Уроки любви.


Уроки любви.
Мемуары принадлежат моей  родственнице, которая  не хочет "светится". Но позволила в память о бабушке разместить ее уроки любви.Я их просто немного подправил.
Уроки любви.
В 90 –е годы в период моего воцерковления священник Казанского храма, обращаясь на проповеди к прихожанам как-то сказал: « Вы думаете, это ваша заслуга, что вы пришли в храм, в Церковь Божию? Нет, сейчас пришли только те люди, за которых кто-то усердно молится на небесах». Я согласилась сразу с тем, что уж точно нет никаких моих тут заслуг, а, вот, кого благодарить? Стала перебирать в памяти своих ближайших предков. Прадеда Гавриила Ивановича Бобкова , главу большого патриархального старообрядческого рода расстреляли в подвале «серого дома» в 1934 как кулака и врага народа, его сыновей отправили в Дудинку без права переписки ( считай – тоже расстреляли), две его дочери – Мария и Анастасия по семь лет просидели в тюрьме только за то , что не отреклись от Христа. В живых остался только один его сын - мой дед Павлин. Прадеда реабилитировали в 1956.Но дело его выудить из недр архивов НКВД пока не удалось. Я очень мало о них знаю, да и все только из рассказов бабушки моей Александры Григорьевны Бобковой, 1898 года рождения. А вот ей, моей бабушке - земной поклон , моя благодарная молитва и этот венок. Любовь в Боге
Бабушка, урожденная Иванова, будучи из старообрядческого рода была выдана замуж в 17 лет за моего деда Павлина Гавриловича Бобкова почти ее ровесника тоже из рода старообрядцев. В 20-е годы он с семьей переехал из деревни в город, и это спасло ему жизнь. Его единственного из большой семьи Бобковых не задели репрессии, в городе он приобрел наипрестижнейшую в те времена профессию водителя авто и вовсю пользовался своим завидным статусом и своей привлекательностью. Это был высокий и крепкий красавец- мужчина с закрученными темными усами и был обладателем такого взгляда зеленых глаз, что он косил им как траву всех женщин, имевших неосторожность заглянуть в них поглубже. Бабушка всю жизнь страдала от его измен и загулов. Но терпеливо несла свой крест, родив ему четырех сыновей и двух дочерей.
На фабрике, где она работала ткачихой, ее как то решили причислить к стахановкам. Работать она умела, да и все в своей жизни делала добросовестно. За ее высокие результаты и безупречную репутацию ей оказали великую честь – предложили вступить в партию, но она отказалась , вера в Бога ей не позволяла принять это предложение. Она прекрасно понимала, что делала, чем рискует и чего лишается, но это ее не остановило. Ее, слава Богу, не посадили, учтя ее многодетность, но с работы уволили. Когда она родила последнего сына Коленьку, ее жизнь в очередной раз вошла в зону турбулентности. Работы нет, муж в загуле, а у нее на руках шестеро детей, жить не на что. Она рассказывала мне об этом времени и последующих событиях спокойно и бесстрастно , открыв мне такие вещи, которые с трудом вмещались в мое детское сознание. Она молила Бога о том, о чем , кажется, ни одна мать не может и не имеет права молить. Она попросила Бога забрать Коленьку к себе…. Коленьку покрестили, и он тихо угас на сороковой день. Доверие к Богу у нее было столь велико, что она спокойно, без надрыва и, нисколько не стыдясь, рассказала мне эту историю.
Казалось, ее связь с Богом была напрямую. Она поведала мне о тех чудесах, которые с ней случались, и я не могла ей не верить. Так, в очередной раз случилось, что в доме не было ни крошки, а денег -ни гроша . Она шла по улице и обливаясь слезами, как всегда, горячо молилась. И вдруг она увидела деньги. Они кружили в воздухе и падали к ее ногам. Оглянулась по сторонам, на улице никого. Она с верой и благодарностью Всевышнему собрала эти деньги , их хватило на то, чтобы выжить. И это было отнюдь не единственное прямое вмешательство в ее жизнь потустороннего мира.
