Про Лену и Лампика


ПРО ЛЕНУ И ЛАМПИКА. Первая любовь.

Ещё в Лесной школе-интернате первая любовь сама улыбнулась Евлампию. Звали её Лена. И она была задорной девчушкой.

А он учился в третьем классе и был старше на целый год.

На утреннике в актовом зале она улыбнулась ему. Он не устоял. И они улыбались друг другу до самых осенних каникул.

На прогулках перед обедом и после полдника, в пылу мальчишеских игр, он искал её глазами, а, завидя в компании подруг, с пущей прытью пускался носиться взад и вперёд по школьной территории, изображая из себя то солдата на поле сражения, то какого-нибудь из поражавших его воображение сказочных героев, виденных в фильмах, привозимых и показываемых раз в неделю по кинопроектору.

И перед каникулами, на какой-то из прогулок, забегавшись, не заметил, как внезапно очутился лицом к лицу с ней, и она сказала ему, что знает, как его зовут.

– И я знаю, как тебя зовут, – ответил "сказочный герой", – тебя зовут Лена.

– А тебя – Лампик.

– А тебя – Лена... Лена! Лена! Лена! – и умчался вслед за ватагой "солдат" с криками "ура" и "пуф-пуф-пуф" настигать воображаемого противника, чтобы защитить её, спасти от этого врага.

И чтобы она непременно видела...

Но и – не растерять, сохранить впечатление от неожиданной встречи.

И во все последующие дни, уже дома, на протяжении каникул он – вспоминал. И впервые ему тогда захотелось поскорее опять уехать из дорогого любимого дома, по которому прежде скучал, чтобы вернуться в столь ненавистную когда-то школу и там встретить – её.

А ещё на каникулах он писал. Шариковой ручкой одно лишь слово: "ЛЕНА", "Л Е Н А", "ЛеНа". На значках, во всех своих тетрадках и даже на ладонях.
Ему хотелось написать ей письмо, но он пока не знал куда.

(Санаторно-лесная школа называлась "лесной" потому, что располагалась вблизи лесного массива. От других интернатов она отличалась тем, что учились и жили в ней дети из нормальных семей, в которых присутствовали мамы, а в большинстве из них даже папы. Но в некоторых семьях присутствовали еще – тубинфицированные родственники, опасность контакта с которыми и заражения от них служили причиной того, что дети находились вдали от семей. Учились в ней и дети, которые переболели и находились там на реабилитации. У таких позади оставалась нелегкая школа жизни: сложное лечение и многолетний, подчас, затвор в мрачных палатах тубдиспансеров. Какие-то из этих детей бывали порой и озлоблены, и замкнуты, но... это совсем другая история.)

Новое же полугодие и последующая часть лета ознаменовались для Евлампия тем, что он заслужил прекрасный титул – "хвостика" бойкой подружки. В этот период он реже бывал на "войне", и прогулки зачастую посвящались тому, что Лампик увивался за Леночкой, впрочем, удерживая и дистанцию. А она как будто старалась не замечать, что, конечно же, было не так, и в редчайшие минуты, когда её подруги отвлекались, и они оставались одни, то кроме – "хвостик, хвостик" – ему удавалось услышать от неё и ещё кое-что... Важное-преважное! И тогда-то и узнал Евлампий и записал в тетрадь её настоящий адрес. А прочие ночи, утра, тягучие часы уроков и домашних занятий являлись для нашего юного мечтателя уделом сладких мучений.

Дома, на летних какникулах, он, наконец-то, написал ей письмо. И это не было признание, а всего лишь отчет о погоде с пожеланием "высокого солнца и мирного неба над головой" и на оборотной стороне конверта заштрихованное П И Ш И в строке для индекса.

И только 1-го сентября он узнал, почему она не ответила.

О! Она сама подошла к нему... Она не могла вынести его угрюмости. Она сказала, между прочим, что семья её в это лето переехала жить в другую область, и что её теперь реже будут навещать.

"Бедная моя Леночка!" – Евлампий захотел написать ей записку. Он захотел утешить ее.

