево, двадцать километров. Это – конец !».

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

              Сам факт того личного происшествия, внезапно случившегося со спорщиком, в виде какого-либо проигрыша, в основном пузыря крепкой жидкости, роли никакой и не играл. Играла причина второго плана, плавно переходящая в первую, проигравшему надо было самому и немедленно удаляться за бутылкой. Тем этот спор и прекрасен, что проигрыш выставлялся на стол почти моментально, сдабриваемый уже общей закуской. Но имелся один важнейший недостаток, выражаемый в личности проигравшего, и его добросовестного отношения к делу, что заставлял второго участника пари и независимых секундантов почесываться от беспокойства за выигрыш. Давалось строгое время, высчитанное до магазина, включая обратную дорогу, указ не лохматить пробку, и остальные добрые  пожелания на все века. И гонец... убегал.
               Кирша был именно тем человеком, который имел благоприобретенный, важнейший недостаток, за который постоянно расплачивался побитием своего далеко не благородного лица. Вот и сейчас, проигравши очередной пузырь, он побежал, торжест-венно поклявшись, что никогда и ни за что, любой, но только не он, и вообще как все могли подумать. До лавки, как и положено твердословому человеку, он добежал с положительными мыслями и эмоциями. Обратно он тоже уже собрался бежать, но новаторская идея удивить своих визави по спору сыграла с ним некую, неположительную шутку. Он взял не один, а два ёмких литровых «пузыря».
                 Один был «взлохмачен» тут же у магазина, не отходя от кассы, и опробован на наличие в нём тех сногсшибающих градусов, которые были отпечатаны на этикетке. Первый стакан отклонений от нормы не выявил, но после первой и второй как говорят, надо закусывать.
                  Очнулся Кирша в лесу, правда, недалеко от тропинки, в густом малиннике, куда пробирался по малой нужде, где и вырубился. И ничто, его очнувшегося, не могло сбить с правильной дороги его счастливых мыслей, ни муравьи покусывавшие плоть, ни собачка пытавшаяся вытащить остатки мирового закусона из кармана, ни две птички летавшие над ним. Поводив кругом глазами он попытался   соединить птичек в одну, понимая, что это обман его зрения. Птички разлетелись ещё дальше друг от друга, словно издеваясь над ним.
            Собака которая всё-таки добилась своего, плюнула на него со всей собачей злости, так как достаный из кармана соленый огурец не входил в её рацион, помочилась на ногу и убежала. Муравьи тоже разбрелись по своим муравьиным делам, оставив Киршу одного валятся в малиннике.
             В лежачем положении ловкий Кирша обхлопал свои карманы, на предмет стеклянного попутчика, но не обнаружив его выругался, укусил огурец выплюнутый собакой, и заплакал. Распускать нюни ему пришлось не долго, по причине приближаю-щихся шагов. Когда он приподнял уже начинающую болеть башку, на предмет своего обнаружения и доставки в чёрту домой, он тут же её уронил назад, и проклял тот час, когда решил заключить пари. По тропинке, в сторону железной дороги, двигались они. Те кто всегда был оспариваем всеми просвещёнными умами, исключая отдельных индивидуумов, и клиентов психиатрических больниц. Но это уже, в крайнем случае. По тропинке двигались они –Инопланетяне. «Всё. Допился. Сейчас украдут», – подумал Кирша, и облегчившись, потерял сознание.
                  «Воник. Сбегай в кусты, в малинник. Похоже там кекс, какой-то лежит. Посмотри, не умер? Солнце палило сегодня. Жуть, –  отдал распоряжение Эдвард, заметив некие шевеления по пути их следования». Воника долго упрашивать не надо было, и он, взмахнув пончо, напяленным на него, моментально скрылся в малиннике. Немного пошуршав в кустах, выскочил наружу и отрапортовал: «Живой. Правда воняет весь. И если ты скажешь, что мы должны идти навстречу народу, и дотащить это туловище до цивилизации, то я не потащу. Пусть Зуля тащит. Он даже если и испачкается, то он в красном.
         – Пойду и я посмотрю на бедолагу, – сказал Зуля и тоже стал продираться через кусты, словно кабан загнанный. Лучше б он туда не шел, так как Кирша стал приходить в себя после первого впечатления, и открыл глаза. «Сколько ж я выпил-то? Всё льётся с меня», – подумал несчастный Кирша, увидев над собой длинного гуманоида одетого в красные одежды, с пропеллером на гума-ноидском пузе, и опять вышел из сознания.
         Так он его и бросили, среди малинника зеленого, среди муравьев черных и огурцов, надкусанных какими-то жестокими псами, мокрого и несчастного, но уверенного в том, что он победил в этой жестокой схватке. А сами двинули, неспеша на звук, подающего надежды, черного, а может и не черного, паровоза. Тропинка петляла, Воник грыз яблоко, а мухи ввиду наступления вечера,  прекращали свое нудное жужжание.
              -Во! А это что за будка?» – с любопытством спросил Эд, подходя к какому-то неведомому киоску, внезапно объявивше-муся на их нелегком пути. Киоск по размерам несколько уступал тем, что стоят при вокзалах и торгуют папиросками и всякой всячиной, в виде га-зет, книжек и прочих журналов. Был несколько модернизирован для удобного движения по пересеченной местности. То есть стоял на деревянных, больших, широких лыжах, и имел привязанный к балке стальной трос. Как и все киоски, находящиеся в лесу на лыжах, имел на себе множество автографов неизвестных авторов, включающие в себя и матерные выражения кривого толка. На фасаде тоже была выведена кричащая, на весь местный лес реклама, заставляющая умного человека размышлять среди деревьев о смысле жизни «Купим металл. Дорого».
               Эдвард оглянулся по сторонам, посмотрел на Воника с Зулей, и почесав голову, задумчиво произнес: «Интересно, а за каким лядом его сюда приволокли? Я понимаю, пирожки продавали бы. Хотя и пирожки здесь не большим бы спросом пользовались. Может юннаты, какие-нибудь скворечник для медведя строят? Хотя тоже отпадает. Его чтобы волохать туда-сюда, юннатов человек сто надо. В общем загадка, но сдается мне люди где то рядом. Воник, пробегись-ка по тропинке. По следам его… Глянь, пожалуйста».
            Ну, чего-чего, а рыжего заставлять долго на предмет пробежаться, было не надо. Только его и видели рядом с собой! Не прошло и трех минут, как раздался призывной свист, удары набата в рельсину, и дружные крики «шайбу», но почему-то на шведском языке.
             – Ну чего Зуля? Пойдем, посмотрим, что там за шапито нам рыжий нарыл.
             – Ой, Эдичка. Чего-то не хочется мне никуда идти. Предчувствия, какие-то волосатые. Пункт приёма металлолома в центре леса. Крики иностранные, всякие, разные. А вдруг там секта, какая? Зацульманов импрессированных. Рыжего уже закончили, теперь нас ждут, надоедание.
               – Хватит пургу гнать! Пошли, – и, оглядев ещё раз Зулю, Эдвард понял, что вся та тревога, что испытывает его компаньон, напрасна. Даже инопланетяне, не говоря уже о каких-то зацульманах, не рискнули бы данный момент брать в полон, Зулая для поедания или для перековки его в свою веру. Только если медбратья из параллельного учреждения, для последующего перевоспитания.
                 Первое что бросилось в глаза, при выходе из леса на поляну, если ни считать железной дороги, военно-полевая кухня, обильно завешенная портянками и застав-ленная болванами с надетыми на них тюбетейками, малахаями, косынками и даже одним сомбреро. Судя по звону ложек из-за кухни, раздача пищи уже произошла, и теперь она исполняла прямое свое предназначение, то есть сушила лопаты, сапоги и прочий сопутствующий материал, в виде носков, сапог и прочих тюбетеек, так необходимых во время тяжелой вахты.
               Вдоль железной дороги, тянулась какая-то канава, предназначенная, по всей видимости, для закапывания таких ингри-диентов как: кабели, гробы или клады. На краю незаконченного архитектурного шедевра сидели два представителя, похоже, иноземных областей. Один был как уголек, чёрненький. Второй – пожелтее, но с характерным раскосом глаз. Оглядев всё это «казино», Эдвард сразу же пришел к однозначному, правильному выводу. Оглядев территорию, он обнаружил и плакат, с четкими готическими буквами «Вас приветствует «Нефтебаза номер три». Любая яма по вашему размеру." Что это вотчина небезызвестного метростроевца Трахен-бюргера-Дринкена». Значит, им не повезло, у Дринкена вряд ли чем разживешься, надо тогда хоть дорогу отсюда узнать, для чего  , к сидящей на канаве туземной парочке и направлен Зуля.
         – Подойди Зуля, вон к этому киргизу, что с палкой сидит. Поинтересуйся, как выбраться отсюда. И много ль им ещё копать. Шучу, шучу! О дороге спроси. Воник, где ползаешь? Иди сюда. Опять он чего-то жует.
                  Получив ценные указания, Зуля поправил пропеллер предательски свисающий с тощего живота, и направился не
в желтую, а почему то в черную сторону, вызвав тем самым некоторые загадки в голове Эдварда.
                    – Привет, – начал Зуля, ещё не определившись на каком наречии зулусов ему разговаривать, хотя не знал ни одного из них. – Вы негры? Тьфу. Вы японцы? То есть чего вы здесь делаете, в глубине этого леса?
                    Негр пожевал губами, устало посмотрел на Зулю и резюмировал: «А ты кто? Карлсон? Или придурок сбежавший из Кащенко? Чего не видишь. Монголы мы. Канаву мы под какой-то воздушный кабель копаем. Практика у нас, – и всё это на чистом русском, без акцента. – 
                       Зуля кивнул головой и переместился к его , и стал с ним беседовать, похоже о сокровенномсоседу . Так как диалог был импульсивный, сопровождающиеся выбрасыванием рук, показыванием фиг, и прочих непристойных жестов. С достоинством и благородством оценив последний кукиш, поднесенный к своему носу, Зуля оторвал пропеллер от на- ряда, и возбужденный подошел к Эдварду. – Ты представляешь?
          – Меньше пены, лицедей! И всё спокойно рассказывай. Без кукишей перед моим носом. Без «факов» проводам и без остальных движений своих рук.
              – Хорошо, без «факов»! Это какой-то стройотряд, на практике. Их сюда их завхоз по блату устроил. Канаву под возду-шный кабель копают. Сначала им говорили, будет экскаватор, потом сказали, что будет два экскаватора. Потом принесли им лопаты. Пока техники нет, работа стоять не должна. Вот уже километров пятьсот она и не стоит. Экскаваторов так и нет, но лопаты подвозят периодически. Здесь с Ербалово какой-то летчик приезжал, договариваться с ними. Как кабель им подвезут для загрузки в канаву, так он всё у них и примет. А чтоб было всё официально, он будку туда в лес и притаранил. Ну, эту, приём металлолома! А сейчас они ждут главного инженера этой ямы, Челандину Яновну. Сегодня вечером она их вкусностями решила побаловать, за прилежную, передовую работу: «Доширак» там, «Кнорр» всякий. А до цивилизации рукой подать, по канаве идти только, и никуда не сворачивать. И...
                   – Никах и… Вперед! Воник запевай! Шучу, шучу.
                     – Так чего? И Челандину ждать не будем? А «Доширак»?
                   – Не будем! Вон рыжий, наш спаситель, сумку раздобыл, с провизией. Отойдём, поедим.
                  От такой перспективы Зуля повесил нос, но поделать ничего не смог, сумка с провизией в руках у Воника, тянула как магнит. Оглядев ещё раз место своего пребывания, троица двинула вдоль железной дороги по канаве, выкопанной чудо- тружениками одними лопатами, за вкусности в виде бульонных кубиков, и возможности уволочь и сдать кабель, такому же пройдохе, как их милый завхоз.
                      Воник, передав сумку с едой успокоенному этим широким жестом Зуле, хотел убежать вперед и блудоходить в одино-честве, резко затормозил и, показывая пальцем в сторону кустов, сказал: «Эдвард, смотри! Наша одежда сушится!».