На фронт в годы войны она проводила всех троих сыновей. Вернулся только младший Владимир. Сергей и Августин отдали свою жизнь за отечество. Как бабушка это пережила, одному Богу ведомо, но как-то обмолвилась, что ее материнское благословение и поясок «Живые в помощи…» взял только Владимир. Она осталась вдовой в 57 лет. Ее муж, мой дед Павлин Гаврилович умер, по всей видимости, от гнойного аппендицита, перешедшего в перитонит. В маленькой комнате, где она жила , все они были с ней, на одной стороне комнаты висело три больших фотопортрета в рамках – Сергей, Августин и Павлин, и с другой – дочери Зинаида и Алевтина и Владимир. И все смотрели на нее и на всех входящих - живые и мертвые, и все они были живы в ее сердце.
Любовь к Богу
Дом, в котором прошло мое детство, был разделен на две половины – мамину каменную, которую пристроил мой отец к бабушкиной деревянной. У бабушки была комнатка в 11 метров и небольшая кухонька с отдельным входом. Мне несладко жилось с отчимом, и я от всех проблем и невзгод часто убегала к бабушке и ночевала у нее. Она называла меня сиротой и с детства я росла с сознанием своей «привилегированности»,ведь бабушка говорила, что сироту Господь не оставит.
Ложась спать на высокую и большую бабушкину кровать, я, засыпая, видела, как бабушка возжигала лампадку, становилась к иконам и молилась. Конечно, я почти не понимала слова, но любила слушать - как спокойно , мерно и естественно бабушка беседовала с Богом и Богородицей, часто кладя поясные поклоны и только иногда тяжело вздыхая. Потом, когда начала воцерковляться, я с удивлением обнаружила, что помню или очень легко запоминаю все молитвы, так глубоко они врезались в мою память с детства. У нее был в углу большой иконостас, и он из года в год все пополнялся. В ближайшей округе умирающие бабушки часто завещали свои иконы Шуре Бобковой , будучи уверенными, что иконы не будут поругаемы, ведь на дворе стояли безбожные щестидесятые, когда Никита Сергеевич грозился показать по телевизору последнего попа. Когда не стало хватать места, бабушка оборудовала еще один молитвенный угол. У меня там была любимая, как я сейчас понимаю, очень старинная икона Христа, и я часто вглядывалась в нее. Когда бабушки не было в комнате, а начинала наваливаться ночная жуть, темнело и мрачнело за окном, ветки деревьев как чьи-то страшные и захапущие руки тянулись ко мне из темноты, я вперяла свой взор в эту икону , стараясь более не смотреть по сторонам и спасалась от своего страха образом Спасителя. И утром сквозь утреннюю дрему я опять созерцала бабушку, молящуюся у икон. И эта картина раннего детства была для меня символом мира и покоя, вечности и непреходимости всего сущего. Так должно быть ВСЕГДА – моя бабушка, стоящая на молитве как страж и гарант нерушимости всего моего мироздания.
Бабушка молилась и постилась, никогда никого не принуждала и не осуждала тех, кто не постится. На маминой половине дома посты не соблюдались. Будучи заведующей большой аптекой, она имела возможность «по блату» иметь любые дефициты. Холодильник был забит мясом и колбасой, в погребе хранилась дорогая копченая и соленая рыба, в сенях висела огромная бельевая корзина с апельсинами. Все это было доступно тогда только партийной да торговой элите. А по углам стояли мамины десятилитровые бутыли с ее фирменными напитками -«коньячке» на перегородках от грецких орехов да «водочкой» на лимонных корочках. Все это делалось из аптечного спирта, и эти упаковки со спиртом и настойками боярышника стояли везде. К слову сказать , мама могла себе позволить рюмку-две не более, и я с детства спокойно взирала на все это излишество и полную доступность. Все это богатство периодически оказывалось на столах, дом по выходным был полон гостей. А я все норовила оказаться у бабушки за ее скудным столом и предпочитала маминому изобилию и изыскам – бабушкины постные колобки, овсяный кисель и картошечку с лучком. Ходила ли она в храм? Если ходила, то тайно. А меня посылала несколько раз за святой водой в Успенский деревянный храм(к несчастью, сгоревший). И я не чувствовала никакого диссонанса, когда одетая в школьную форму с торчащими на груди углами пионерского галстука, размахивая бидоном, влетала в храм.
