Орден хохочущего Патрикея. 1 часть.


Орден хохочущего Патрикея. 1 часть.

                                                                                          ПРЕДИСЛОВИЕ.


      Действие ночи ослабевало, испарялось с первыми лучами солнца. В дальнем углу комнаты на дырявой, как дуршлаг, соломенной циновке спал хозяин, обняв чумазой рукой уродливую деревянную лошадь. Похрапывал.
        Предрассветную идиллию внезапно нарушил стук в дверь. Тяжелые глухие удары, предположительно, чьего-то пудового кулака не смогли разбудить спящего: а он потёр пяткой о пятку и кардинально сменил тональность храпа с баса на фальцет. Стук, усилившись, повторился. В конечном итоге дверь, распрощавшись с замком, хрустнула и гостеприимно распахнулась, едва не слетев с петель.
       В комнату ввалились три пестро одетых молодца: судя по манерам и обмундированию - из числа тех, кто не дает оскудевать имперской казне, то есть из гвардии Поднебесной - оплота государственности - люди похоже серьезные. Такие от нечего делать по утрам шастать не станут: или кто-то что-то нарушил, или кто-то донес...
     - Эй, вы! Поднимите-ка этого спящего красавца и усадите. Да попрочней закрепите-то! Ему надо много вспомнить и еще больше рассказать, - рявкнул старший из троицы, указывая пальцем на виновного, несмотря на шум , храпящего в соломе.
       Приказ был выполнен расторопно. Двое гвардейцев подхватили тело под микитки, встряхнули, утвердили вертикально на колченогом топчане, после чего окатили водой и пару раз съездили по морде - для тонуса. В общем, привели в чувство.
       - Исполнено! Очнулся. Говорить может... Кажется...
       Старший приблизился к очумело таращившемуся бедолаге, наклонился и сурово посмотрел прямо в глаза:
       - Ты, подлец, понимаешь, кто перед тобой?! Я, то есть мы - из гвардии светлейшего императора, нашей светлейшей державы! Мы тут не просто так! Мы на страже закона! Нам государь покой и порядок доверил! И никто! Заметь, никто - и тем более ты - не уйдет от наказания! Уяснил?! А теперь давай напряги память и живо говори: куда дел? И сколько? Кто сообщники? Детали не забудь! А то без суда и следствия сбросим тебя с Великой Стены - и весь сказ! Вы! - обернулся он к помощникам, - что застыли-то?! Продолжайте искать!
        Пока грозный страж законов Поднебесной произносил свой, в высшей степени убедительный, монолог, хозяин каморки поглубже втянул бритую голову в узкие плечи, пару раз горько всхлипнул и задумался о жизни.
  Да... Все-таки хорошо ему жилось раньше! Днем плел незатейливые циновки, по ночам сочинял немудреные стишки. И тут - здрасти-пожалуйста, как снег на голову свалились эти два проходимца!.. Напомнили ему, что был, конечно, у него талант монетки изготавливать - от императорских ни за что не отличить... И медали... Был. Но он же - Будда - свидетель! - поначалу отказывался, как мог. Сопротивлялся! Но слаб человек! Сначала напоили допьяна, лиходеи. Усадили в шашки играть на интерес. Дальше, понятное дело, - проигрался вдребезги. А тут предложение: ты, мол, медальки чекань, а мы продавать будем. Все разбогатеем. Про долг не вспомним!  