                                                                  16 ГЛАВА . ПАЛАТА № … НЕТ НОМЕРА.

                        Очнулся Годзилла от того, что кто-то жарко дышал ему в лицо. То, что это был недруг человека, это точно. Слишком уж сильный спиртной выхлоп шёл от этого дыхания, к тому же смешанный с чесноком. Ну, коль очнулся, значит надо дать знать всем, что этот факт свершился, и от него никуда не деться. С такими благостными мыслями он и открыл глаза, пытаясь разглядеть того, кто над ним склонился, обдавая жарким перегаром. То ли организм оказывал еще сопротивление возврату к действительности, то ли и, правда, эта рожа, смотрящая на него, была не с доски почета, но Годзилла опять закрыл глаза и притворился мертвым. Этот финт не проканал, и свидетель того что Фаля очнулся, стал настойчиво теребить его тело в районе груди и нежно хлестать по щекам. – Товарищ! Товарищ! Товарищ! Я видел как вы открыли глаза! Вы живой! Если вы можете говорить, ответствуйте. Повествуйте, кто вы и за каким чёртом?
                            Кто он Годзилла, конечно, знал, но вот за каким чёртом? Хоть убей, но понять и ответствовать ещё не мог. И не потому что не хотел, а потому что ещё плохо это помнил. Под стремительным напором вопросов, и каскада, якобы приводивших в память пощёчин, глаза пришлось открыть второй раз, чтобы хоть как-нибудь остановить это нелепое и больное, привождение в чувство. Попробовав пошевелить руками и ногами, Годзилла понял, их у него нет! Осознав это, он попробовал заплакать, на что получил исчерпывающий ответ от хозяина красного лица и любителя чесночных закусок.
                       – Всё правильно! Всё верно! Вы привязаны к кровати. А зачем вы стали буянить, когда друга вашего от вас отодрать пытались? Зачем вы стали кричать, что вы с ним сиамские близнецы? И, что любое постороннее вмешательство в ваш единый организм, нарушит плавное течение природы, и заставит пересмотреть учение самого Дарвина о происхождении населяющих нашу планету млекопитающих. Но друга мы вашего всё равно от вас отодрали, правда, вместе с вашей майкой. А теперь рассказывайте, как и что?
               То, что конечности оказывается на месте, немного приободрило, и чуть-чуть включило сознание и память Годзиллы. Только на чуть-чуть, до определенного момента. И если этот краснорожий знает, где Филиппок, то он должен знать как они сюда, в кровать попали. Отчетливо Годзилла помнил, как вылавливал грека из болота. Хотел сначала наказать его за невнимательность, но потом сжалился, накормил солью и погнал впереди себя на выход, типа вместо лаги, чтоб не провалится и не утонуть. Этот придурок опять там что-то намутил, в поисках сухих мест. Обходил, обегал, в результате два раза выходили к землянке. Пришлось шагать первым. Вместо пяти часов, выбирались десять, да и то это хорошее, крейсерское время, учитывая, что последние два часа, Филиппка пришлось тащить на себе, потому что он превратился в полутруп, от таких болотных вояжей.
          Как добрались они до перекрёстка, Годзилла и новоприобретённый и забытый на спине рюкзак по имени Филиппок, Фаля помнил. Ну а потом, провал…
               – А где мы? – выдавил Годзилла слово из пересохшего рта, и попытался улыбнуться.
                – Не улыбайтесь! Не надо! Вам совершенно не идет. Вопрос резонный, а главное вовремя заданный. Сейчас отвечу, –и через непродолжительное бульканье, продолжился монолог кого-то выпившего. – Вас подобрал пожарный вертолёт, который вылетел на тушение пожара. А то бишь рукотворного нужника, под негромким названием клозет. Кто его поджёг до сих пор неизвестно, так как спички были только у вас. Это тоже не самое главное. Самое главное – кому он помешал? Стоял тысячу лет, как путеводитель в пустыне, как звезда Полярная, как восьмое чудо света. – И тут же поменяв тональность, продолжил. – Да ладно, шут с ним. Сожгли и сожгли. Правильно сделали, чего в поле то стоять? Ладно, в городке. Так и в городке сортиров нет! Чтоб нужду справить, кусты искать надо! В принципе и подъезды подходят, и лифты. А вот в поле и в лесу, где кустов на многие мили немеряно, его установили. Как смех! Все кто ни проезжает по этой дороге, специально на него или около него ходят. А теперь всё по природному. Под деревом.
                   Значит сортир всё-таки сжёг он, Годзилла. Незадача, главное что не видел никто, как шедевр человеческой иронии превращался в пепел. Ведь, по словам собеседника он уже валялся, с Филиппком за спиной, в канаве, когда вертолет прилетел. – Отвяжи меня, пожалуйста, руки и ноги затекли. Да и налево охота. Мочи нет!
              – Налево, да тебе четыре клизьмы поставили! В тебе воды болотной знаешь, сколько было? Ты чего пил её? Сейчас спрошу, если клизму больше ставить не будут, отвяжу. Только не знаю, с чем ты налево идти собрался. Лю-ю-ю-да! Лю-ю-ю-ю-дочка! Клиент пришёл в себя. По нужде собрался.
           – Отвяжи, пусть ползёт. Может, выдавит из себя чего. Ха-ха! – раздался звероподобный, мужской голос из-за какой-то двери, поддержанный ласковым, женским смешком. Два раза просить было не надо, и собеседник ловко открутил Годзиллу от связывающих его ремней. Фаля присел на краешек койки, и помотав головой, осторожненько спросил – А где мы? А где Филиппок? Ну, брат  мой, сиамский?
           – Вы, в «Утомили солнцем 4», посёлке городского типа. В поселковом фельдшерском пункте.
           – Какое солнце? Какое четыре? А Забодалово, тьфу, Забодаево где?
            – Не кричите, а то опять привяжем! Забодаево отсюда километрах в ста, направо. А чего вы так переживаете? Вертолет в Забодаево не стоит. Да и пункта там такого нет, как наш. Там только погост. Поэтому всех пока ещё больных к нам сюда, в Солнце-4 свозят. А брата вашего, сиамского, Бляшка к операции готовит. Бляшка это практикант наш, гинеколог будущий. Практику здесь проходит. На третьем курсе уже учится. Голова! Нашел какую-то заразу у вашего брата, то ли аппендицит, то ли геморрой. Но сказал что без опперационного вмешательства может быть летальный исход. И никакие таблетки здесь не помогут. Ни пурген, не трихопол. Ну, куда же вы?
               Не думал в данный момент Годзилла о действии непонятных ему таблеток и геморроях. Думал Годзилла о корешке своем лепшем. Над которым занесла похотливая судьба злодейка, свой острый скальпель, вложенный в неопытные руки будущего гинеколога, Бляшки. И успел.
              Бляшка улетел в один угол, собеседник преследующий его по пятам, в другой. Таз с клизмами, образовавшийся на пути Фали, в третий. Ну, а в четвертый, дабы заполнить все пустоты, Годзилла переставил санитара, готовившего Филиппка к операции, путем усыпления.
                 Поиски гражданской одёжки, и последующая перемена её, на больничные принадлежности, заняли не очень много времени, учитывая то, что под ногами никто не мешался, и не давал глупых советов, кроме освобожденного, от дальнейшего хирургического вмешательства, Филиппка.
            – И что дальше? – задал глупый вопрос Годзилла, когда парочка уже удалилась на неприемлемое для погони безопасное расстояние, от местного, лечебного учреждения. – Список то хоть сохранился? – был задан вопрос самому себе. И тут же был дан ответ. – Сохранился вот он родимый! На Филиппок, читай. Похоже опять в какой-то блудняк влетели. До Забодаево, по словамтого кекса, сто километров. Мама родная... Полмесяца... Полмесяца мы уже едем твоим поганым автостопом пятьдесят километров. Да если б мы чуть-чуть подождали, мы эти триста километров, что нам Кощей нарезал, за один день пронеслись бы. Всё ты, убогий! Автостоп! Автостоп! У-у-у-у! Читай!
               – Фаля, посмотри. Мы же без ботинок. В тапочках ихних. Не-е-е. Я назад пойду. Пусть обувку мою отдают.
             – Я те пойду сейчас. Читай, давай.
               – Да ладно, не махай ты! Сейчас прочту. Так-так-так! Годзилла, а ведь мы в шоколаде! Смотри. Пункт номер девять. Поселок – Утомили Солнцем 4. Винтокрыл, что нас передислоцировал сюда, пять пунктов нам покрыл. Говорил тебе, что автостопом добираться самое лучшее. Видишь как мы быстро перемещаемся.
                       Если бы сейчас Филиппок достал из кармана своих штанов, какого-нибудь удава, и на глазах Фали завязал бы его в узел, реакции на происходящее не последовало бы никакой. Но когда после полумесяца мытарств, после которого болело всё тело и душа, ему сказали о быстроте перемещения по пересечённой местности, руки сами потянулись к горлу напарника. Что бы раз и навсегда покончить с этим путешествием. Но пришлось вовремя взять себя в руки, дабы на кону стоял какой-то камень, счастливое будущее, и еще не пойми чего, но хорошее. Дорога до конца посёлка заняла минимум времени, по сравнению с уже с проведённым в полях, болотах и больницах со всяческими вертолетами и полевыми туалетами. Оставалось теперь только сориентироваться на местности, и опять поднять вверх руку, чтобы какой-нибудь безбашенный шоферюга домчал до следующего пункта назначения.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                      А на месте к счастью всех компаньонов, и каждого в отдельности, было всё. И общественные деньги, пристегнутые булавкой к изнанке рукава, Зулиного партизанского плаща. И медаль с хохочущей лисой, в потайном кармане пиджака Эдварда. И даже кусок яблочного пирога, не пойми, каким лядом засунутым в ботинок Воника. Пирог после тщательного осмотра пришлось
выкинуть. От лежания в обуви, им можно было уже заколачивать гвозди, да и грязный он был.
           Переодевание под шум проезжающей дрезины, и ночного уханья недобитых филинов, произошло быстро и молча. Настроение было настолько радужным и светлым, что просто хотелось затянуть какую-нибудь бессмертную балладу, о том, что не сломлены духом гордые викинги, о том что драккары ихние смазаны салом тюленьим, и что ярл их самый ярловый из всех ярлов. Но такой баллады они не знали, и просто повернувшись к стойбищу начинавших готовить бессмертную, праздничную лапшу, кабелеукладчиков, дружно показали фиги, и потащились под звездами вдоль бесконечной канавы.
             И вот уже через три часа, недолгой и нетрудной дороги, сопровождающейся обильным матом, плевками и проклятиями в адрес копателей, троица авантюристов выпачканная углём, землёй и прочими песками, выползла к какой-то цели. Какая-то цель, была маленькой, деревянной покрашенной ярко-красной противопожарной краской, видно от местных волков, платформой на трёх не более человек. Поезд, хотя расписания никто и не знал, по предположениям всех участников этих событий, пришёл вовремя, часов через десять.
             За это недолгое время его ожидания, успели поспать, помыться, пожалеть о выкинутом куске пирога, обглодать как козы,весь щавель в округе, а также вспомнить все недоступные ранее словообороты.
                 В вагоне первую скрипку распорядителя, с молчаливого согласия Эдварда, играл уже Зуля. Ласково и нежно подкатив к проводнице вагона, он, вытянув губы трубочкой, интеллигентно, насколько позволяло его воспитание, спросил: – Мать! А мать! А к чайку у вас есть чего-нибудь?
           –Какая я тебе мать? Козёл старый! Ты на себя в зеркало смотрел? За каким чёртом я вас вообще в вагон пустила? Вон от тебя на версту чем-то шмонит. Не хуго боссом это точно. Иди, сядь обратно на лавку в вагоне. Через полчаса станция будет. Там местные выпечку таскать будут, да картоху с огурцами. Выйдешь и купишь. Кстати и за билеты деньги давай. Зайцами у нас не ездят.
              – Какая вы ласковая! Спасу нет! Держите копеечку, не растеряйте ненароком. Да билеты дайте. Знаю я вас. Потом деньги наши на карман поставите. Счастливы будете, – зло проронил обласканный проводницей Зуля, и с чувством собственного достоинства вышел из купе проводницы, оставив ту с открытым от злости ртом. – Нет, у неё ничего жрать, кроме чая. Говорит станция скоро. Картоху продавать будут. С огурцами. Ну, сидите, пойду по вагону прогуляюсь. Посмотрю чего-нибудь. Веселого. Да за билеты заплатил. Курве этой.
                           А вагон и спал, и бодрствовал, и тихо шумел, читая книжки всякие разные. Ехала жизнь своим, насыщенным вагонным путем. Ехал запах курицы и семечек. Дешевого винца, ядреного лука, раскиданных полотенец и курящих тамбуров. И были в этой прекрасной жизни неуловимые чудеса уюта, новых знакомств, и горечь осознания после- дующих расставаний, и прошедшего пути. Затарившись на станции домашними продуктами и напитками, компаньоны от души пообедали, и объявили себе сиесту. Зуля же опять уперся к каким-то новым знакомым, приобретенным по пути следования, а Воник носился из конца в конец вагона как кот намазанный скипидаром.
            Закрыв глаза, Эдвард стал отплывать, под мерный стук вагонных колес, но не тут- то было. Отдаться Морфею непозволил рыжий юнец и громогласный рык проводницы: – А Зуля там... – Билеты. Билеты. Приготовить билеты! – ...в карты играет... – Контроль! Бил-е-е-е-ты! –...на деньги. – Ваши билеты, пожалуйста, – раздался добрый, ненавязчивый голос железнодорожного контролера, такого милого, что Эдвард даже хотел обнять его, но вовремя сдержался. – Малыш, позови Андрияна. Он сказал, что билеты купил. Сейчас. Одну минуту.
                Через некоторое время пред очами контролеров предстал и Зуля, неспеша, доедая какую-то сосиску и имея крайне взбудораженный вид, от внезапного вызова.
                 – Зуля, дай проездные. Да иди потом туда, откуда явился. А то я смотрю ты чего-то расстроенный.
                Зуля покопался в кармане, извлек на свет билеты и недовольно пробурчал: – Чего народ-то дергать! Не электричка чай. Без билетов не посодють. Держите. У нас как у Сулеймана, все без обмана.
               – Ага. Так, где вы сели? В Лабуде? Так. А сейчас у нас будет Жопово. Тьфу. ПОпово. Тьфу. ПопОво. А билеты у вас… м-м-м… до Белых Козлов. Тьфу. До Белых Коз. Тьфу. До Белых Рос. Как же так товарищи? Почему обманываем? Почему не плотим? Если так каждый будет на халяву разъезжать, скоростные дороги не построим. Средств не хватит. Или платите штраф. Или на остановке скатертью дорога.
                – Ну, правильно. До Белых рос. Ну и что?
               – Так Белые Росы изволили уже проехать. Что ж вы не вылезли, товарищи? Эдвард непонимающе глянул на Зулю, на проводницу, даже на Воника и задал полуидиотский вопрос всем сразу. –А что теперь делать?
             – Всё просто товарищи. Оплатите штраф, и дальнейший путь следования. И ехайте, никого и ничего не боясь. Дорога она как бы и успокаивает всех.
                 – А! Не проблема! Адриян. Оплати остаток пути. Да отдохнем ещё маленько.