Когда заканчивался Великий пост, бабушка чистила зубным порошком медные кресты и образа, смазывала маслом иконы ,прибиралась в доме, стирала и крахмалила подзоры, занавески и конечно красила яйца пекла кулич – начинался праздник Пасхи. Бабушка в этот день всегда сияла от радости. Она пусть очень редко, но все же затягивала старинную песню и читала немного смешные для меня то ли стихи, то ли прибаутки. К примеру, «душа-солома, сердце –жар, одна минута и – пожар». Ее голубые глаза светились неземным светом и становились еще голубее. Можно было никогда ничего не слышать о Боге, достаточно , кажется, было только заглянуть в ее глаза, чтобы удостовериться в существовании другого мира и Божьей любви.
Любовь и семечки и не только.
По вечерам после всех праведных трудов бабушка садилась и, читая или беседуя со мной, шелушила семечки, складывала их передо мной. А я с детства желая «все и сразу» копила семечки, сооружала из них горку, а потом сметала одним махом. Сколько таких горок я смела, уже никто не подсчитает. Воспринимала это я как само собой разумеющееся. И меня совсем тогда не заботило, а положила ли она себе в рот хоть одно зернышко.
Я часто заглядывала к бабушке поклянчить конфетку. Она называла меня цыганкой, но конфетку все-таки доставала. И не было мне дела, что эту конфетку она берегла для меня, сама не видя их годами, потому что на пенсию в 8 рублей она не могла себе это позволить.
Меня безуспешно, но все же пытались воспитывать. Мама, уходя на работу, оставляла мне задание – вымыть посуду. Но так часто посуду за меня мыла бабушка, жалея меня, давая мне лишний часок порезвиться на улице. А на улице меня ждали два друга – Вовка и Мишка, мы вместе забегали к бабушке, она нам всем троим мазала подсолнечным маслом и посыпала солью три огромных куска ржаного хлеба, и мы снова убегали гулять до самого позднего вечера. Она покрывала все мои грехи, не рассказывала маме о моих шалостях, хранила мои тайны.
Часто потом от православных проповедников слышала: « Любовь – это, прежде, всего жертва». Да - жертва. Сколько раз я наблюдала такие жертвы. Вот мать говорит «неблагодарному» сыну: « Да ,я на тебя всю жизнь положила. Я замуж не вышла ради тебя, а ты…» А вот жена мужу : « Да я тебе всю молодость отдала, старый козел, детей тебе родила, а ты…» И как часто я видела или вымученные «жертвы», или того хуже театральные. А бабушкина ежедневная жертва была по любви и была такая естественная, с виду легкая. Она ничего не делала напоказ, не замечала своей жертвенности, жила, просто забыв о себе, и никогда никого не упрекала. Любовь к премудрости, чтению и рукоделию.
Бабушка закончила четыре класса церковно-приходской школы. Когда уже в пору моей мятежной юности в своем кругу я слышала презрительное по отношению к кому-то – « ты что после ЦПШ что ли?», я отказывалась понимать это выражение, потому что умнее и образованнее моей дорогой бабушки у меня не было людей. Она всю жизнь читала. К счастью она часто читала мне вслух. Еще до школы я вместе с ней окуналась в сложный взрослый мир героев, к примеру, Мамина Сибиряка – из романа «Хлеб» и до сих пор помню содержание и описание некоторых сцен.