"Не горюй", - написал он словами названия просмотренного на каникулах фильма.

Затем пробрался в раздевалку и сунул записку в карман её коричневой с цветочками болоньевой куртки. В остальные же карманы запихал все оставшиеся у него домашние конфеты.

Далее был мучительный день, когда он не смог с ней увидеться даже на прогулках. И лишь на следующее утро они встретились как бы случайно на лестнице четвёртого этажа, на котором располагались классы. На третьем этаже были комнаты для мальчиков, а на втором – для девочек. Первый этаж занимали актовый и спортивный залы, медпункт, вестибюль и столовая, располагавшаяся, впрочем, особняком, в отдельном одноэтажном здании, соединённом с основным зданием школы не очень длинным переходом. В этом переходе была потаённая конурка с почти всегда запертой дверью к крыльцу запасного выхода. Там-то и уединялись порой впоследствии наши маленькие герои, но... об этом мы, может быть, упомянем позже.

В то утро на лестнице Лена выглядела смущённой. Она была в коричневом, не школьном, костюмчике. Было воскресенье. Накануне, в субботу, к ней приезжали родители. За лето Лена немного выросла и не походила уже на ту маленькую девчушку, какой запомнилась Евлампию с прошлого года. Она была нормального телосложения, не худенькая. Тон её одежд всегда подстать оказывался цвету волос, которые укладывались в простые, но такие причёски, в которых она выглядела по-взрослому. Сверху, либо по бокам, они прикалывались заколками. На её несмуглом, всегда милом, с лёгкой припухлостью щёк, лице никогда не исчезали веснушки, но и не являлись сильно заметными, особенно когда она краснела. Выражение ее светлых глаз менялось в зависимости от того, улыбалась она, или казалась серьезной. В последнем случае оно и обжигало, но и не отталкивало. Когда же улыбалась, то улыбкой своей освещала и радовала.

Она посмотрела на Евлампия и раскраснелась, протянула ему две пластинки жвательной резинки...

– Вот, возьми...

И быстро-быстро застучала каблучками вниз по лестнице.

Евлампий же торжествовал! Теперь у него был проверенный способ оказывать подруге своё ненавязчивое внимание, время от времени незаметно пробираясь в раздевалку и набивая карманы её куртки всякой всячиной. А вкуснятину он добывал вот как.

В школе среди учеников процветали азартные игры. И Евлампий показывал к ним необычайные страсть и талант. Самой распространенной и жёсткой – потому что на кон ставилось имущество – забавой считалось дуться в календарики, которые, по тем временам, являлись редкостью. Некоторым детям родители, специально откуда-то из Москвы, привозили целые коллекции различной тематики. Там были и Цирк, и Мультики, и Спорт, и Природа, – простые, глянцевые и даже переливающиеся. В те годы подобным имуществом могли похвастаться немногие. И, конечно же, ребята с увлечением обменивались ими друг с дружкой, в надежде заполучить в свою коллекцию какой-нибудь особенный экземпляр. Но был и иной, казавшийся поначалу простым и верным, способ – выиграть. И... Любовь зла! Выигрывал зачастую Евлампий. Ну, а потом и менял, стало быть, всё это на столь необходимые ему тогда гостинцы.

А Лена перестала называть его "хвостиком". И даже иногда они вместе гуляли, играли, и постепенно он влился в её компанию.

Тогда-то и произнёс свое первое и, пожалуй, единственное в жизни признание.

– Ты... ты мне – нравишься...

И убежал. И спрятался. И долго не мог отдышаться.

Но вскоре этого стало мало. И – после массовки...

Массовками же в те годы называли то, что сейчас называют дискотеками. И однажды на массовке Евлампий осмелел и пригласил её на танец.