Как отказаться?! Медалька-то приметная: сама золотая, а по центру - лисья морда зло скалится, зубы кажет. Вылитый Божественный Сын Неба! Этих медалек на императорском монетном дворе напечатали самую малость. Видно, решил государь, что сходство его священного лица со звериным подрывает основы основ и плодит крамолу. И ведь не ошибся! Подрывает! Пока Владыка Десяти Тысяч Лет неусыпно печется о благоденствии подданных, строит Великую Стену, на которой, кстати, эти неблагодарные мрут, как мухи, он - тля предательская - фальшивки осмелился делать! На доход государственный посягнул! Подлец он, конечно, но не конченный: вместо золота медь взял, а вместо зверского оскала отчеканил лисице улыбку во всю пасть! Чтобы, значит, сразу всем было видно - не настоящая медалька. Чтобы искусителей этих с поличным взяли и наказали примерно! Ан не вышло! Сюда пришли... Где они теперь, медальки веселые?.. Ох! Он же их сам, пьяный, вчера по округе раскидал... Может, дома и не осталось ни одной... Может, пронесет... Не найдут...
      Он робко приоткрыл глаза и посмотрел на главного: увы, очевидно, гороскоп на сегодня кое-кому удачи не сулил. Страж Империи, сладко улыбаясь, вертел в пальцах золотистый кругляш, с которого - никаких сомнений - улыбалась злополучная лисица.
"На кол посадят, или так, пожизненное?.." - потекли в голове тоскливые мысли.
    - Нашел! Я его нашел, Жуй Сам сяньшен! -Радостный возглас одного из гвардейцев отвлек главного от медитации над медалью.
     - Смотри-ка! Почти новый! - он приподнял ветошь, под которой притаились медный аламбик с трубочкой-спиралью и спиртовка. От находки нестерпимо разило какой-то перебродившей кислятиной: - Фу, воняет! Видно вечером вчера гнал. Ты что ж, собака, самогоном промышлять вздумал?! Рисовкой, значит... Решил, не узнают?! А пошлину кто платить будет?! Ли Бо?! Собирайся! В яме поразмышляешь!
      -Жуй Сам! Сяньшен! - внезапно подал голос один из бойцов. - Прости, что осмелился, но яма-то занята... Помнишь, ты вчера еще сетовал, что туда теперь и кот не поместится?
       - Кот?! Какой кот? А, точно!.. Значит так! Ты, злодей, за плетьми после обеда придешь. И заодно деньги в казну принесешь. И нам за беспокойство. Все понял?! - он еще раз задумчиво посмотрел на медаль. - Надо же, улыбается лиса-то. И на Императора нашего похожа, пусть живет он тысячу лет и больше. Только Сын Неба грозен, улыбаться не станет!
       Доблестный воин сунул блестящий кружок в карман, но тот проскочил сквозь дыру в подкладке, глухо шлепнулся перед порогом на земляной пол. Так и остался лежать, незамеченный.
      Как только гвардия покинула каморку, до смерти перетрусивший хозяин подобрал медаль, покидал в котомку вещички и немедленно покинул жилище через окно. Велика Поднебесная – может и не отыщут!
      Только ненадолго задержался у подножья строящейся Стены, достал злополучную фальшивку и запулил ее, как можно дальше. "Награда" еле слышно брякнула о камень и сгинула где-то в траве.

