Про некнижную жизнь


ПРО НЕКНИЖНУЮ ЖИЗНЬ

***

Недолго вчерашнему студенту Евлампию мечталось у распутья дорог, устремлённых в некнижную жизнь, в которую, едва распрощавшись с зыбким универским миром, он гордо направил свой шаг. И неробкими устами матери жизнь сама подталкивала его в спину, торопя и повелевая: "Давай уж иди, устраивайся... Что штаны протирать?!"

И жаркой июньской порой он пошёл и устроился.

***

Про магазин.

Большой продовольственный магазин, куда он устроился грузчиком, находился на бойком месте, расположенном на одном из перекрёстков в центре города.

В обеденную пересменку Евлампия проводили в подвал, в раздевалку, где он переоделся в старые брюки и доставшуюся ему от отчима армейскую гимнастёрку.

И самым трудным в ту первую рабочую смену для него оказалось подняться и выйти в зал.

Сначала разгружали машину с мукой... В тот год Евлампий так и не смог преодолеть себя, чтобы научиться таскать мешки удобно, то есть вскидывая на плечо или взваливая на спину. Мука, крупа, соль или сахарный песок попадали за шиворот, лепились по вспотевшим спине и груди и грязными ручейками неприятно растекались по всему телу. Поэтому всегда вскидывал на грудь, отчего нередко срывал спину.

Потом выгружали липкие от жары свиные туши, которые, чтобы не выскользнули, приходилось крепко прижимать к туловищу. Жир смешался с мукой на одежде, и через час после начала смены спецовка навеки приняла обычные для неё впоследствии цвет и вид жёсткого кожаного одеяния, к которому постепенно добавлялись новые пятна и запахи: разливного растительного масла из массивных железных бочек, подгнивших овощей и фруктов, рыбы и молочных жиров, пролившегося пива и других разнообразных жидкостей.

***

Про силу и власть.


Грузчик - он и зайчик.

- Зайчики, машина! - позовёт продавщица.

И неважно, что он один в подвале трезвый.

Грузчик - он мужик...

- Мужики, дайте закурить, поесть, попить - ну, это все, кому не лень: прохожие, бывалые, бомжи.

Грузчик - он...

- Бригада спецмеханизации - кнопку нажал и спина мокрая, - подшутит и сам над собой.

Но ещё он сила и власть. Особенно, когда магазин закрывается, а эти - с тяжелого язычка продавщиц - "бараны"...

- Всё лезут и лезут!.. Закрывается магазин! Чё, не понял?! - вот, где ощущаешь себя властью и силой.

И взгляд такой...

- В ночь-полночь не забуду! - ох, как испугается его запутавшийся в дверях пьянчушка.

Но однажды... Не то, чтобы взгляд не подействовал... Лучше бы и вовсе не смотрел... Да и сказать-то ничего не успел... И слава Богу!

"Бывалый... Проходу от них нет... Ну и..."

- И што? - спокойно перебили мысли Евлампия грозный голос, взгляд на бритой голове и майка на загорелой коже...

И если б не прикоснулся, то ничего бы, может, и не почувствовал... Но - так: "В ночь-полночь не забуду. Вот где сила и власть!"

***

Про бывалых.

Заходят как-то днём трое. Три майки на загорелой коже. Один по привычке у входа на шухере встал. Второй, видимо, тоже по привычке - прямо на отделе. Ну а третий с понтами по залу расхаживает. Переговариваются как у себя дома или как цыгане на улице, только их и слышно. А остальные замерли все... Жуть!

После, правда, поуспокоились ребята. Вспомнили, зачем пожаловали. Купили что надо и ушли.

- Фу-у, - облегчённо вздохнули остальные, - неместные какие-то.

А местные... Те не покупают. Но и ведут себя поприличней. Особенно, главный - дядя Вася. Тощий старик под два метра с седой немытой бородой, как у бездомного старого пса, на жёлтом иссохшем лице. Сам еле ходит, но Евлампия не упустит... Прямо-таки как чувствует - непременно в его смену заявится!

- Эй, молодой! Подь-ка сюда.

Так и прятался Евлампий почти всё время, пока не помер дядя Вася. Денег-то и так - должен всем, а тут ещё и братию угощай.

Впрочем, дядя Вася под конец отстал. Прописался, должно быть, Евлампий. Да и не такой уж был плохой бывалый. Ему, если что, и пожаловаться не грех на тех, кто совсем распояшется.

***

Про сосуд.

Светка была продавщицей в магазине. Теперь она администратор в Торговом центре.

Но не поэтому она не поздоровалась с отцом Евлампием. А потому, что - слово не воробей... Не простила, должно быть.

А тогда...

И правда, за что заслужила - такое?! Ведь ничего не сделала. Бегала в подсобку - курила и болтала, болтала и курила... А "этот фига с книгой" возьми да и скажи:

- Знаешь, Светка, кто ты такая?

- И - кто?

- Сосуд сквернословия - вот ты кто!