Полчаса он стоял и трепетал. А Лена, то смущённо, то строго, поглядывала в его сторону. Ему казалось, что своим жгучим взглядом она как будто говорила: "Только попробуй! Только попробуй!" А внутри у него бурлило и призывало: "Надо попробовать. Надо попробовать!" И Евлампий попробовал. Он шёл к ней, не чувствуя ног. В нём всё дрожало. Хотелось убежать... Но убежал он лишь после того, когда она с вымученной твердостью сказала:

– Нет.

Вернувшись же, сходу, не глядя в её сторону, пригласил на танец первую попавшуюся на глаза девчушку. И тогда убежала Лена.

А когда Евлампий бегал потом в поисках её по лестничным пролётам, то не помнил уже своей обиды, и, странно, не чувствовал и угрызений. Он чувствовал, что сейчас должно произойти что-то важное. И с горечью, скорей приятной, он, то в ожидании сидел на площадке второго этажа, то снова принимался искать её в коридорах, на лестницах, в актовом зале. Нашёл же он Лену у зеркала, между лестницами. Девочка была с заплаканными глазами и с растрепавшейся причёской. Евлампий замер и молчал. А она вдруг зарыдала в голос и сказала.

– Прости! Прости меня!

– Лена! Леночка! Это ты меня прости! Ведь я же всё понимаю, – ответил Евлампий не без гордости за свой ответ и за то, что он что-то там понимает.
На следующих массовках они уже танцевали вместе. И через многие годы для Евлампия оставались всё так же заманчивыми те незатейливые мелодии с запомнившимися навсегда словами: "Городские цветы, городские цветы..." и "Двести лет цыганка мне жизни нагадала..."

Однажды, перед отбоем, он спустился на площадку женского этажа и, дождавшись какую-то из подружек Лены, попросил её вызвать. И, когда она вышла, то сразу, без обиняков, серьёзно и твердо сказал.

– Я тебя люблю...

– Слушай... – ответила Лена вслед убегающему любимому.

Но он не захотел услышать. Он захотел уснуть с мыслью, что любим, потому что она теперь знает про него всё, и, наверное, когда-нибудь тоже скажет ему всё про себя, и что – пусть это когда-нибудь будет потом, хоть и не завтра, но зато сегодня – сегодня он смог сделать что-то самое главное, сегодня его день, и с ним – всё самое лучшее, что только может быть в жизни, и – пусть оно сохранится до завтра.

Но и на следующий день он, хоть и страдал, но боялся встретиться с ней. Когда же, по обычаю, проникнув в раздевалку, собирался положить ей что-то в карман, то тут неожиданно и встретился... Лена сунула ему в руку какой-то предмет, и, ничего не сказав, ушла. Раскрыв ладонь, Евлампий увидел аккуратно сложенный листок бумаги, развернув который, он прочитал написанное:

"Лампик я тебя люблю."

Заканчивалось первое полугодие четвёртого класса. И Евлампий знал, что он старше и умней своей подруги. И, прочитав ещё и ещё раз записку, уже после того, когда совсем успокоился, когда, выбежав от радости на улицу раздетым, вдоволь набегавшись по замерзшей земле и надышавшись морозного воздуха, вернулся в раздевалку, он достал из портфеля ручку и написал на том же листке дурацкий, но показавшийся ему умным, ответ:
"Имя здесь – обращение. Его надо выделить запятой."

Затем, поставив своей ручкой недостающую в её записи запятую, добавил:

"Я тебя тоже."

И положил записку в карман Лениной зимней куртки.

Но Лена училась всего лишь в третьем классе. И, конечно же, не знала, что такое – "обращение".

На зимних каникулах Евлампий писал Лене письма про то, как он сильно её любит и скучает. Но письма не отправлял, опасаясь, что она не будет отвечать. И не потому, что разлюбила. А потому, что не привыкла писать. Он с нетерпением ждал окончания каникул, чтоб снова и снова увидеть её и услышать родной голос, говорящий о том, как и она сильно-сильно любит его.