                                                                                                      1 глава.

                                 «А по ночам мне снится конь… Или о том, как старая лошадь разбила лоб и мечты»

      Ночной город, уютно устроившийся в лощине между чахлыми сопками, напоминал кита. Огромного черного кита, которого внезапная волна выкинула на берег, и теперь он тяжело дышал всей своей стопудовой тушей и подавал признаки жизни: моргал фонарями, сигналил автомобильными клаксонами, хрипел докучливыми шлягерами из злачных заведений.
         По статистике, на двадцать девятое февраля текущего года, в туше кита, то есть города, проживало энное количество добропорядочных, и не только, налогоплательщиков, а с ними коты, собаки, и прочие. Из достопримечательностей в городе имелись: пожарная каланча и деревянная статуя черепахи, вышедшая из-под резца местного ваятеля-алкоголика. Центральную площадь традиционно украшала лужа, размерами с небольшое озерцо, чья глубина варьировалась от времени года, но даже самое засушливое лето не избавляло горожан от опасной переправы по хлипким мосткам.
      А на окраине города высилась титанических размеров навозная куча, которая наводила на мысль, что бесчисленные стада мамонтов водились здесь еще вчера.
      Город пересекали три дороги, две из которых, бесследно впитав вековой бюджет дорожного хозяйства, заходили в тупик. А третья, служащая связью с внешним миром, состояла, в основном, из ям, ухабов, бездонных трещин, и чинить ее никто не собирался. Все равно раздолбают: если не грузовики с тракторами, то скейтбордисты и велолюбители. Так думали местные власти.
       По этой самой дороге навстречу огням небольшого города шел человек. Он с трудом передвигал ноги под тяжестью всевозможного походного скарба, очевидно, рассчитанного на долгое путешествие. Звали человека Никанор, а по отчеству..., впрочем, отчество никакого значения не имело, потому что был он "перекати-поле" - авантюрист, искатель Золотого руна, золота Колчака и других разбросанных по белу свету кладов, которые не успели еще достаться другим авантюристам.
        В этом крайне неудобном и даже опасном образе жизни виновата была мечта, пустившая корни еще в босоногом детстве, с годами выросшая прямо-таки в пламенную страсть.
       Наш герой рос любознательным и абсолютно бесстрашным ребенком. Благодатное сочетание этих двух качеств время от времени наталкивало родителей на мысль, что с таким задором сынок долго не протянет, и может, стоит придушить мерзавца прямо сейчас, чтоб не мучился.
        Тятенька, обладатель громадных кулаков и такого же размера души, закусив после третьей, пророчил отпрыску или великое будущее, или преждевременную кончину: "Ты у меня, Никанорка, хоть и бестолочь, но любопытство имеешь. Считай, Ломоносов. Михал... Как его?! Сергеич....", - выпивал четвертую, хрустел огурчиком и резюмировал: - "Ждет тебя великое будущее. Ученым станешь... или сдохнешь под забором, идиот!" Сынок же, после противоречивого папенькиного прогноза, не мучился туманностью предсказанного, а немедленно мчался дальше, чтобы сунуть свой нос "куда не следует".
        Судьба юного Никанора определилась в высшей степени нелепо и неожиданно. Одним теплым августовским вечером, он, накушавшись недозрелых слив, был вынужден торчать в отхожем месте, пролистывая потрепанный номер какого-то безымянного журнала. Там и попалась ему на глаза роковая статья! В ней самым занимательным образом рассказывалось об искателе приключений, который в поисках редкой золотой монеты и других ценных, а главное - ликвидных! антикварных вещичек, побывал в сотне стран и исплавал десятки морей.
       Последние страницы истории были утеряны, но по всему выходило, что тот горе-путешественник ничего особенного не нашел, а значит, сокровища еще покоятся на своих местах, дожидаясь Никанорова прихода. Идея поиска кладов поразила в самое сердце и завладела им полностью, как первая любовь.
        Довольно скоро стало очевидно, что это дело требует серьезной теоретической подготовки. Молодой человек зарылся в книги и справочники, собирал слухи и версии. Информация стоила денег. Чтобы добыть необходимые средства, Никанор сдавал макулатуру, металлолом и пустые бутылки. Сбыл даже бабушкин старинный серебряный самовар. Правда, родственники не считали эту сделку коммерчески успешной: заплатили ему за семейную реликвию, как за медный лом. Но всем известно, что враги человеку домашние его, и нет пророка в своем Отечестве!
     Итак, все было готово к тому, чтобы птица удачи стала его постоянной спутницей - как попугай при пирате. Единственное, Никанор никак не мог выбрать: то ли для начала напроситься в компанию к бывалым авантюристам, то ли искать свой собственный путь. Чтобы все-таки определиться, он приобрел у старьевщика репринтный путеводитель, третий том энциклопедии, начинавшийся с буквы "з", и непонятного генезиса книжонку, где были собраны воспоминания разных товарищей, представляющих, якобы, где зарыты клады.
      Среди записей попадались перспективные и не очень. Например, запутанная история про китайский орден с лисьей мордой на аверсе: то ли скалилась лисица, то ли улыбалась, то ли на императорском монетном дворе печатан, то ли фальшивка - ничего не понятно. Как такое искать?! Можно всю жизнь положить, а остаться с носом! Лучше уж пустыни вскапывать. Авось подфартит, как Шлиману - какая-нибудь Троя отыщется.
_____________________