                             Когда на ближайшей станции Зулю стали выкидывать с вагона, он пытался плеваться, ругаться, и притворятся умалишённым, так как знал что наказание за проигранные в карты деньги, наступит неотвратимо, и поэтому всячески хотел его оттянуть. Однако силы восстанавливающие справедливость были настолько сильны, и закалены в боях с зайцами, что при всей своей несогластности с карающими мерами, Адриян вылетел из вагона на платформу плашмя, по ходу движения подгребая под себя как веник, хабарики, шелуху, и прочие продукты жизнедеятельности человека.
        Эдвард и Воник спустились из вагона спокойно.
          – Я же говорил тебе Эдик. Он в карты играет. На деньги.
          – Говорил-говорил, чего остановить его не мог? Для чего тогда ты здесь? Иди сюда Зуля. Как ты мог то? Чертила!
          Да явно на пути их преследовало везение, так как платформа, на которую их только что сгрузили, была не в лесу. Она была в поле, но с подобием вокзала. Ну, прямо как в Ербалово. Но не Ербалово это точно. И буквы все были на месте, ни кем из современных несогласных не отвинченные. Они недалеко от вокзала торчали хором, и народ который покинул поезд согласно купленным билетам, побрел потихоньку к ним. У двери вокзала сидел разноцветный мужик, ни чем не торгующий, но ничего и не покупающий. Рядышком валялась видавшая виды кургузая копчёнка, а у ног стоял картонный плакат, с намалеванным на нём крупными, жалостливыми буквами. «Отстали от поезда. Приехали на лечение. Все деньги украли. Пять детей голодают второй месяц. Жена на сносях. Помогите. Люди добрые».
                  Мужика знал весь здешний район от самого рождения, и поэтому все прошли мимо него, без желания оказать какую либо подмогу. Мужичонка и не расстроился особо. Он и в помощи-то не нуждался, мог и так заработать, сама игра приносила ему какое-то душевное удовлетворение. Плакат он выменял за две бутылки пива, когда ездил в большой город по делам. Там мужик в метро стоял, слезу, и деньги с народа выбивал ненавязчиво. Ну, на пивко и договорились.
                  – Воник, на подержи мой пиджак, я пойду обстановку разведаю. Может, разживусь чем-нибудь! Да наше местоположение пробью. Смотри за Зулькой. Только не обижай его убогого. Эдвард с чувством выполненного долга, передав пиджак в руки Воника, двинул на вокзал, а рыжая бестия при получении кредита доверия, двинул по окрестностям здешнего вокзальчика, цепляя всех и вся и даже мужика с кепкой. Вернулся Эдичка быстро, воодушевленный впечатлениями и знаниями о краеведческой составляющей данного района, где по непредвзятой бестолковости Зули им и пришлось тормознутся, прервав свой путь, и быть высаженными бдительными работниками компостера и билетов. – Тронулись господа. Там дорога. Через час крупный город. Там и будем ломать голову чего творить нам дальше. Как до дому добираться. Дай-ка, Воник, мне мой пиджак. Знобит, кажется. Спасибо! – и, похлопав по потайному карману, проговорил с ужасом. – Где лиса? Никак потерял? Воник…
               Ну тут уже на белом коне оказался Зуля, зараз вспомнивший все обиды, нанесенные ему рыжим отроком, которого он любил и по-стариковски оберегал, и который как изверг честно к нему относился. – Да не потерял он её! Милостыню подал. Вон тому мужику, который на краю вокзала сидит. А ещё он плевался на окна и воробьям фиги показывал.
          – Мужику? Фиги? Окна? – Эдвард резко развернулся в сторону вокзальчика. Всё, как и прежде, было на месте. Вокзал, часы, помойка, кепка и картонка.
      Не было на месте только мужика.