Кроме классики бабушка читала духовную литературу. Несколько книг – Евангелие, жития святых, Цветник, творения Иоанна Златоустого и прочие - в старинных переплетах из телячьей кожи и с медными замками, я бережно храню как семейные реликвии. Беря в руки книги сейчас, я вижу, что они не просто прочитывались , а штудировались - поля испещрены карандашными пометками, в самих книгах множество закладок. Она научила меня читать на церковно-славянском раньше, чем я научилась читать на русском. И мне очень нравилось разгадывать титлы, апострофы и буквенную цифирь. Она научила креститься меня двоеперстием и рассказывала символику крестного знамени, поклонов, икон. Бабушка читала мне Апокалипсис. Я со страхом и трепетом рассматривала вместе с ней картины Страшного Суда, она говорила мне ( как я понимаю сейчас) пророчества Косьмы Этолийского, и раздвигались границы моего сознания и я оказывалась на пороге чего-то то огромного и бескрайнего, чего я не могла ни постигнуть , ни вместить, но это уже навсегда перекраивало мою душу и жизнь. Духовная литература была тогда практически не доступна, и бабушка много канонов, молитв и акафистов переписывала от руки, что я бережно сохраняю сейчас.
Если и была какая - то страсть у нее, то это рукоделие – вязание и шитье. Она в свое время мечтала выучиться и стать портнихой. Но будучи младшей из сестер в семье, была обречена на то, чтобы нянчить детей своих старших сестер, а в 15 лет ее отослали работать на фабрику, и так она и проработала там. Шить и вязать крючком научилась сама и меня тоже обучила всем премудростям этого женского искусства. Проходя мимо окон домов и увидев понравившийся ей рисунок занавесок, она долго стояла и изучала его, стараясь запомнить, а потом дома повторяла. Долгими вечерами ( тогда еще они были долгими, почти бесконечными) она вязала скатерти, занавески, шила , не страшась никаких сложных фасонов , выдумывая без конца что-то новое. И я при бабушке вязала свои первые салфеточки, шила и вышивала маме подарки к празднику. А еще мы делали лохматые коврики из обрезков ткани с замысловатыми рисунками и подбором цветов. И все вечера мы вели долгие и неспешные разговоры о жизни.У меня была любимая низкая скамеечка, и тут у ног бабушки я получала свои первые уроки - уроки философии, в самом прямом смысле этого слова- уроки любви к мудрости. Вот перед глазами - бабушкины руки – большие и натруженные, почти мужицкие с заскорузлыми от постоянной работы пальцами и с глубоким шрамом на указательном. Еще девчонкой она втихаря стала шить на машинке сестры и второпях подставила палец и прошила его. Гладя мои детские нежные ручки, она говорила, что, у нее были такие же ручки, и она никогда не думала, что руки и сама она состарятся. «Нет, этого не может быть!» – сопротивлялась я мысленно и смотрела на бабушку и на свою грядущую неизбежную старость с ужасом, но не имела оснований и сил не верить ее словам, хотя еще не имела и мужества принять их. Вот еще один урок. Как-то притащила я в дом котенка, кошечку Мурку с выразительными круглыми глазками с темной подводкой. А через месяц на мне обнаружили очаги стригущего лишая и начали меня лечить вонючей серной мазью. А кошку как источник заражения врачи потребовали отнести в ветлечебницу. Я усадив кошку в корзинку поехала к ветеринарам, Мурку посмотрели на специальном приборе и сказали мне , что она тут останется. Я спокойно отдала свою воспитанницу и пошла домой, но по дороге уже у вахтера решила спросить , когда мне за ней возвращаться. А он спокойно и обыденно: « Ты чо не поняла что-ли, ее щас усыпят.» Я на автомате дошла до дома и бросилась на диван с неутешными рыданиями. Когда бабушка поняла, о чем я плачу, она грустно и спокойно сказала: « Это еще не то горе. Побереги слезы, они в жизни тебе еще пригодятся». И слова бабушки прошили мое сердце.
В пору моей комсомольской юности я начинала подвергать сомнению все те основания веры, на которых строилась ее жизнь. Я нападала, ершилась, дух противления меня толкал возражать и смеяться. Ну как же! Я же в восьмом классе увлеклась Л. Фейербахом, а его безбожный трактат « О сущности человека» даже законспектировала, настолько видимо он льстил моему надменному разуму. Но весь мой пыл, мои – не мои аргументы и доводы разбивались о скалу ее веры, непоколебимую уверенность и достоинство, с каким бабушка отвечала на мои выпады. « Да, мы здесь, Лена, только в гостях гостим»,- с грустью глядя на меня своими чудесными небесного цвета глазами, говорила она. Видя мои закидоны , она не горячилась, никогда не стращала меня адскими муками, не предвещала мне никаких наказаний за все мои безобразия. Она просто любила меня и молилась и была совершенно невозмутима, никогда не выражала истеричного беспокойства так свойственного сейчас православным мамам и бабушкам, изнемогающих от страха за своих чад , а полностью доверяя Богу и свою жизнь и мою.