      Ветеран труда, заслуженный и старейший работник пожарной каланчи по прозвищу Гриб-Папирус смотрел в такую же заслуженную, как он сам, самодельную подзорную трубу, тщась узреть источник шума, мешающий ему, человеку тонкому и чувствующему, сосредоточится наконец на глобальных проблемах мироустройства. Он сперва направил окуляр в небо, но ни инопланетян-захватчиков, ни каких-нибудь случайных метеоритов не обнаружил и переместил дуло трубы вниз, к земле.             Открылась большая куча навоза, и со стоящими в ней по пояс, двумя местными пройдохами. Но причиной недопустимо громких звуков были не они, а четверо молодых людей и одна деревянная черепаха, которую они волокли, беспрестанно переругиваясь между собой.
    Гриб-Папирус напрягся: это была не просто черепаха - памятник деревянного зодчества, Это была достопримечательность, местная "Пизанская башня".
      Появление этой, с позволения сказать, скульптуры в городском ансамбле произошло довольно стихийно. Народный умелец, который отчего-то возомнил себя художником, предложил эту черепаху на конкурс ледяных фигур. Жюри мероприятия пришло, мягко говоря, в замешательство от выбора материала, но горе-Роден ныл, что "на лед у него аллергия", а еще "он автор и так видит".
     Несмотря на аргументы, скульптура была отвергнута. Однако это не остудило пыл: умелец принялся возить сосновое пресмыкающееся на все мыслимые и немыслимые фестивали. Черепаха собирала утешительные призы и почетные грамоты.
Последним стал конкурс блинопеков. Художник, как всегда, приволок деревянного уродца, установил в центре площади, но, вопреки обыкновению, вдруг заявил, что устал доказывать что-либо невежественным обывателям, соревноваться ни с кем не желает, дух соперничества утратил: что победа, что поражение - ему все равно.
     Горожане прослезились от счастья! Накормили призовыми блинами и вздохнули спокойно. А черепаха так и осталась стоять, покрываясь с северной стороны мхом, а с южной - пылью. И сто лет простояла бы! Если бы не четверо балбесов!

    Искатель приключений, который, войдя в город, заметно прибавил шаг, тоже обратил внимание на молодых людей, совершающих странные манипуляции с не менее странным объектом. Никанор не отводил взгляда от действа, но при этом сохранял быстроту передвижения. В общем, со столбом он встретился на полной скорости...
     Удара Гриб-Папирус, конечно, не услышал, только увидел. Зрелище не для слабонервных. Он тяжело вздохнул, спрятал трубу в шкаф и поспешил вниз - выручать разиню.
   - Ты кто будешь-то? - участливо поинтересовался он у Никанора, сумевши, наконец, усадить последнего. Вопрос был отнюдь не праздный: после столкновения со столбом, пациента пришлось приводить в чувство не меньше получаса.
    - Не знаю... - прошептал Никанор, ощупывая на лбу огромную шишку, и жалобно добавил, - Ничего не знаю...
Никанор забыл все: кто, откуда, как оказался здесь. Он забыл о кладах и раскопках, об Атлантиде и Трое, о золоте скифов и могиле Тамерлана, даже о китайском ордене с мордой хохочущей лисы.
.........................................................................................................................................................................................................

     - Ну, почему всегда так?! Вот всегда! Ни чему жизнь не учит! А я предупреждал! Говорил же: оставь, не пей. Особенно, если единственным леденцом закусывать и при этом лопатой на жаре махать - можно и кони двинуть!
    Горестный монолог не произвел никакого, даже психотерапевтического, эффекта. Лохматый тощий парень облизнул растрескавшиеся от жары и пыли губы, перевернул выцветшую бейсболку козырьком назад, зачем-то протер черенок заступа, и снова с ненавистью посмотрел в сторону друга, мертвецки прикорнувшего на краю раскопа. У беспробудного тела товарища крутилась приблудная псина и с интересом облизывала его руку. Парень негодующе плюнул:
     - Ведь клялся, сволочь! В грудь себя бил! Еще утром пузырился: не буду, мол, только если вместе вечером посидим у костра культурно... Посидели! Собаку эту шелудивую привадил! Толку никакого - только жрет! Нюх у нее... На харчи у нее нюх! С какого перепуга она будет древние захоронения искать, когда свежие макароны есть?! Говорил же этому убогому: давай квасом торговать на розлив. Между прочим, верная прибыль, если знать, где стоять. Нет! Ему же экспедицию подавай! Историко-культурное наследие, бла-бла-бла! Чтобы сразу обогатиться и прославиться: два в одном! Прямо шампунь-кондиционер! Как же! Разбогатеешь тут! Третий месяц под этой стеной ковыряемся! Надо было с остальными сваливать еще неделю назад. Ловить здесь нечего. Спирт закончился, крупа тоже. Дальше только из этого пса рагу по-корейски готовить!
       Парень похлопал себя по тощей ляжке, собака неуверенно вильнула хвостом, но подходить не стала.
       - Что смотришь?! Боишься, съедим тебя? Не переживай! Скорее, ты - нас! - он тоскливо огляделся. - Все-таки Валек злой в работе-то. Особенно если выпьет. Вон, целую траншею выкопал! А что здесь найдешь?! Разве что зубы китайцев, которые Великую Стену строили...
      Он зло крякнул и потянул спящего товарища за лодыжки. Тяжелый! Но делать нечего: не бросать же! На том месте, где только что лежало Валькино туловище, что-то неожиданно блеснуло. Он нагнулся: монетка?.. орденок?.. Может, и золото... Лиса какая-то. То ли улыбается, то ли грязь налипла... Неужели что-то стоящее попалось?! Да вряд ли! Не прет им с Вальком! Как сначала не пошло′, так и продолжается! Возвращаться надо! Назад в цивилизацию!
        Парень небрежно сунул находку в карман и, подцепив друга за шиворот, снова поволок его в сторону палатки.