                                                                    17 ГЛАВА . ПОКОЛОТЫЕ НАДЕЖДЫ .


                        – Уехать бы, куда нибудь подальше отсюда, в Занзибарию какую-нибудь, или в Арктику к пингвинам затаиться, на веки вечные, без возврата. А то дергают по делам всяким, левым. В дом казённый содют. Пищей безкалорийной потчуют. А всё из-за этой дурры, жены новой. Говорил, убирай кости рыбьи, закапывай. В чистоте дом содержи. Нет. Раскидала по огородам, удобрениями обозвала. Кого удобрять-то? В земле только червяки растут. Да лопух за чумом. Приду домой накачу ей по полной. За время утерянное. Как они вообще подумать могли, что я пацана съел за ужином? Он и не появлялся у меня с тех пор, как оленю промежность наскипидарил. Выжига. Но ничего, справедливость она победила. Нашли обалдуя.
                Но уезжать всё равно надо. С пирамидами какими-то дело говорят, раскручивают. На меня говорят повесят. Ты сказали человек нам нужный. Ты всё на себя возьмешь"
          Вот так и шёл по песчаной, пустынной дорожке с сонмом тугих всяческих мыслей, бедолага и плут, Мишка-оленевод. Совер-шенно не разбирая со злости крутое изменение не только своего жизненного пути, но и пути, по которому его несла судьба-злодейка, прерывая размашистый шаг в старом армейском валенке, перед громадной лужей и журчащим ручейком. 
      Вот так он и шёл. В промокших валенках, с соплей под носом, и пустой пластиковой посудиной в руках, не годной даже к обмену на наличные деньги, потому что ещё была она и без дна.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

           – Слышь Филипок! Лажа какая-то получается. Или я уже совершенно ничего не понимаю. Мы с тобой в пути уже сорок дней. Правда? Да не махай. Знаю что, правда. Ну, вот значит. В путешествии твоим дурацким автостопом мы уже поболее месяца. Проехали все пункты назначения указанные этим дебилом. И что ж получается в остатке? Вот сидим мы сейчас на развилке дорог. Машину, чтоб это всё скисло, ловим. До последнего городка. Где нас ждут цветы, ужин и этот каменюга, пропади он пропадом!  И чего с нами только не было с твоей подачи? И сенокос, и покорения болотных пространств, и медведи-шатуны в малинниках, куда мы опять забрели по твоей милости. И укусы пчелами на пасеке. И множество всяких чудес расчудесных. Типа сортира в поле.
           Ну и что же далее? Думаю я. А далее я хочу задать тебе вопрос неприятный. Такой же противный, как и ты сам. Ты как чертил путь наш на бумажке? Ты как прокладывал маршрут нашего движения в этом немиролюбивом, злом обществе? Молчишь? Ну, так я тебе отвечу. Никак и никуда!
             Собственно говоря речь распаленного Годзиллы, не произвела на Филипка никакого воздействия, ни позитивного, ни негативного. Грек самозабвенно, с воодушевлением, присущим только его творческой личности , ковырял в носу и вспоминал пасеку, куда его с голоду занесла нелегкая, за халявным медком. Покушение на улей закончилось почти печально, как у Винни-Пуха, покусами и изгнанием с пчелиной фермы. Почему почти? Потому что Годзилла пострадал только чуть-чуть. Одним укушением бойкой, злой пчелы в нижнюю губу. Филипка потом, где-то в течение пяти дней отмачивали в грязевых, местных ваннах. У Фали же организм, видно, устроен был как-то иначе. Прикладывание к его роже грязи и прочих сопутствующих навозов, терапевтического облегчения не принесли совсем, и поэтому нижняя губа была раскатана до подбородка до сих пор, что мешало плеваться и сильно орать, дабы не возбуждать боль, причинённую недоброй пчелой.
            – Ну, так что ответишь-то, любезнейший ?
       – А чего отвечать-то? Осталось совсем чуть-чуть. И мы у цели нашей, а там, учитывая, что мы с тобой на белых лошадях въедем в стан врага, победителями. То ты правильно и сказал. Будет нам почёт и уважение от нашего непосредственного начальника, внезапно отправившего нас сюда. На это героическое преодоление всех тягот и невзгод, которые мы...
             – Заткнись на минутку! И посмотри на указатель, сколько нам осталось до победы.
          – А чего смотреть-то, вон как крупно написано. Грамотно. Красной, торжествен-ной краской «Елкино» – двенадцать кило-метров, – торжественно, тыкая грязным пальцем в дорожный указатель, прокричал возбужденный Филипок .
                – А ниже, ниже чего?
             – А ниже-ниже-ниже… Ой, ничего не вижу. Ой, слепой стал совсем. Ой, пчелы дикие.
               – Хорошо! Я прочту! А ниже – «Палкино». Двадцать шесть километров. Ой, мамочка, какого ж мы кругаля дали! Что ж ты, гаденыш, там написал-то?
               Ну, двенадцать километров это не триста, и даже не двадцать шесть, поэтому Филипок добежал их быстро, впереди машины, где сидел, развалившись на всю кабину, и зажавший в угол шофера, добродушный и ласковый Годзилла.
           Встречу с Иваном тоже организовывал Филипок, заранее предупрежденный о несостоятельности присутствия на ней Чебурашек, Ген, и прочих Шапокляков из народа, дабы не подвергнуть, только начавший восстанавливаться ,организм и губу, посторонним вмешательствам извне.
         Ваня пришёл быстро, не задумываясь, словно, ожидал этой доброй встречи с нечаянными друзьями. А, может быть, просто ощущал себя ещё виноватым, в прошлом посыле в детство, милого друга Годзиллу, рукой ни менее милейшего, Чебурашки, и поэтому искренне обрадовался, когда смог лицезреть измотанного вдребезги, марафонца Филипка, и его лепшего другана Фалю.             О том, что он, когда-то и рисовал чего-то на газетке, позабыл вообще и не вспоминал никогда, потому и приперся полон радужных надежд и чаяний. Годзилла же, сходу оценив обстановку, с удовлетворением про себя отметил, что полета в никуда не предвидится. Сходу взял быка за рога, но, кажется не за те.
               – Милейший! Мы очень плотно и полной отдачей провели рекогносцировку той местности, которую вы нам присоветовали осмотреть. К нашему великому сожалению, кроме туалетов, болот,и прочих сенокосов, мы ничего стоящего вынести оттуда не смогли. И поэтому у нас возникли некоторые сомнения в правдивости, полученной от вас информации. То бишь... Где тубус с камнем, паскуда?
            Чебурашки рядом не было, значит и покричать на Ванька сам Бог велел, а то и пнуть его, куда-нибудь ниже спины. Это Филипок и хотел сделать незамедлительно, но сдержался, потому что после покорения неких расстояний был «никакой».
             – Подождите, подождите! Какой тубус? Какой камень? Какие местности ? – То ли включал Ваня дурака, то ли на самом деле ничего не понимал.
               Полтора часа ушло на пересказ просьб и желаний. Час на объяснения про никчемность маршрута. Полчаса на выяснение того, чего и сами не понимали. Пятнадцать минут на указание факта передачи энной суммы. И ещё пять минут на ожидание, то ли Ванька с камушком, то ли Ванька с камушком и Чебурахой с молотом.
            Кощей явился один, и на радость замученных донельзя, тяжкими испытаниями друганов, с тубусом, перевязанным праздничной, свадебной лентой . – Берите, пожалста! Он внутрях. Целый. Почти как новый! Но вы всё равно не правы. Особенно этот, носатый. Я же не маршрут вам рисовал, я про дорогу хотел рассказать, которая от нас начинается, к нам и приходит. Я же хотел вам, как людям! А вы? Вы деньги мне дали, а, ведь могли бы и без бабок всё решить. Теперь поздно взад
пятками. Вон и Кольша ползёт. Он как рысь. На запах. На ваш запах.
             Вот ученые со стопроцентной гарантией утверждают, что быстрее гепарда не бегает ни одно млекопитающее. Не верьте. Бегает. Другой гепард.
      Когда Годзилла, с вцепившимся в него как клещ, Филипком, сломав попутно две березы, выросшие внезапно на его истории-ческом отступлении, остановился, соприкоснувшись телом с третьей , они были уже вне зоны видимости и досягаемости. И поэтому сходу последовал нетерпеливый совет, или даже можно сказать приказ ошалевшему от скоростей Филипку: – Давай! Давай быстрей! Давай посмот-рим!
      Филипок глотнул много-много воздуха, выбил нос пальцами и ехидно посмотрев на Годзиллу, выпалил: – Чего несся-то как конь бельгийский? Вон деревьев-то навалял! Кот помойный! Чего вылупился-то на меня? Придурок, нет его у меня. Уронил. Где-то по дороге, – и развернувшись назад, указал рукой в туманную даль. – Вот там! Да!
           Только компаньоны, верные так беспринципно и нагло, могут подставлять перед ситуацией, когда кажется вот – она птица счастья в замусоленных и не очень чистых руках, но вся, до единого своего пёрышка твоя! И – на тебе, появляется на авансцене, пусть и невоспитанный, но свой до мозга костей индивидуум и радостно, под аплодисменты всех зрячих, а также несостоятельных, открывает клетку и с презренной усмешкой даёт пинка всем надеждам и чаяниям, в том числе и своим, ни грамма этого, ни понимая, но получая при этом садомазохическое удовольствие от страданий других.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                Эдвард, конечно, прекрасно понимал, что Воник выпустивший их птицу счастья, не очень хорошо соображал что вытворяет. И даже больше, он понимал, что просто помогает, страдающему от навалившихся на него всевозможных напастей человеку. Или, если быть точнее, обыкновенному аферисту скрывающему свою сущность под личиной добропорядочного обывателя. В общем, не оскудеет рука дающего. Но не так же!
            – Зуля, что у нас с монетами? Ой, извини, я забыл, что вы любитель преферанса. Причем любитель играть на общест-венные бабки. Главное, что сам ещё ни пятака... Прости. Забыл. Ты же участвовал в торжественной продаже неких составля-ющих к машине времени. Здесь тоже, Зулай, придётся потрудиться на благосостояние общества. Всё-таки в карты тебя обули. Я то спал. А малыш рыжий ещё не научен так распоряжаться общественными деньгами, в отличии от тебя, – выдав эту тираду, Эдвард специально сконцентрировал внимание на Зуле, потому что даже мимолетный взгляд на Воника вызывал у него чувство депрессии и видений запускания в кружку разноцветного мужика медали со смеющимся Патрикеем.
          А, может, всё-таки сам виноват во всем, что не довёл вовремя до компаньонов инструкции по сбережению и охранению этой лисы, да только понимание своей вины не вернёт пред очи возжелаемое.
        – А делать то чего будем? – зашевелился Зуля, и даже расправил плечи о своем упоминании.
          – Да ничего сложного. Ты прочитаешь лекцию о вреде переедания пасленовых и перепития молочных продуктов. Научишь обывателя, как разбавлять молоко водой, а сметану кефиром. Расскажешь, зачем перед мешком с сахарным песком, оставляют ведро воды на ночь. И почему хлеб, выпеченный по местной технологии, не сохнет в сухари, а плесневеет, как чёрт знает что. Предложишь пару самогонных иноземных аппаратов. И всё остальное отсюда происходящее. В общем, лектор ты и не иначе. Ну а я за целителя проканаю. За экстрасенса, какого-нибудь, начинающего. – Еще раз оглядев братию, и погрузившись в свои думы, Эд целенаправленно отправился, в сторону поселка, в люди.
               У Зули, ввиду его многих образований, и совершенно не лекторской внешности, дела шли не очень успешно. Молоко здесь кефиром никто не разбавлял, хлеб, выпеченный в местной пекарне не плесневел, а превращался, как и положено, в сухари, а аппараты для добывания горючей питьевой жидкости спросом у населения не пользовались. И не, потому что у всех были, а потому что никто особо и не любил ей баловаться. В общем, прибыль, какую-то принес, вытащенный из небытия на свет, билет на луну, чудом не проданный где-то ранее. И то не за ради полёта, а за ради доказательства, что сохранились ещё дебилы верящие в то, что человек и правда сможет побывать на луне.
               Эдвард выиграл больше, учитывая, что народ радостно относится к тому, когда его дурачат. И даже сам хочет быть обманутым, призывая к этому всевозможных строителей всяческих пирамид, шарлатанов вещающих о своей миссии, полуподпольных врачевателей различных недугов, и владельцев одноруких бандитов, якобы выдающих на один пятак, три.                        Помахав перед зубной пастой руками, зарядив энергией три колодца и четыре колонки воды, приговорив к денежному успеху всех присутствующих, включая чугунный памятник какому-то бородатому патрицию, не пойми какими путями здесь оказавшемуся, Эдвард приказал не расходиться, дабы энергия не улетела, сунул в карман кэш и забрав одиноко стоящего Зулю, двинул к остановке автобуса.
          – Народ, какой-то неправильный здесь. Ничего то им и не надо. И всё-то у них хорошо. И слушать-то ничего не хотят, – ворчал Зуля, но о проданных билетах на луну, почему-то умолчал, что не осталось без внимания рыжего, о чём он не преминул доложиться Эдварду.
          Эдичка нисколько не сомневаясь в своих действиях, придвинул к себе Зулю, торжественно его обыскал, и найдя то, что было нужно, назидательно сказал: – Так! Без горячего ты уже остался! Насчёт холодного я тоже подумаю. Бабуля! Ба-а-а-буля! Бабуля! Да. Вы. Скажите нам сиротам залетным, автобус докуда ходит? До какой цивилизации?
           – До какой-то идёт. Это точно!
              – А вот послушай, бабушка. Ты, похоже, человек верующий? И калик переходных, местных ты всех по-видимому знаешь. Мужик там, на вокзале копеечку выпрашивает, юродивым прикидывается. Местный, похоже . Кто такой ? Скажи.
                 – Знаю, как же. Чего его не знать? Но он не наш. Не местный. Оттуда он. Откуда автобус ходит. Да вот сейчас часа через четыре придёт он, а там брат его единокровный за рулем сидеть будет. Вот он вам всё и расскажет. Как на духу.
                    Эх, как же всё-таки хочется домой. Как надоели эти шатания и брожения по земле сырой в поисках, какого-то эфемерного счастья. Придет сейчас автобус, усесться бы в него и не спеша, направиться в родные пенаты. И наплевать на всё, составляющее это глупое путешествие, на камень стеклянный на хозяина его, на его подручных, и на ответственность, которую надо будет держать. Построить опять какую нибудь пирамиду с туалетом, взять в долг черепаху с каланчёй и намывать хоть какие- то средства для жизни этой. И, чтоб без приключений, чтоб без нервотрепки любой. А вон и автобус идет. С братом за рулем. Ничего спрашивать не буду. Надоело всё. В автобус, до поезда и домой. Вперед, двери открыты.
       – Эдичка! Эдичка! Смотри, что у него висит на стекле как амулет! Да смотри ты! – Воник возбужденно теребил руку Эдварда, шепча все слова скороговоркой. – Смотри! Смотри!
                Эд, не спеша, поднял глаза вверх и улыбнулся. С лобового стекла автобуса, раскачиваясь, на него смотрел хохочущий Патрикей!