Любовь к людям.
Что же ее отличало от всех окружающих меня тогда людей? Пока она была жива, я никак не формулировала это отличие. А потом я смогла ответить на этот вопрос. Она никогда не осуждала людей. Она в любых ситуациях никогда не говорила о людях плохо . Между тем, вспоминая разные жизненные эпизоды , снох и зятьев, разводы, скандальную соседку и множества всяких житейских неурядиц - никогда не было с ее стороны сказано никаких грубых и оскорбительных слов в чей-то адрес. А вот мне, когда мне было лет двенадцать, она однажды сказала, слушая мои «выступления»: « Ленка, у тебя не язык , а бритва!».
А люди к ней тянулись – и родные и неродные. Всегда по воскресеньям собиралась родня. Столы не ломились от яств - картошка, грибочки, соленья, пресные пирожки- вот и весь ассортимент. Люди искали ее совета, ждали от нее утешения, и она всех согревала своей тихой любовью.
Александра Григорьевна любила принимать странников, давала кров, кормила, собирала их в дальнюю дорогу. В те времена в конце 50- начале 60- х еще ходили калики перехожие и кто-то обязательно заходил к бабушке. Они были не похожи на тех людей, которые ходили по улицам и говорили не так, и одевались чудно. Я запомнила одну старицу, небольшого росточка , похожую на вилок капусты, столько на ней было надето всяких одежонок. Трехлеткой я ее называла Вастя Ватула, настоящего имени не знаю, помню только, что с нетерпением ее ждала. Что меня к ней влекло? Сейчас и сказать не могу. Она рассказывала такие удивительные вещи, мне говорили, что это «сказки», но я каким то чутьем чувствовала, что это сказки какие-то не такие, а необыкновенные . Она как-то особенно ласково со мной говорила, приоткрывала мне какой-то особый неведомый мир и мое детское сердечко легко отзывалось на ее ласку и любовь, и я затаив дыхание ей внимала. Потом Вастя пропала, но запомнила я ее на всю жизнь.
За стенкой у бабушки в приделке жило таинственное существо – Евникея - «Христова невеста», как бабушка ее называла. Она очень редко выходила из дому, не имела ни паспорта, ни пенсии, ни возраста, но я догадывалась, что лет ей очень-очень много. По поручению бабушки я носила ей пирожки, блины, куличи, колобки и другую снедь, которую мне бабушка велела передать. Всегда в темном платке замкнутая и молчаливая, она встречала меня на пороге и практически со мной не разговаривала. Много позже я поняла, что Евникея жила только за счет милостыни , и бабушка была ее главной благодетельницей. К милостыне бабушка относилась серьезно и основательно. В наших с ней частых путешествиях на кладбище или на базар она поручала мне обойти всех нищих и калек и каждому дать денежку. Тогда их было на порядок больше. Они стояли, сидели целыми рядами. А бабушка наставляла меня, говоря о том, чтобы милостыню я давала так, чтобы левая рука не знала, что делает правая. Это меня тогда немного смущало, я же прекрасно видела перед собой обе свои руки, и что они делают. Но доверие к бабушке было столь велико, что я старалась выполнять все, как она скажет.