                                                                                          2 Глава.

                          ТРЕЗВЫЙ РАСЧЕТ. О том, что когда что-то хочется делать - не значит, что это делать можно.

       Ночью было немного душновато. Полночь оказалась незатейливо загадочна и кристально честна перед обывателями. Даже сноп ярко-желтых искр с некоторым красным оттенком, выбитый столбом изо лба искателя золота и приключений, не мог нарушить ее лирического настроения и таинственности, если б не тяжелый запах, исходящий от грубо наваленной на окраине города кучи навоза и мерно окутывающий ближайшие окрестности и канавы. Кто и когда навалил эту гору коровьего дерьма, было большой загадкой и неразрешимым ребусом для всех законопослушных обывателей.
       Не удивлялись горе только представители местной фауны: желтые мухи и королевский пудель с благозвучным именем "Блудоход", забравшийся в самый центр погреть свои старые собачьи кости. Встретившийся со столбом Никанор тоже уже ни чему не удивлялся. Он просто забыл, как это делать. Поэтому, не обременяя свое сознание этим чувством, просто сидел и пускал слюни.
       В самом центре исторической, феноменальной кучи стояли, вежливо обняв друг друга, дабы не рухнуть без памяти от целебной вони, два местных авантюриста и мечтателя. Первый, судя по резиновым сапогам и прическе, был старшим в тандеме. Джинсовая пара, кожаные краги, дабы ненароком не замарать свои руки, и высокие, по пояс, болотные сапоги. Впрочем, последние не спасали от желтых мух, стойкого запаха и идиотского нытья напарника, который вцепился мертвой хваткой в железную палку транспаранта, на полотнище которого отсвечивали ярко-красные, зовущие в неизведанную даль буквы "НАПЛЮЙТЕ НА ВСЕ, МОНГОЛ И ТАТАРИН. ЛЕТИМ НА ЛУНУ, КАК ЖОРА ГАГАРИН..." Почему вдруг Гагарин – Жора, почему плевать на все должны потомки Чингисхана, прохиндеи объяснить не могли. Они и сами этого не понимали до конца.
       У стильного хлопца было звучное емкое имя Эдуард. Впрочем, на Эдварда, Эдичку и Эда он тоже незамедлительно отзывался в зависимости от настроения и авантюры, под какое имя она исполнялась. Образованием Эдвард похвастать не мог. Но был начитан и беспредельно нагл. А также имел твердое убеждение, что его авантюры и бредовые идеи должен поддерживать весь мир.
       Мозг его просто вскипал от всевозможных идей и новаторских проектов, от строительства пирамидальных туалетов, поддерживающих связь с параллельными мирами, до продажи огородов на близлежащих планетах, исключая, конечно же, Луну. А всё потому, что там уже все давно было продано другими не менее озорными авантюристами. Но народ, окружающий Эдварда, был отчасти поумневшим, пропустившим через свою жизнь таких деятелей, как граф Калиостро, Мавроди, не хотел спонсировать ни строительство телемоста через океан, ни копать метро в соседнюю деревню. Поэтому все идеи обогащения за счет патриотизма и просвещенности местного населения так и остались в голове, отложенные до более подходящего случая.
          Второй же прохвост был зрел. То есть находился уже в таком возрасте, когда кроссворды и домино заменяли вино и женщин, а милый диван принимал формы хозяина и не выпихивал его на дождливую улицу в поисках желанных приключений на свою задницу.
      Именовали сего старца Адриян. В тутошнем миру и за пределами его просто Зуля. Худой, почти двухметрового роста. С козлиной бороденкой и чапаевскими усами. Длинными, почти до колен, руками и ярко-голубыми очень умными глазами.
Образования Зуля имел аж четыре, и до определенного момента работу, и не очень умную, но красавицу жену.
      Но однажды, как все знают, всему хорошему наступает конец. Пришел такой период и в жизнь Зули. Завод, где вырабатывал свой стаж четырежды одаренный, Адриян, в одночасье стал никому не нужен. Назвали это все иноземным словом. "Конверсия" и обязали сие предприятие, чтобы сотрудники не потеряли драгоценный опыт и сноровку, выпускать пока сугубо мирную продукцию, а то и вовсе шумовки для слива макарон да вилки с ложками. Но коллектив, иногда задумывающийся о решении даже теоремы Пуанкаре, восстал и отказался променять свои знания на резиновые изделия. И ушел весь, хлопнув дверью. Кто подался в продавцы, кому посчастливилось стать дворником, и иные просто отправились работать грузчиками.