                                                  18 ГЛАВА . КРУГЛОЕ МЫ НОСИЛИ. А КВАДРАТНОЕ КАТАЛИ.

                  – У-у-у,  Квазимодный, и за каким чёртом ты её выкинул? Ты же осознавал ту ценность, которую она из себя представ-ляет. Ты видел, в каких жесточайших условиях она была добыта. И, если ты осмелился променять её на эфемерное желание разделить всю полноту наступающего... О чём это я? – почесав тугую, волосатую грудь, и сплюнув на ботинок Филипка, вопросил сам себя ударенный дважды, нет трижды о дерево, Годзилла.  – А всё! Вспомнил, куда ты его дел? Камушек наш стеклянный. Многострадальный. Как ты умудрился его потерять? Как мы теперь его найдем? В тайге этой. Беспросветной?
                         – Да не переживай ты! Ты же так несся, как сохатый по весне за тёлкой. После тебя просека образовалась. Я его уронил наземь после твоего второго, кажется, тарана. Развернёмся сейчас, и порыщем на обратке. И чего ты всё лаешься, как укушенный! - Филиппку, считавшему себя не меньше чем красавцем, было неприятно сравнение с квазимодой,  но что поделать? Видно, при прикосновении к деревянным цветам, у Годзиллы высыпались последние мозги, и на это происшествие можно было списать всё, ну или почти всё. Даже потерю бесценного груза, в виде злосчастного тубуса, и какой-то якобы драгоценной стекляшки. И тогда, посмотрев на ударенного в нескольких местах корешка, в основном в район головы, судя по опять сползающей на подбородок нижней губе, грек предложил свою версию дальнейших поисков. – Короче, Годзилла. Ты значит, сейчас возвращаешься назад, в неутомимый поиск. А я, значит, лежу... Тьфу... сижу... Нет, залезаю вот на это дерево. И сверху, подаваемыми тебе командами, ориентирую тебя на поиск пропавшего продукта. Усёк?
                – Усёк! Только поступим иначе.
                – Как?
                – Я беру вон эту колыгу, и гоню тебя впереди себя по этой внезапно образовавшийся просеке, в поисках нашего... Как ты там сказал? Во... Пропавшего продукта. Усёк?
          Обратная дорога по проделанной просеке не выявила никаких находок, кроме трёх куч набросанных лосями, и пары- тройки пластиковых бутылок с болотной водой, оставленных видимо каким-то местным МЧСовцем, на случай пожара. Да и Филиппок постоянно пытался отлынивать от поисков бесценного раритета, уходом в сторону на предмет нахождения какого-нибудь пропитания, в виде ягодок, листочков и прочей лесной коры. Это не заставило себя долго ждать выразившись в потере данного маршрута. После трех часов прыганий, уходов в сторону, поисков ориентиров в небе в виде Полярной звезды и ковша Большой Медве-дицы, Годзилла понял, что они безнадежно заплутали, и вряд ли уже когда-нибудь в этой жизни выберутся к людям, на волю. Не говоря уже не о найденном камне.
                  – Филиппок, если ты думаешь, что я сдаю экзамен на выживаемость в экстремальных условиях? То ты глубоко оши-баешься. Я голодать не буду. Первым, кого я пущу на консервы, будешь ты. Ты чего соскочил с заданного мной маршрута?
             – А чего ты попёрся за мной? Шёл бы и шёл. Я же должен был окинуть своим взглядом местность. На предмет нахождения в ней продовольствия. Говорил тебе пока в городе находимся, купи пожрать чего-нибудь. Нет, только о себе думаешь.               – А кто ж знал, что мы опять в лесу будем жить. Да не верти глазами по небу. Светло ещё. Нету звёзд. Смотри на пеньки    лучше. Говорят, мох как-то там растёт, на выход. Кучей.
                Ничего не оставалось делать, как только бросить рыскать глазами по небу и щупать руками мох, который и правда рос, но непонятно на выход или вход. День уже клонился к закату и солнце, пожелав всем спокойной ночи, скрылось за березой. Друганы внезапно выползли к какой-то старой, партизанской избушке. Избенку эту украшала спутниковая антенна, примотанная к железной, печной трубе слоем синей изоленты, и развешанными по краям, выставленными на проветривание, портянками, видимо от Гуччи. Так как последние были украшены желтыми звёздами, на синем фоне. Окон и дверей у избы не было, поэтому проходимость туда была под большим вопросом, разве что через трубу, или какой-то замаскированный подземный ход, выкопанный древними шахтерами.
             Был огород, три бочки с дарами то ли полей, то ли леса. Чучело лорда Керзона в полный рост, и бревно с набитыми на нем дощечками, указывающие километраж до покоренных лесорубами просек «Вашингтон – много», «Берлин – были», «Париж – тоже были», «Лондон – наверное, будем». И самое важное написан-ное красной краской «Деревня – два километра по кругу».
             – Годзилла, а нам чертовски везет в наших поисках! Смотри, а вон и тубус наш. На чучеле, как автомат висит, наперевес. А вон и стекляшка. На бочонке. Вместо гнета. Ну, как я тебя вывел? То-то же. А то по мху ориентируйся, по мху, по звёздам.                                  Годзилла пожевал от удовольствия губами, снял с лорда тубус, с бочонка камушек, залез по стремяночке, стоящей у стенки избушки, на крышу. Отломал антенну, раскидал портянки по земле, и собрал в моток изоленту. После этого поймал рукой самодовольного следопыта Филипка, и торжественно заявил: «Ну, вот Натаниель Бемпо, мой дорогой зверобой. Никогда, я повторяю, никогда, нам уже не потерять нашу драгоценную ношу. Я примотаю её к тебе, вот этим синеньким кусочком, прекраснейшей изоленты. И только после этого я буду уверен на все сто процентов, что мы, наконец-то достигнем желаемого результата. А то бишь, вернёмся домой!» – сказав это, он зажал между своих ног голову грека. Годзилла размеренно, чётко, и намертво примотал злосчастный тубус к телу Филипка, не обращая никакого внимания на бунт и матерные слова.
                  Тропинка, судя по написанному на указателе, действительно была по кругу и не длинной. Два километра. Когда пошел уже четвёртый круг двухкилометровой борьбы с расстоянием, Годзилла понял, что она как кольцо, не имеет ни начала не конца, по кругу и всё тут. Это открытие было сделано на фоне обглоданного Филиппком куста дикой малины, на третьем кругу тропиночки.
                 Сходу в голове стали роиться мысли о важности в жизни высоких материй, о требовании космических сущностей к
образованию положительных энергий, о Филипке, который уже давно перестал хныкать за его спиной, и том падальном существе, который, не скупясь на время, эту тропинку изобрел. – Все Филипп! Выхода, похоже, нет. Ночевать останемся здесь. Утром включим головы. Извини. Включу голову, и примем решение. Главное с нами вещуга, за которую мы так много выстрадали и выплакали. Не потеряй её... Тьфу. Как же ты ее потеряешь?