Барышня не из робких была сражена. И до вечера в слезах бегала и жаловалась:

- Он... Он сказал, что я... сосуд... СОСУД!!!...

И безудержные рыдания сдавливали ей горло.

***

Молчаливая.

В магазине была продавщица. В рассказах о ней маме Евлампий называл ее Молчаливой. Всё, что она ни делала, казалось воплощением изящества.

И проявлялось это не только за прилавком... Правда, Евлампий вряд ли припомнит случай, когда видел её хоть раз за прилавком, скорей на кассе. Она изящно сидела, изящно слушала, изящно размышляла. И даже курила она тоже изящно: зажигала, затягивалась, сбрасывала пепел, тушила. И тонкая её сигаретка с алым следом губной помады ложилась в пепельницу с неменьшим изяществом, чем извлекалась из маленькой блестящей пачки.

И трудно было догадаться, улыбается она тебе или, умело скрывая досаду, терпит твоё присутствие.

За несколько месяцев Евлампий смог узнать о ней только то, что у неё есть любимая песня... Особенно, слова: "Ах какая женщина, какая женщина. Мне б такую..."

И лишь через год он решился-таки с ней поговорить.

- Спрашивай, - сказала она мягким бархатным голосом.

И снова стала смотреть куда-то красивыми тёмными глазами, о чём-то размышляя или улыбаясь, или, шут её знает, быть может, и посылая подальше незадачливого своего собеседника.

***

Про старшего кассира Любу.

Старший кассир Любовь Николаевна была из деревенских. Скорей, пожалуй, из деревенско-общежитьевских. Хотя, если б она не любила сама всем рассказывать, что она из деревенских, то всем бы, наверное, такое и в голову не пришло. Правда, от городских она отличалась богатырским ростом и внушительной комплекцией. Но и от других женщин с похожими данными также отличалась какой-то, можно сказать, правильной женственностью форм, особой миловидностью лица, ну разве только в некотором соотношении, как если бы на бабочку посмотрели в увеличительное стекло. Кроме того, взгляд ее белокожего лица приманивал чем-то алфёровско-констанциевским.

В магазине у неё был трёхстенный закуток с почти никогда не закрывавшейся дверью, а на жалком подобии стола, как будто выросшего из одной из стен, её рабочий калькулятор, огромный и точно такой же, как в закутке у директора, и это в то время, когда у всех остальных кассиров, при наличии электронных кассовых аппаратов, первого, должно быть, поколения, для души не имелось, кроме засаленных деревянных счётов, даже какого-нибудь занюханного мобильника. Впрочем, не имелось его и у старшего кассира и даже у самого директора.

Люба, как называли её все магазинные обыватели, являлась на редкость общительной натурой. И, конечно же, молодой грузчик Евлампий непременно любил навещать её закуток, чтобы приятно скоротать и разделить с ней нередкие минуты перекуров за весёлой и непринуждённой беседой. К тому же Люба, как и Евлампий, в ту пору ещё не курили и, стало быть, ничего привлекательного не находили в столь сладостном для большинства обитателей торгового заведения и многократном туда и обратно ритуальном шествии по мрачным бетонным ступенькам в прокуренный мир подсобок и раздевалок, заманчиво затерявшихся в подвальном сумраке.

Начинались подобные беседы с банальных вопросов и ответов, типа:

- Как жисть?

- Только держись!

Затем уточнялись не менее избитыми комбинациями:

- Ну и как ты докатился до такой жизни?

- Ну как? Катился-катился, так и докатился.

И мечтательно заканчивались философско-мистическим штампом:

- Вот так они и жили - спали врозь, а дети были.

Но однажды Любовь Николавна рассказала Евлампию случай из деревенской жизни про то, как когда-то колхозники, обедая каждый день в сельской столовой, получали несказанное удовольствие от поведения обслуживавшей их местной уроженки.

- Как-то подошла с кастрюлей и половником в руках и, зачерпнув немного супа, доброхотно и с сочувствием спросила призадумавшегося работягу: "Ну че?.. Плеснуть, или - насрать?"

"Да! - шутливо подумал тогда несостоявшийся филолог Евлампий, переваривая ёмкий синоним. - Велик и могуч русский язык!"

***

Из воспоминаний отца Евлампия.

В молодости я работал грузчиком в магазине. В свободное время любил посещать библиотеку, где, среди прочего, нередко находил и книги по психологии. Однажды поутру нашёл книгу, показавшуюся интересной и посвящённую психологии армейской службы.

А вечером в магазине произошёл эпизод. Зачем-то продавщицы привели к нам в подсобку девку. Девка долго глядела на нас с напарником и - ушла домой с напарником. А я ушёл домой с книгой. И всю ночь я читал, а напарник...

- Всю ночь кувыркался, - отвечал утром изнурённый напарник на мои участливые вопросы.

Между дел на работе я любил читать что-нибудь напарнику или рассказывать о прочитанном. В этот день, помнится, я увлечённо рассказывал ему о благотворном влиянии строевой подготовки на формирование личности мужчины.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 58
© 12.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2165681

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1