       В миру талантов и конкуренции Зулиного опыта хватило только на разгрузку огурцов. Но земля не остановилась. Жена его по-прежнему любила и лелеяла. Правда почивать стала отдельно. Да и местный водопроводчик к ним зачастил с маниакальным упорством починять трубы и батареи в ее спальне. Когда вагоны с солеными огурцами в стране закончились, а вместе с ними и прибыль от работы, женушка в присутствии неугомонного сантехника объявила, что в стране, включая их квартиру, намечается технологический прорыв по ремонту теплотрасс. Поэтому на время этого прорыва Адрияну лучше съехать куда-нибудь. Вот так Зуля и оказался в этой кучи дерьма, по самому ее центру.
       Мужика, врезавшегося в столб, проходимцы не знали. А вот санитара-добровольца, хлопотавшего рядом, узнали сразу же. Гриб-Папирус собственной персоной, работник каланчи и пожарного шланга. Знали и о том, что за беспрерывный трудовой подвиг, совершенный в своей жизни, и за бессменное дежурство на пожарной каланче более полувека, он предоставлен к награде. А мэр городка, незабвенный Глеб Егорыч, в паре со своей секретаршей, Клавдией, эту награду ему и посулили. Правда где ее взять не додумались.
     Хотели сначала значок нацепить юбилейный «Восемьсот лет Мухосранску», но передумали. Извлекли медаль "Мать-героиня третьей степени", но тоже отложили до лучших времен. Ну а уж знак почетного донора вообще ни туда, ни сюда.
       Выручила Клавдия. У нее на днях два знакомых археолога перед следующей экспедицией отдыхали. Так они ей какую-то медальку оставили в счет уплаты за уют и самогон. Вот ее-то и решили сбагрить деду. А чтобы тот излишне не придрался к награде, решили обставить всё торжественно. Ну, с водкой салатами и артистами музыкального, и не только, жанра. Для последних даже выписали шест из Турции, с нержавейками и стразами от Сваровски. В общем, ждали...
----------------------------------------------------------------------------------
       Сэм Брэк, он же Семен Никанорович Брюхо, был человеком отважным, романтичным и склонным ко вселенскому обману, подлости и накопительству. Он - президент заокеанской трансатлантической организованной корпорации, а также владелец газет, парохода и прочих удовольствий, включая бесплатный проезд на спине верблюда в местном Диснейленде.
      За океан, на постоянное место жительства, он попал совершенно случайно. Но помнил точно одно, что всегда этого желал. Желал, когда менял значки на жевательную резинку у заезжих иностранных гостей. Желал, когда за эту самую резинку, по принуждению, прореживал пилой лесные, таежные кущи. Желал, когда эту самую резинку и остальные сопутствующие ей валюты можно было уже свободно покупать, а не клянчить со слезами на глазах. И это желание в одночасье материализовалось.
На новом месте жительства путем некоторых отклонений от этики и морали удалось сколотить себе капитал, приобрести друзей и нажить врагов. А также заиметь привычки и сопровождающие их болезни. И было у Сэма Никаноровича большое хобби. Настолько большое, что не жалел он на него не сил, ни денег, ни нервов. Забросил он остальные хобби и интересы, и друзей, и поиски своего папы, которого искал всю свою веселую, коммерческую жизнь.
      Любил он старину неизведанную. И богатства этой старины, разбросанные по свету как попало. На данный момент он был заинтересован в обладании чашей Грааля и мечом нибелунгов. Но те пока в руки не давались. А попадала к нему в коллекции всякая кутерьма, типа затопленного испанского галеона с золотом инков или шлема Александра Македонского.
      Случилось правда не так давно интересное событие. Приволокли ему коллекцию орденов старых, китайских, с лисой смеющейся. Девять штук. Говорили, есть десятая, самая главная. Но где она, никто не ведает. Сказали, кто владеть будет всеми, тот владеть будет всем. Заинтересовали. Пришлось купить все. Оптом. В долг.
      Вот теперь сидел Семен перед картой мира и решал вопрос: где начинать копать землю и осушать реки, дабы ценный экземпляр не выскользнул из рук загребущих. И вопрос, похоже, решался положительно, путем исключений и анализа. Воды на шарике три четвертых – значит, там его точно нет. Исключается жаркий континент и холодная Сибирь. Новая родина и окрестности тоже. Остается?.. Вот в это «остается» и будут посланы курьеры. Много, много курьеров. Много, много, много курьеров. А когда десятая медаль будет рядом с остальными, тогда можно будет сказать: жизнь удалась.