             Высказав эту бессмертную тираду, Годзилла с большим удовольствием потянулся, почесался, и обернулся назад, в сторону грека. Как всё было прекрасно! Был погасший день. Были спокойные, и не жужжащие мухи. Были красивые не спиленные деревья. В общем, было всё для милой и счастливой жизни. Всё. Не было только Филиппка, и всего что висело на нём.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                   Иногда поглядывая в безразмерную глубину и темноту космоса, человек разумный делает потрясающие открытия, которые возбуждают не только его мозг, но и души окружающих его особей, обоих полов. К примеру, глядя на звезды он пришел к потрясающему выводу, что человеческая глупость и желания совершенно не имеют никаких границ, и также бесконечны и круглы, как и вселенная, тянущаяся на не пойми, какое расстояние. Ну, хочет же личность воспитанная обществом, всегда переплюнуть это общество. Не плюнуть на него, а переплюнуть, извините за фразеологизм, стать выше его, сильнее его, мудрее его. И иногда это даже и получается, о чём состоявшийся факт фиксируют непосредственные соучастники, арбитры и даже, если хотите, органы внутренних дел. Кто-то в борьбе за лидирующие позиции в обществе выпивает море пива, кто-то сдвигает с места паровоз, а кто-то придумывает всякую ненужную всячину, в виде оружия и прочих разных бумерангов. Заняв в своем обществе соответствующую ступеньку, личность никогда не останавливается на достигнутом, даже если природные запасы сил истрачены полностью. Тут на поверхность выползает человеческая глупость, также интимно опутанная желаниями. Мужская особь внезапно уходит в прострацию и оттуда вещает, что она хочет стать женщиной, вопреки желанию природы и её создателя. Такая ситуация может происходить с точностью до наоборот. Учитывая, что на земле нет невоодушевлённых предметов, можно с точностью утверждать, что желания и размышления имеют все окружающие нас химические и физические тела. Лежачий полицейский хочет всенепременно стать начальником местного ГАИ. Избирательная урна, находящаяся на участке хочет всенепременно быть, избранным лицом. И даже дым, улетающий в небо из трубы паровоза, хочет быть не меньше чем колесом в пятом вагоне этого состава. И только лишь один создатель всего материального знает и ведает, что же написано в конце истории,
каждой личности и каждого предмета.

          «Ну а теперь слушайте, открою вам маленький, маленький секрет. – Эдвард подкинул в руке медаль с Патрикеем и загадочно улыбнулся. – Поиски стекла, как и предполагалось раньше, закончим немедленно. Теперь мы дружненько будем охранять вот эту лису. И всё!» – прервал он монолог, увидев, как Зуля собирается, открыть рот, чтобы что-то спросить. Остальное я расскажу дома. Так всё?
       -Домой двигаем? Какое счастье! Маму и папу увижу. А впрочем, и соседей своих, милых. Устал я без них. Ох, устал – потянулся довольный Воник, представляя, как же несказанно обрадуются соседи внезапному его появлению. И как от этой радости они будут кидаться в петлю. И как их ничто не спасет от нужного, необходимого присутствия.
И только Зуля старался ни о чём не- радостном не думать и не мечтать, потому что даже и не знал, как вести себя в подобной ситуации. Обращение Эдда к медальке, случайно к нему попавшей, он заметил ещё давно, аж в поезде. Но когда Эдичка объявил требуемое условие, тут Зуля попал даже в какой-то ступор, вопросов задавать, ни стал никаких. -Двинулись к транспорту. На малыш, сунь медальку в карман и береги пуще ока своего. Ты теперь мой оруженосец. Понял?
                Забравшись через край на платформу, троица вдохнула в себя свежий запах промасленных шпал, пирогов с грибами и черной нитрокраски воняющей со всех скамеек. Время было уже вечернее, а питание так и не было принято, но не по причине безденежья, их маленько было, а по причине отсутствия в пути гастрономических и прочих столовых заведений. Обратив пристальное внимание на кислую рожу Зули, Эдвард заулыбался и произнес
           . -Иду, иду. Воник ты же старшего. Зуля. Мои вилки и ножи. Тарелки я помою сам. Ждите, через пять минут начнется сабантуй.
                 Пришел он не через пять минут, а через шесть с половиной, с пакетом наполненным продуктами, и торчавшими из него бутылками с каким-то напитками. Зуля сидел на покрашенной скамейке с низко опущенной головой, и о чем-то разговаривал сам с собой, не обращая на Эдварда никакого внимания. Рыжего рядом не было, видно пошел куда-то прогуляться.
                     – Зуля! Привет ещё раз! Подними свою репу и возрадуйся. Ужин я принес. Разложи всё аккуратненько, и приступим. Кстати, а где Воник-то. Не следует без него и начинать.
       Зуля поднял лицо. Лихо ковырнул нос и, сплюнув на землю, сказал. – А рыжего не будет! Его милиция увезла.
             – С лисой?
              – С ней!!!

          19 ГЛАВА .ЗАПРЯГАЙ ГОДЗИЛЛА ЛОШАДЬ. НЕЧА ГОРЕ ГОРЕВАТЬ. Глава о том, как жадность сгубила… их.

                 – Ну, а дальше-то что? Дальше-то? Машенька...
                 – Дальше? А дальше, назвал он, дитя неразумное, своего отца единокровного. Благодетеля нашего бравого. Личность, про которую и язык-то не всегда поворачивается сказать какую-нибудь гадость. Величайшего новатора всех посылов человечьих. Сберегателя и охранителя всего того...
               – Ну, ну, ну, чтой то тебя понесло не в те степи! Сберегателя нашла. Охранителя. Ты давай по делу. А то белье скоро уже отстирается.
                 И под грохот, набирающего реактивную скорость, шумящего во всю свою барабанную мощь, созданного видимо в целях высушить всё мокрое на земле, сушильного агрегата, дама бальзаковского возраста, одернула свою собеседницу. Вторая тетка, оттиравшая под шум собирающегося улететь в бескрайний космос аппарата, стенки кухни после вчерашнего «ледового побоища», случившегося по причине доставления в родные пенаты бравого, рыжего хлопца, вздрогнула и продолжила. – Ну вот! И назвал он его собутыльником. Ой извини. Забулдыгой. И всякими ещё разными словами поносил. Хулиганистыми. А Глеб Егорыч терпеливо выслушивал, но когда в его башку... извини голову, полетела банка с вареньем малиничным. Он и не сдержался... Встал и ушёл в свою комнатку. Кабинет то бишь. Ну рыжий ещё долго бесчинствовал здесь. Минут пять. Я уже три часа всё оттираю. Да выключи ты свой вертолет. Не слышишь, гремит там что-то. И даже...
           – Тише, Машенька, тише. Вышел изверг. Из комнаты, из своей. По визгу кошеньки слышу.
           Н-у-у-у! Рождаться на белый свет, и соблюдать все знаки приличия, при жизни в оном, это было далеко не в правилах рыжего Воника. Уступить место, или перевести какую-нибудь бабулю через дорогу это, конечно, святое дело. Но как можно пройти мимо наглого, обожравшегося не пойми чего воробья. Это тяжелый, нерешаемый вопрос. А соседи? Разве они не должны страдать от того что их детям запрещено всякое общение с рыжей личностью? Должны. И при чём по полной заковыристой, мальчишеской программе. А кошаки? Заборы, в конце концов? Всё и вся должно попасть под неминуемую раздачу. И когда это всё происходит, когда после этого, тебя по-прежнему любят, и лелеют ласковые, милые родители. То даже солнце светит в два раза ярче и мороз не такой студеный. А окружающие? Да мир с ними. Не всегда ж рыжее чудо будет таким маленьким и беззащитным. Когда-нибудь вырастет и он! И когда-нибудь злые соседи придут жаловаться и на него отрока. Когда-нибудь и он захочет выпороть эту бестию, но не сможет, потому что любит его! И любим им!
           С громким шумом, на что был способен только Воник, и двери разлетевшиеся по сторонам, пацан выскочил на улицу, не потрудившись махнуть своей головой, застывшим в столбняке работницам. «Ну что мир? Привет. Привет соседи. Привет вороны. Привет скамейка за углом. Привет все Приятное у меня было путешествие! Хорошие новые друзья! И пусть Эдвард на правах старшего запрещал мне многие мои козни, и пусть Зуля на правах опекуна старшего, одергивал меня постоянно. Всё равно я буду ждать, что мы когда- нибудь встретимся. И всё равно, я знаю, наша встреча неизбежна», – покрутив головой по сторонам и улыбнувшись нахлынувшим воспоминаниям, Воник потянулся, и с улыбкой оглядел окрестности.
          Домработница же в это самое время, отключила бешеный, реактивный агрегат, вывернула карманы всяческих вещей на предмет создаваемого шума, и найдя в одном из них медальку с улыбающейся лисой, задала собеседнице глупый вопрос. – А это что? И куда её? Выкинуть в ведро что ли?
        – А пес её знает! Выкинь вон в мусор. Вечно рыжий чего-то в карманы натолкает!

