Про некнижную жизнь


ПРО НЕКНИЖНУЮ ЖИЗНЬ

***

Недолго вчерашнему студенту Евлампию мечталось у распутья дорог, устремленных в некнижную жизнь, в которую, едва распрощавшись с зыбким универским миром, он гордо направил свой шаг. И неробкими устами матери жизнь сама подталкивала его в спину, торопя и повелевая: "Давай уж иди, устраивайся... Что штаны протирать?"

И жаркой июньской порой он пошел, и ходил, и устроился.

***

Про магазин.

Большой продовольственный магазин, куда он устроился грузчиком, находился на бойком месте, расположенном на одном из перекрестков в центре города.

В обеденную пересменку Евлампия проводили в подвал, в раздевалку, где он переоделся в старые брюки и доставшуюся ему от отчима армейскую гимнастерку.

И самым трудным в ту первую рабочую смену для него оказалось - подняться и выйти в зал.

Сначала разгружали машину с мукой... В тот год Евлампий так и не смог преодолеть себя, чтобы научиться таскать мешки удобно, то есть, вскидывая на плечо, или взваливая на спину. Мука, крупа, соль, или сахарный песок попадали за шиворот, лепились по вспотевшим спине и груди и грязными ручейками неприятно растекались по всему телу. Поэтому всегда вскидывал на грудь, отчего нередко срывал спину.

Потом выгружали липкие от жары свиные туши, которые, чтобы не выскользнули, приходилось крепко прижимать к туловищу. Жир смешался с мукой на одежде, и через час, после начала смены, спецовка навеки приняла обычные для нее впоследствии цвет и вид жесткого кожаного одеяния, к которому постепенно добавлялись новые пятна и запахи - разливного растительного масла из массивных железных бочек, подгнивших овощей и фруктов, рыбы и молочных жиров, пролившегося пива и других разнообразных жидкостей.

***

Про силу и власть.


Грузчик - он и зайчик.

- Зайчики, машина! - позовет продавщица. И неважно, что он один в подвале трезвый.

Грузчик - он мужик...

- Мужики, дайте - закурить, поесть, попить, - ну, это все, кому не лень: прохожие, бывалые, бомжи.

Грузчик - он...

- Бригада спецмеханизации - кнопку нажал и спина мокрая, - подшутит и сам над собой.

Но еще он - сила и власть. Особенно, когда магазин закрывается, а эти - с тяжелого язычка продавщиц - "бараны"...

- Все лезут и лезут!.. Закрывается магазин! Че - не понял?! - вот, где ощущаешь себя властью и силой.

И - взгляд такой...

- В ночь-полночь не забуду! - ох, как испугается его запутавшийся в дверях пьянчушка.

Но однажды... Не то, чтобы взгляд не подействовал... Лучше бы и вовсе не смотрел... Да и сказать-то ничего не успел... И слава Богу!

"Бывалый... Проходу от них нет... Ну и..."

- И што? - спокойно перебили мысли Евлампия грозный голос, взгляд на бритой голове и майка на загорелой коже...

И, если б не прикоснулся, то ничего бы, может, и не почувствовал... Но - так: "В ночь-полночь не забуду. Вот где - сила и власть"

***

Про бывалых.

Заходят как-то днем - трое. Три майки на загорелой коже. Один у входа - по привычке - на шухере встал. Второй прямо на отделе - тоже по привычке. Ну, а третий с понтами по залу расхаживает. Переговариваются, как цыгане на улице, или у себя дома, только их и слышно. А остальные замерли все... Жуть!

После, правда, поуспокоились ребята. Вспомнили, зачем пожаловали. Купили, что надо, и ушли.

- Фу-у, - вздохнули облегченно остальные, - неместные какие-то.

А местные... Те не покупают. Но и ведут себя поприличней. Особенно, главный - дядя Вася. Тощий старик, под два метра, с седой немытой бородой, как у бездомного старого пса, на желтом иссохшем лице. Сам - еле ходит, но Евлампия не упустит... Прямо-таки как чувствует - непременно в его смену заявится!

- Эй, молодой! Подь-ка сюда.

Так и прятался Евлампий почти все время, пока не помер дядя Вася. Денег-то и так - должен всем, а тут еще и братию угощай.

А впрочем, и дядя Вася под конец отстал. Прописался, должно быть, Евлампий. Да и не такой уж был плохой бывалый. Ему, если что, и пожаловаться не грех на тех, кто совсем распояшется.

***

Про сосуд.

Светка была продавщицей в магазине. Теперь она - администратор в Торговом центре.

Но не поэтому она не поздоровалась с о. Евлампием. А потому, что - слово не воробей... Не простила, должно быть.

А тогда...

И правда, за что заслужила - такое? Ведь ничего не сделала. Бегала в подсобку - курила и болтала, болтала и курила... А "этот фига с книгой" возьми да и скажи.

- Знаешь, Светка, кто ты такая?

- И - кто?

- Сосуд сквернословия - вот ты кто!

Барышня не из робких была сражена. И до вечера в слезах бегала и жаловалась.