                                                                                                           3 глава.

                                                                                         Товарищество бредовых идей.


      Утренние сборы на торжественное награждение по случаю беспрерывной и бескомпромиссной службы на пожарной каланче вывели б из себя даже самого спокойного человека. То костюм не подходит, то челюсть отказывается вставляться в рот как надо, то приблудный Никанор не желает вставать с постели, где ему было тепло и комфортно.
Это вывело бы любого. Но не жену Гриба-Папируса. Она повидала столько, что троим Грибам хватило бы с лихвой. Поэтому вопрос был решен быстро и без колебаний. Короткий удар по печени сходу решил всё: и проблем с одеждой, и с челюстью, и с ленивым дурачком Никанором
     - А чего этого с собой берем? - с недоумением задал вопрос огнеборец, неприязненно окидывая взглядом пускающего пузыри друга.
     - Нет дома оставим, чтобы, когда пришли, ничего и никого не было. Ни сапог, ни твоего нового комбинезона, ни ложек. Кто его знает, может, придуривается, а сам соображает все. Уйдем и начнет рыскать по дому. Нет. Пусть с нами идет. Оставим его у почты, на скамейке. Там подождет. Как наградят тебя, выйдем и заберем его обратно.
     - Как? А на торжественное чаепитие? Чего? Не останемся?
     - Останемся, конечно, но ненадолго. Дома справим.
     Дорога до мэрии заняла короткое время, так как она находилась почти рядом, через улицу. Оставленный на скамейке у почтамта Никанор продолжал беззаботно пускать слюни, а дед с молодой гражданской женой зашли в здание напротив.
Их там уже ждали. Или не ждали – не поймешь. В помещении оглушительно гремела музыка, едва слышался звон бокалов и хлопки от открывания шампанского. В слабо освещаемых уголках звучали пьяные томные речи, а в центральном зале громкий голос главы вещал о дружбе и дорогах. Но на пришедших внимания категорически никто не обращал.
     - Видишь, дед, как торжественно обставили твое награждение? Но мы здесь надолго не останемся. Выпьем за орден, перекусим и домой. Ой как вкусно воняет! Сейчас за стол пойдем. Молодой человек... Молодой человек.... Да, да, вы с этой палкой, железной.
     Молодой парень, одетый в модные штаны лимонного цвета и волокший никелированный шест в центральный зал, остановился, направил блуждающий пьяный взгляд прямо и спросил: - Вы меня? Если вы меня, то я занят. Видите - шест несу. Сейчас приладим его, и Любочка-бухгалтерша нам стриптиз танцевать будет. Она в фанты проиграла. А если вы по поводу уборки помещений, то еще рано. Разгуляево началось недавно.
     - Да нет, мы по поводу награды. Это праздник в нашу честь. В его честь, - кивнула супружница в сторону открывшего рот старикана.
     - Награды? Сейчас узнаю, подождите. - И с усмешкой, неся перед собой шест как копье, вклинился в разноцветную пьяную толпу, ожидающую танца Любочки-бухгалтера.
      Через три минуты к посетителям выскочила запыхавшаяся Клавочка и, с нетерпением оглядываясь назад, боясь пропустить танцы, скороговоркой выпалила: - Здравствуйте, наш дорогой. Мы с нетерпением ждали.... Мы с нетерпением ждем... Мы с нетерпением... В общем вот медаль. Глеб Егорыч пока занят. Примет вас завтра по этому случаю. Вы пока идите. Идите. И извините, семинар сейчас. Все потом. Поздравляю вас, - И торжественно вытолкала их на улицу.
      Подойдя к скамейке, на которой сидел Никанор, и подтерев каплю, текущую из его носа, Гриб-Папирус оглядел врученную ему награду.
       - Фу-у-у-у. Лажа какая-то. Да. Иного я и не ожидал. Не орден, а какой-то кругляш с лисой хитрой. Ни денег кошель, а медаль. Обманули меня.
    - Да ладно, старый, оставь ее. Дома к значкам положишь, в коллекцию.
     - Да не нужна она мне, эта награда бестолковая. Накормили б лучше. Мы ж и не позавтракали дома,
     - Да, не позавтракали.- Мысли о завтраке поставили мозг на место, и Гриб-Папирус, повертев медаль с лисой в пальцах, протянул ее Никанору.  - На, друг мой новый, пользуйся. Прицепишь куда-нибудь. Кавалером будешь ходить. - И развернувшись, взяв супружницу под руку, сделал шаг от скамейки.
    Никанор принял подарок, попробовал его на зуб. Ласково погладил морду смеющейся лисы. Улыбнувшись своим неведомым мыслям, с размаху запустил его в рыжего блудливого кота, собирающегося промяукать свои любовные песни черной кошке.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------