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                        «Косогоры-горы-горы. Буераки-реки- раки...». Ну ничто, окромя этой задорной песенки, ни лезло в голову уже вконец обезумевшему от долгого скитания и недое-дания, испачканному во все, какие только можно придумать грязи, свирепому Годзилле. В поисках неизвестно куда испарившегося, закадычного, неоднократно желаемого видеть придушенным, но лучшего другана и компаньона, Филиппка. Годзилла уже второй день преодолевал трудности, ниспосланные на него небесами, каким-то чёртом, натоптавшим круглую как колечко без единого ответвления на выход тропинку, и лесом, видно, никогда не заканчивающимся, но попиленым изрядно.
             То ли обществом дровосеков, то ли бобрами, пасущимися несметными стадами.
        Пройдя по тропинке раз пятьсот, и не найдя грека, Годзилла нырнул в лес, который на поверку тоже кажется, был круглый, как и тропа. Потому что выводил его не на дальний шум цивилизации, а в точку отправления, к обглоданному брусничному кусту. На пятый выход обглоданы были даже листья, но облегчения в поисках это не принесло, Филиппок куда-то канул, бестия.
            Но, как говорили древние «Всё хорошее когда-нибудь кончается». Закончился и двухдневный, лесной поход Годзиллы, отложив в его непоколебимой сущности твердую догму «Люби Филиппка, как самого себя. И никогда , даже приматывая к его телу посторонние     предметы, не отпускай далеко от себя. Только на расстояние вытянутой руки».
           Городок, к которому доковылял, а местами и дополз грозный Годзилла, встретил его радостным, видно, выходным шумом и запахами. Картохой, пивасиком, и прочими вкусностями, приобретение или отнятие каковых исключалось, по причине отсутствия денежной массы и прочих утеряных в лесных походах сил.
                   –Дед. Дай картошки пожрать. Витамины в теле закончились. Сил нету!
                Дедушка, сидевший на обочине дороги, с растопыренным мешком каких-то овощей, и древними весами, видно найденными где- то на раскопках какого-то городища, небоязливо, но с любопытством оглядел почерневшего Годзиллу. – Так она ж сырая милок! Обратно плохо вылезать будет. Взорвешься!
           – А чего вареной нету? Распоясались вы тут. Управы на вас нету. Смотрите у меня, я вам устрою тут Варфоломеевскую ночь. Вы у меня с вареным продуктом только выходить будете. Вы забудете, что в природе существуют сырые продукты. Вы воду всю, даже в лужах вскипятите!
                   – Ладно, ладно. Не маши клешнями. Никто тебя тут не боится. Ни я, ни собака моя. Фью... Правда, Ролик? – освистнул дед воздух, и из травки ближайшей канавы, как по команде, поднял башку Ролик, видно боявшийся в своей жизни только одного, что  вовремя миску супа сожрать не дадут и посторожить кого-нибудь.
         Осмотрев насколько ему позволяла трава ласковую голову кавказкой овчарки, большую похожую на слонопотама, чем на собаку, Годзилла пустил по немытой щеке, скупую, мужскую слезу .
                – Да не вой ты! Не кусает же она тебя. На вон хлебца укуси. Откуда ты такой как партизан? Загрязнённый весь. С делянки что ль? Всё лес воруете? И когда вас всех привлекут? Всё уже попилили. Ни грибов, ни зайцев. Одни просеки. Ничего, доиграетесь...
                 – Друга я потерял. Безвозвратно. Кореша лешего. А лес я не пиляю. Хотя и из него. Нечем. То-то я смотрю просек понарубленно.
                     – Ну, друган это святое! На ещё хлебца кусни, ненароком. Да картофелину возьми, пусть сырая, но зато своя без всяческих там добавок разных, иноземных. На чистейшем навозе взращена.-- При слове удобряющего вещества, Годзилла который с голодухи уже всадил в себя аж полпродукта, икнул и аккуратно чтоб не обидеть хозяина, запустил продукцию в канаву. Вызвав тем самым лай и почесывающие движения мохнатого Ролика.
             – А где друганок потерялся? У нас и теряться тут негде. Все тропинки проделанные в лесу ведут в Рим. Тьфу. В городок.
               – Все, да не все. Одна никуда не ведет. Я её двое суток изучал. А вот дружок, с неё каким-то чудом уйти смог. Чернявенький такой. С большим носом. Не проходил?
                – Знаю что это за тропка. Её дикие вальщики спецом натоптали. К ним проверка какая-никакая, так они напоят чемергесом всяким их, и выпустят на тропку эту якобы к делянке. Вот те и гуляют до умопомрачения. Потом месяц не приезжают. Во дело! А дружка я твоего видел намедни. На площади перед церквушкой стоит, в изоленту замотанный. Эй, эй! Куда ты? Ролик проводит. Эх, убежал бедолага, по другану заскучал. Болезный.
Где находится, вокзал, это уже во вторую очередь, главное было то, что изолента была при Филиппке, а значит и тубус с камнем там же. Сначала разберемся с сохранностью вещей, а потом как этот ишак чилийский улизнул с тропки, такой же круглой как и его бестолковая голова.
     С такими мыслями Фаля заглядывал во все уголки и дырки ища площадь с Филиппком, то есть с церквушкой. Филиппок был обнаружен через один час непрерывных поисков. Но ни площади, ни церквушки и в помине да и на дух, и не то что рядом, но и за версту, не было.
            --Друган, ну куда же ты пропал то?» Часовой допрос, но без применения физического воздействия на ранимую душу Филиппка, не открыл ни одного секрета, ни пролил света на темное исчезновение и внезапное появление кореша. Ни выдал, ни одной тайны, так сильно волновавшие душу измотанного, но счастливого Годзиллы. И только присутствие корешка
любимого, обмотанного исподтишка злой рукой компаньона и камушка побрякивающего в обтертом тубусе радовали и без того изломанную переживаниями, душу товарища. «Ладно. Не хочешь говорить. Не говори. Скажи хоть одно. Деньги есть? Вижу, нету. Куда дел остатки? Вижу. Проел. Андрею Джоновичу позвонить надо. Что едем мы. Пусть поляну готовит. Я теперь тебя никуда от себя не отпущу. К себе примотаю. А то опять заблудишься, где нибудь. Денег на звонок нет. Нет. Ничего. Я знаю где чуть -чуть взять. Стой здесь. Хотя нет. Пошли со мной. Тут недалеко.-- И, прижав к себе преданного Филиппка, Годзилла двинул по направлению к одному, невзрачному, деревянному заведению, которое приметил ещё тогда когда находился в безудержном поиске своего другана.
        «Кредит, который мы даем вам мигом». Гласила яркая, броская надпись на двери этого почти святого места.
         И ведь не смутило ничего девчонку, сидящую на стуле перед стойкой, ни потрепанный вид Фали, ни длинноносый грек, ошивающийся позади его, ни какая-то липовая бумага, то ли счет выписка из вытрезвителя, то ли чек на получение гамака из промтоварного магазина. Ничего.
           После некоторых вопросов им выдали купюры, ровно на три дня, взяли торжественное обещание принести всё в срок, бумаги и чеки, и в нагрузку золотое   кольцо с мизинца Филиппка. И проводили восвояси. Выйдя за порог, Годзилла напряг мозг, сосчитал выгоду от одолженных денег и самодовольно объявил греку полученный результат. – Ну, друган. Мы в плюсе. Ну если не считать твоей гайки из технического золота.
             – И в каком мы плюсе? Взяли пять. Отдавать десять. Семьсот процентов годовых. Да у любого цыгана в семь раз меньше. И с чего ты взял, что гайка из рандоля? Золотая она! Я обманывал тебя.
            – Да? Ну я думаю, что сейчас ты обманул сам себя. Так. Теперь на почту. Шефу звонить.
             – Слушай Годзилла, – Филиппок подошел вплотную к другу и молвил. – Слушай, а чего мы ему звонить то будем? Ну вспомни все наши приключения. Вспомни что нам пережить-то пришлось. Вспомни всё. И что мы получим? Поляну накрытую квасом, два шашлыка без очереди. А дальше что? Опять пахать на него как проклятому? Я не хочу!
             – И что ты предлагаешь?
             – Камень у нас? У нас! Предлагаю сдать его кому-нибудь. Деньги наши. И поживем как кум королю, сват министру. Прикидываешь? Море бабок! Слава! Почет!
             – А ты всё правильно обдумал? Не по- честному как-то! Он нас поил, кормил, лелеял. А мы ему по мордасам! Он же ждет нас. Он же...
            – Всё! Решено! И запомни     Годзилла, там где начинаются деньги, кончается дружба. Аксиома!
               – Акси... Чего?
                – Ома! Пойдём на почту. Позвоню ему и всё скажу как есть. Здесь мы поступим по честному с тобой.
           Настроение по дороге до отделения почты было веселым и непринуждённым, но, правда, только для Филиппка. Годзилла же шел нахмурившись и заторможенно, прямо как на гильотину по разнарядке присланной сверху. И лишь у здания почтамта он выпрямился, сплюнул в сторону и указав греку на дверь, улыбнулся.