- Он... он сказал, что я... сосуд... СОСУД!!!...

И безудержные рыдания сдавливали ей горло.

***

Молчаливая.

В магазине была продавщица. В рассказах о ней маме Евлампий называл ее Молчаливой. Все, что она ни делала, казалось воплощением изящества.

И проявлялось это не только за прилавком... Правда, Евлампий вряд ли припомнит случай, когда видел ее хоть раз за прилавком, скорей, на кассе. Она изящно сидела, изящно слушала, изящно размышляла. И даже курила она тоже изящно: зажигала, затягивалась, сбрасывала пепел, тушила. И тонкая ее сигаретка с алым следом губной помады ложилась в пепельницу с неменьшим изяществом, чем извлекалась из маленькой блестящей пачки.

И трудно было догадаться, улыбается она тебе, или, умело скрывая досаду, терпит твое присутствие.

За несколько месяцев Евлампий смог узнать о ней только то, что у нее есть любимая песня... Особенно, слова: "Ах, какая женщина, какая женщина.Мне б такую..."

И лишь через год, он решился-таки с ней поговорить.

- Спрашивай, - сказала она мягким бархатным голосом.

И снова стала смотреть куда-то красивыми темными глазами, о чем-то размышляя, или улыбаясь, или, шут ее знает, быть может, и посылая подальше незадачливого своего собеседника.

***

Про старшего кассира Любу.

Старший кассир Любовь Николаевна была из деревенских. Скорей, пожалуй, из деревенско-общежитьевских. Хотя, если б она не любила сама всем рассказывать, что она из деревенских, то всем бы, наверное, такое и в голову не пришло. Правда, от городских она отличалась богатырским ростом и внушительной комплекцией. Но и от других женщин с похожими данными также отличалась какой-то, можно сказать, правильной женственностью форм, особой миловидностью лица, ну разве только, в некотором соотношении, как, если бы на бабочку посмотрели в увеличительное стекло. Кроме того, взгляд ее белокожего лица приманивал чем-то алфёровско-констанциевским.

В магазине у нее был трехстенный закуток с почти никогда не закрывавшейся дверью, а на жалком подобии стола, как будто выросшего из одной из стен, ее рабочий калькулятор, огромный и точно такой же, как в закутке у директора, и это в то время, когда у всех остальных кассиров, при наличии электронных кассовых аппаратов, первого, должно быть, поколения, для души не имелось, кроме засаленных деревянных счётов, даже какого-нибудь занюханного мобильника. Впрочем, не имелось его и у старшего кассира, и даже у самого директора.

Люба, как называли ее все магазинные обыватели, являлась на редкость общительной натурой. И, конечно же, молодой грузчик Евлампий непременно любил навещать ее закуток, чтобы приятно скоротать и разделить с ней нередкие минуты перекуров за веселой и непринужденной беседой. К тому же, Люба, как и Евлампий, в ту пору еще не курили, и, стало быть, ничего привлекательного не находили в столь сладостном для большинства обитателей торгового заведения и многократном туда и обратно ритуальном шествии по мрачным бетонным ступенькам в прокуренный мир подсобок и раздевалок, заманчиво затерявшихся в подвальном сумраке.

Начинались подобные беседы с банальных вопросов и ответов, типа.

- Как жисть?

- Только держись!

Затем уточнялись не менее избитыми комбинациями.

- Ну, и как ты докатился до такой жизни?

- Ну, как? Катился-катился, так и докатился.

И мечтательно заканчивались философско-мистическим штампом.

- Вот так они и жили - спали врозь, а дети были.

Но однажды Любовь Николавна рассказала Евлампию случай из деревенской жизни про то, как когда-то колхозники, обедая каждый день в сельской столовой, получали несказанное удовольствие от поведения обслуживавшей их местной уроженки.

- Как-то подошла с кастрюлей и половником в руках и, зачерпнув немного супа, доброхотно и с сочувствием спросила призадумавшегося работягу: "Ну че?.. Плеснуть, или - насрать?"

"Да! - шутливо подумал тогда несостоявшийся филолог Евлампий, переваривая емкий синоним. - Велик и могуч русский язык!"

***

Из воспоминаний о. Евлампия.

В молодости я работал грузчиком в магазине. В свободное время любил посещать библиотеку, где, среди прочего, нередко находил и книги по психологии. Однажды, поутру, нашел книгу, показавшуюся интересной и посвященную психологии армейской службы.

А вечером в магазине произошел эпизод. Зачем-то продавщицы привели к нам в подсобку девку. Девка долго глядела на нас с напарником и - ушла домой с напарником. А я - ушел домой с книгой. И всю ночь я читал, а напарник...

- Всю ночь кувыркался, - отвечал утром изнуренный напарник на мои участливые вопросы.

Между дел, на работе я любил читать что-нибудь напарнику, или рассказывать о прочитанном. В этот день, помнится, я увлеченно рассказывал ему о благотворном влиянии строевой подготовки на формирование личности мужчины.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 21
© 12.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2165681

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора












1