После новогодних каникул любовь Лены и Лампика превратилась чуть ли не в достояние школы. Друзья об их "романе" говорили с уважением. Завистники уже строили коварные планы. Вокруг Лены замаячили ухажёры, но она всё ещё оставалась верна своему другу. А некоторые ребята, следуя примеру Евлампия, принялись даже подыскивать себе подруг. Герои же "романа" обзавелись доверенными лицами, через которых пересылались любовные послания. И на прогулках, и в переменках между занятиями, любимые теперь не расставались.

Как-то, на уроке английского, на задание учительницы придумать предложение с глаголом to have, Евлампий не удержался и с гордостью продекламировал странную фразу:

– Ай хэв э найс гёл!

Ему было всё равно, что, возможно, он и ошибся в грамматике. Но говорить тогда он мог только о возлюбленной.

Переписка же была в полном разгаре. Верные дружки и подружки влюбленных не подводили настолько, что даже не заглядывали в записки, которые передавали. Но в содержании последних вскоре стали появляться тревожные нотки.

"Что у тебя с Петровым? Ты влюбилась в него?"

"Ну что ты? Я не люблю Петрова. Я люблю только тебя."

Однако, совсем другие слухи распространяли завистники.И лишь во время встреч туманы на время рассеивались.

Однажды, перед очередным летним лагерным периодом, взрослые учинили диспансеризацию. В числе прочего, проверяли детей на наличие насекомых. Класс, в котором учился Евлампий, отличался по этой части особенно. И химические опыты над головами учеников здесь являлись почти нормой. Нередко натравливали на них и парикмахеров. Но Евлампий не любил парикмахеров, и об этом давно все знали. Поэтому к нему чаще всего применяли уксус. А дома мама травила гидроперидом, отчего после каникул он нередко возвращался блондином.

– БЛОН-дин, – так шутя и называли его взрослые.

В этот же раз Евлампий оказался чистым. Но – она...

Три дня после той злополучной диспансеризации он не мог увидеть её. Он знал, почему, и поэтому нисколько не ревновал. Он сильно переживал за свою несчастную Леночку и в порыве написал послание, чтобы хоть как-то её утешить.

"Не бойся, я с тобой!" - написал словами названия фильма, по которому в тот год все мальчишки сходили с ума.

Для него же единственным утешением в эти дни послужил её локон. И Лампик не знал, чем отблагодарить друга Ромку за то, что – тогда – он сумел проникнуть на запретную территорию, чтобы добыть для страдальца бесценную драгоценность. Ромка оказался там как раз в минуты, когда безжалостно кромсали её прекрасные волосы.

Предчувствия Евлампия были хоть и тягостны, но и не так безнадёжны. Он придумывал слова, с которыми встретит свою подругу... Ведь они будут тем, чем согреет он томящееся сердце любимой теплом нежности и любви. И это представлялось ему трогательным...

Но явление Елены превзошло ожидания, так что Евлампий был одновременно и разочарован и очарован. То, к чему он так трепетно готовился, теперь оказывалось ненужным. А та, которую он привык уже ожидать поверженной от горя и унижений, вдруг неожиданно предстала во всей своей красе.Парикмахеры постарались. И с новой причёской Лена стала выглядеть ещё прекрасней.

Однако, с переменой её внешнего облика, как будто произошло и ещё что-то, о чём Евлампий, либо не догадывался, либо не хотел замечать. Она вдруг стала убегать от него и всё чаще на прогулках проводила время с друзьями.

Однажды, после воскресного посещения, мама Лампика обратила внимание на играющую неподалеку в шумной компании задорную девочку с недлинными волосами.

– Не эта ли твоя невеста? – шутливо спросила сына.

Евлампий сделал серьёзное лицо и строго ответил.

– Об этом мы поговорим позже.

А к Лене в тот день не пришли, и она утешалась тем, что таскала за вихры одноклассников.

На каникулах Лампик уговаривал маму, чтобы она разрешила ему жить с Леной.

– И где же вы будете жить?

– У нас дома.

– А куда же деваться нам, мне и бабушке? – весело отвечала мама.

– А мы будем жить вместе, – не отставал сын.

– Ну тогда, представляю, что будет с нами! Видела, какая она у тебя бойкая...