                    – Ал-л-л-е! Ал-л-л-е! Андрюха? Ну привет. Как жизня? Ждешь, небось? Камень у нас. Как и положено быть.
        – Постой, постой, постой! Какой Андрюха? Ты что, фуфел тараканий, вообще рамсы попутал? Приедешь я тебе устрою козью рожу. Где Годзилла? Быстро домой. И камень сюда. Быстро.
         – Да... Не приедем мы. Надоел ты нам. Убогий. А Годзилла привет тебе шлет. С кистью. А камушек мы сами забодаем. И будем в сахаре. Тьфу. В клюкве. Нет. В шоколаде. А ты ковыряйся там. В помойке своей. И помни точно. Если денег нет в кармане, нечего делать в ресторане. Всё! Адье.
          – Филиппок, Филиппок. Не ложи трубку придурок. Да камень этот фуфло. Это же специально... Положил дурак.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                    – Ну, вот Зуля мы и дома. Даже запах у родины какой-то другой! Хорошо прогулялись. Отменно.
                     – Что ж хорошего? Камень профукали. Лиса сбежала. Проблемы ещё не начались, но сердцем чую, будут. Как дальше жизнь устраивать будем?
             – Да также и будем. Отдохнем. В кучу пойдем навозную. Потом два сортира построим. В аренду космолетчикам сдавать будем. Билеты-то еще остались у тебя? На луну? Вот, вот. Реализация путевок на туристические маршруты. Может и землю там продавать будем. Посмотрим. Мало ли занятий на земле. В «Гринписс» вступим. В общество борьбы с уничтожением всего живого на соседних звездах. Или сапоги-скороходы изобретем. В дальнюю дорогу, желающим продавать будем. Да ты что? У нас сейчас опыта прибавилось. Всякого. Да кстати, а где квитанция об оплате моей квартиры? Ну, ну. Придумай чего не то. Ладно, разбежались. Завтра встретимся. Пока. И рожу намой первым делом. Карлсон который сбежал с крыши.
           – Пока. До завтра. Махнув рукой друг другу, компаньоны разбрелись по разным сторонам, каждый думая о своей мечте и об удивительном путешествии внезапно случившимся в их жизни. И мечты, и думы всё-таки разительно отличались по настроению и по содержанию, хотя вместе была съедена ни одна ложка дегтя, тьфу, соли.
                 Зуля незатейливо думал о бане, о горячем чае, о билетах, которые ему опять предстоит продавать. О  навозной куче . Об неведомых существах эту кучу,  наваливших. В общем обо всем, что приятно приближало завтрашний, полный чудес и испытаний день.
                  А Эдвард, шагая, не спеша и развалисто, о завтрашнем дне не думал. Он всегда жил сегодняшним днем. Он думал, почему по дорожке, по которой он идет, никто не додумался сделать освещение, почему канава выкопанная поперек её ещё не засыпана. И почему фонарь включенный в этом районе, горит только у дома местного начальника. А это же дом их малого друга. Интересно что он сейчас делает? Наверное уже спит? Время детское кончилось.
             «Присяду я, пожалуй, у заборчика. Посижу. Отдохну маленько. О-о-о-о , там кажется скандал! Крики до небес! Папашка орет! Ага. И мамашка орет. Ага. А вот и рыжего мальца голос. Ладно, пусть поорут. Послушаю пяток минут. Отдохну и дальше».
          Эд подошел к кирпичному забору и присел на траву, вытянув вперед уставшие ноги. Шум стоял, конечно, сильный, празд- ничный, но не до такой же степени, чтоб окна бить. А окна били, причём с вылетом, оттуда каких-то тяжелых вещей. 

                                                 ЭПИЛОГ, НО НЕ КОНЦОВКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.


                    И никто, даже самая милая, любящая жена Глеба Егоровича, во время его душевных волнений и травм при раздаче ценных, домашних указаний, не то чтобы решились подойти к нему на расстояние вытянутой руки, а даже и слово боялись молвить. Он же это знал наверняка, и поэтому бесчинствовал без оглядки и, не опасаясь ответных действий. А поорать и побесится от злости, на его взгляд, причин собралось предостаточно, даже больше. Милый, рыжий юнец, находясь дома всего лишь пятый, или нет четвертый день, крови повыпивал без спросу, уже литра четыре. И не только у милых добрых соседей, но и у папы с мамой, и обслуживающего персонала в первую очередь.
              Да и обслуга тоже, конечно, была хороша. То ей палец в рот не клади, откусит ненароком, то здесь как задвинутые за угол себя ведут. Рубахи и прочую одежку выстирать нормально не могут, мусор стоит везде, где только можно, кибернетическое чудо, купленное по случаю за прекрасные, большие деньги, сломали. Кошку, милое создание не кормят третий день, мотивируя это отсутствием рыбы в пруду. В общем, разнос, и не просто разнос, а ещё и избавлением, путем выкидывания, лишних и не к месту вещей. Будь то мокрое бельё, ваза богемского стекла или газеты сложенные в ведро.
                – Вы поняли меня? Не потерплю всякой гадости, которая засоряет мой дом, мой ум, и мою душу. Машенька! Следующая для полета в окно приготовься ты. Почему у меня в доме такой несусветный бардак? И это постоянно как только я отъезжаю на симпозиумы всякие. Где этот изверг рыжий? Спит? Хорошо не будите его. Пусть спит. Устал, золотко моё собакам пыль из шерсти выбивать. Завтра поговорю с ним на тему о высоких думах. Так. Ваза? Туда её – в окно! Рубаха? Чья? Милого юнца? На стул. Ботинок? Ботинок чей? Мой? В окно. Мусор. Мусор чей? Наш? В окно. Кошка? Ладно, пусть гуляет пока. А аппарат этот. Реактивный. Я завтра продам. Или подарю кому нибудь. Будете опять на веревке белье сушить. Все разошлись. По углам. До завтра.
                «Интересная всё-таки позиция у папеньки Воника и жизнь, наверное, у него от этого не менее интересна, – подумал Эдвард и подобрал под себя ноги, так как слышал заветы Глеба Егоровича, и шум вылетаемых из окна неодушевленных предметов. – Ага. Это ваза впечаталась в забор. Правда с той стороны. Видно тяжелая. Не докинул до финишной ленты. О, а ботинок полегче. Перескочил через забор. Ага мусорок в ведре, видно, тоже не тяжелый. Газетенки какие то. Пресса. Разлетелась вся по улице. Ведром хорошо хоть не пришиб. Рядышком упаковал. Снайпер. Вот и тишина, как положено в нормальных семьях. Побуянил папа, и тишина. И спать все! Ну что ж, пойду и я. Переварю свою командировку. Обдумаю. Замечательно всё. Замечательная жизнь, замечательные люди, замечательные планы. И всё-таки хорошо, что у меня есть друг, что растет ещё один. А главное тогда то, что и не страшно в этих, глупых, проходящих, и, наверное, решаемых проблемах, ничего. Потому что, когда рядом с собой крепкое, пусть и не сильное плечо, побороть можно всё! Была бы воля!».
                      Эдвард поднялся с травы, отряхнул от земли и прилипшей травы, джинсы. Потянулся , сплюнул, и поднял ногу, чтобы пнуть лежащее перед ним ведро.
            Но не пнул, а улыбнулся.
            Улыбнулся улыбкой счастливого человека.
            Человека который пройдя тяжелый путь, решил поставленную перед ним неисполнимую задачу.
            Личности готовой к отдыху и подвигам.
           Из травы, рядом с ручкой помятого  ведра, на него смотрел, улыбаясь или хохоча непонятно… Рыжий, косоглазый лис!!!

          – Сашка! А помнишь, как ты после армии сварщиком на завод идти собрался? Ну, скажи, скажи, помнишь? Это же я тебя сюда, к нам в магазин мясником сосватал. А то б варил сейчас за пятак железяки. А так ты о-о-о-о! Ладно, не щурься, наливай ещё по децелу. Выпьем. Да кстати, чего там за фигня около урны стоит? Стеклянная? Цены, наверное, большой? Давай заберем. Даже если и просто стекляха, для красоты в разрубочной поставим. Пусть кореша любуються. А ?
          – Да помню я всё, Венька, помню. И армию как с тобой служили, и магазины наши, всё помню. Ну, давай по малой. Быть добру. О-о-о-х! Хорошо! А фигня эта ихняя, ну этих, что в магазин грузчиками позавчера устроились. Ну, один нерусский, а второй здоровый такой. Ну, видел? Ага. Вот они её и выкинули к помойке. Стекло это. Бутылочное. Ага. Вон и они ползут, обнявшись. Наливай.

Да, и даже несмотря на жестокие повороты и удары судьбы-злодейки, никто и ничто не могло разлучить этих непонятных и неприемлемых многим, двоих друзей. Ведь, пройдя самым невообразимым путём через неприятные испытания, они оставили в своих душах и помыслах искру верности и порядочности по отношению к своей дружбе.
              – Ну что Филиппок?
– Ну что, Годзилла? – Пойдем друган, зарабатывать на хлеб насущный. Не зря говорили мудрые. Жадность она порождает бедность. Ведь верно?
          – Истинно, кореш! Порождает. Пойдем судьбу испытывать дальше.

                                                                                                 Продолжение следует.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 73
© 14.01.2018 Сергей Беспалов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2167815

Рубрика произведения: Проза -> Юмор
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1