Пенсии в 8 рублей не хватало, чтобы свести концы с концами. Бабушку уволили, не дав ей доработать пару лет и выработать необходимый стаж, поэтому пенсия была как у никогда не работающей. И бабушка пускала квартирантов. В те далекие времена и мера притязаний, и квартиранты были другими. Бабушке они платили по три рубля и жили - две девушки в чулане , а парни, один - на полатях, другой –на сундуке. Жили без гендерных и прочих ненужных сложностей. Волны сексуальной революции тогда еще не докатились до провинциального Иванова, поэтому жили в чистоте и простоте, без ссор и обид как большая семья. Бабушка вникала во все перипетии их жизни – учеба, работа, любовь и разлука. Они ей выкладывали все, что было в их душе. Они не замечали малявки, которая вечно крутилась около бабушки, и вели свои «взрослые» разговоры в моем присутствии. Это были мои университеты. Менялся состав квартирантов, не менялось только чувство и атмосфера большой семьи. И уже много лет спустя, когда они уже создавали свои семьи , все равно приходили к тете Шуре в гости, как к родной. Потом пенсию повысили до 33 рублей, и квартиранты сначала сократились, а потом и совсем исчезли.
Последний подвиг любви .
Род Ивановых – крепкий род. Сестры Александры – Матрона и Маремьяна умерли, когда им было далеко за 80, а бабушка – всего в 76. Но ее кончина была значительно ускорена. За полгода до ее ухода на 50-летнем юбилее моей мамы случился один печальный эпизод. Зять бабушки, муж моей тети Али любил пошарить по чужим вещам. Бабушка застала его, когда он залез в ее сундук. Он хотел убежать и с силой оттолкнул бабушку от себя. Она упала, ударившись затылком об угол табуретки. И слегла . Потом она, правда, встала, но силы, кажется, покинули ее . Из сильной и неустанной, крепкой пожилой женщины, она превратилась в немощную старуху. Мама моя почем зря ругала злосчастного родственника, грозилась не пускать его на порог, а бабушка даже в этот момент ни разу не обвинила и не осудила зятя. Бабушка не раз мне говорила, что надо просить Бога о том, чтобы не умереть в одночасье, что перед смертью надо обязательно поболеть и полежать. Господь услышал и эту ее просьбу. У нее началось воспаление мочевого пузыря, и ее положили в больницу. Я несколько раз приходила и сидела возле бабушки. Она очень старалась не показать мне свою боль, на это уходили ее последние силы, а я видела, что она уже не моя, что она отлепилась от этого мира и уходит в какой-то неведомый мне путь . Она уже не выражала ни радости при моем появлении, ни огорчения, когда я уходила. Она готовилась к чему-то важному , может самому главному в ее жизни. А я бездумно готовилась к своему совершеннолетию. Неужели мне уже 18 лет? Я хотела праздника, подарков и гостей. Хотя бабушка болела, но я не подпускала к себе мысли о ее скорой смерти. Я обманывала себя и нагло надеялась, что она поправится. В последние дни у нее уже постоянно дежурили ее дочери –моя мама и тетя Аля, моя крестная.18 декабря я хоть и без размаха, но все же отметила свой день рождения. У бабушки в тот день была тетя Аля. Она пришла утром следующего дня заплаканная и уставшая и сказала, что бабушка умерла в половине шестого утра. По ее словам бабушка в муках умирала весь день и молила Бога и Николая угодника не дать ей умереть 18-го,чтобы не омрачать мой день рождения. Тут тетя посмотрела на меня таким взглядом, в котором совсем не было любви. Ведь я была причиной «лишних» мучений ее матери. Господь внял молитвам страдалицы и Святителя Николая и забрал рабу свою Александру 19 декабря. А я на всю жизнь осталась с этим грузом невольной вины и с осознанием неподъемного для простых смертных подвига любви своей бабушки, принявшей на себя «дополнительное» и добровольное страдание.
+ + +
Когда бабушка умерла, мне несколько лет снились сны по одному и тому же сценарию - я нахожу бабушку. Я ее находила в подвалах, встречала на улице, вытаскивала из люка и даже из сундука. Общим в них было та невозможная радость, которая меня охватывала при встрече с ней и та невыносимая боль разочарования при пробуждении.
Она завещала мне свою домушку, хотя у нее было еще пять внуков и внучек, и , хочется верить, что завещала и что-то большее , что нас соединяет до сих пор.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 30
© 12.01.2018 Евгений Викторов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2165720

Метки: любовь, бабушка, уроки,
Рубрика произведения: Проза -> Мемуары
Оценки: отлично 1, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1