В конце лета Евлампий заболел, попал в больницу и в школу вернулся лишь в октябре. И с улыбками до ушей, смеясь и непрестанно болтая, встретили его друзья. А он всё искал глазами её. А она тихо и молча ходила поодаль, то появляясь, то исчезая в дверном проеме. И ему было радостно от одной мысли, что она тоже по нему скучала. И с этих пор, при каждой встрече, он непременно обещал ей, что, когда ему исполнится восемнадцать, он приедет за ней, где б она ни была, и увезет, и что вместе они "будут жить долго и счастливо".

И по нескольку раз каждый день, по пути в столовую, он незаметно проникал в ту конурку, где в сумраке, едва освещаемом щёлочкой от старой деревянной двери, его всегда поджидала она. И каждый раз он всего лишь просил разрешения её поцеловать. И всякий раз она смущённо отвечала:

– Нет.

Но случилась беда.

Она – разлюбила.

У Лампика была очень строгая мама. И, когда случалось ему испортить, или потерять какую-нибудь вещь, она наказывала его. Однажды, заигравшись, Лена сорвала с Лампика шапку и подбросила вверх. На площадке стояла высокая труба, и, угодив в неё, шапка провалилась на самое дно. Евлампий испугался и прикрикнул на подругу. Та обиделась, тоже прикрикнула на Евлампия, и между ними началась перебранка. Раздражённые возлюбленные, подыскивая слова поострей, кололи и резали ими нещадно. А удивленные друзья наблюдали за странной сценой. Евлампий опомнился первым, но уже после того, как, послав друг дружку подальше, они разошлись в разные стороны.

И Лена его не простила.

И лишь раз в несколько дней, – в которые он терзался и мучился, и готовился, – Лампик решался подойти к ней для того, чтобы попросить прощения, и, не получив ответа, бежал стремглав прочь, в их конурку, чтобы опять терзаться, мучиться и плакать. Собравшись же с силами, он пробовал снова и снова, и всё безуспешно.

И видеть её он мог теперь только на расстоянии, потому что только на расстоянии она улыбалась и казалась прежней. И в его сторону она никогда уже не смотрела. Лишь раз, дождавшись его у столовой, взглянув улыбающимся взглядом и вежливо подозвав по имени, вручила ему какой-то свёрток. И пока он, млея и трепеща, дрожащими руками разворачивал его, она бесследно исчезла, как будто и не появлялась совсем. А в развёрнутом свёртке была постиранная его шапка.

Как-то, в столовой Лена обронила платок. Но, пока Евлампий настраивал себя на то, чтобы подойти и поднять, его подобрал и вернул какой-то мальчик. Лена смутилась.

- Спасибо.

И улыбнулась... О! Быть может ему – её Лампику – предназначалась эта улыбка!

Через месяц Лену увезли в другую область, и Евлампий больше никогда её не видел. Он писал ей письма, в которых умолял простить его, отчаянно признавался в любви...

Но первая любовь так ему больше и не улыбнулась.






Рейтинг работы: 5
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 104
© 12.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2165667

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Евгения Викторова       15.01.2018   10:04:49
Отзыв:   положительный
Эдуард, умеете Вы задеть за живое. Вы, видимо, принадлежите к тому поколению, когда мальчики и девочки еще ждали любви, думали о ней, умели страдать. Как все изменилось…Спасибо Вам . Искупалась в чистых водах детства, окунулся в первое и такое настоящее чувство, незамутненное еще ничем сложным и взрослым, прекрасно переданное гением автора.
Эдуард Поздышев       15.01.2018   11:52:45

Ну, уж и гением... Просто припомнил и рассказал). Значит, жизнь гениальнее нас!) Спасибо, Евгений!
Евгения Викторова       16.01.2018   13:04:58

Для меня "гениальный автор" и "гений автора" - не одно и тоже). Гений (GENIUS, I — m- гений, дух) автора - это высшее проявление творческой энергии в человеке, тот высокий дух, который живет в каждом, просто проявляется по-разному.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1