       Напротив прекрасной, океанического размера лужи, в которой незапланированно утонула новая трамвайная остановка, построенная к десятилетию освоения поступающих бюджетных средств, стояла покрашенная пожарная каланча с сиротливо и не по родному приткнувшемуся к ней каменным тоскливым зданием с броской вывеской "Бультерьер Баунти".
     Судя по слою грунта на вывеске, название было не первое. И похоже не последнее. Видно, все зависело от роста благосостояния и вечернего настроения хозяина сего заведения. Да и местные посетители сего шалмана знали наизусть каждое предыдущее название. "Бультерьер Баунти" был намалеван на "Хаски Дусю". "Дуся ...!" на "Пуделя Люсю". "Люся ..." на "Крота Зосю" а уж "Зося ..." на «Петуха Гришу".   "Гриша", включая в себя всех остальных "Люсь" и "Дусь", был злачным, отстойным заведением, собравшим в себе распивочную, разливочную и домашний вытрезвитель местного значения.
     Хозяином сего предприятия был авторитетный бизнесмен с незаконченным курсом обучения в ветеринарном техникуме, липовым дипломом какого-то Оксфорда и бронзовой медалью за покорение вершины горы Лимпопо. Впрочем, это не мешало ему без отрыва от производства заниматься понятными только его творческой натуре темными делишками и авантюрами. Именовали сего индивидуума Андре. Простите. Андрей. Андре он стал позже, когда "Люсю " переименовали в "Дусю".
    В дополнение ко всем своим многочисленным дипломам и достоинствам, Андрюша имел еще и ряд недостатков, позволяющих в свое время получить в неторжественной обстановке "белый билет" и радостную невозможность посвятить свою молодецкую удаль армии родной, и связанных с ней структур.
     Андрей Джонович, а по батюшке он звался именно так, плохо видел. Не очень хорошо слышал, обладал страхом высоты и терял сознание в замкнутом пространстве. В общем добропорядочные друзья и соседи сильно удивлялись, как вообще он еще дышит и ест.   На заре своей трудовой деятельности, учитывая, что обладатель такого здоровья может работать только сторожем или вообще никем не работать, он не стал испытывать судьбу-злодейку и повис ярмом на шее матушки, ожидая, что придут лучшие времена для его талантов и пороков.
    И они пришли. Пришли внезапно и жестоко, накрыв всех без разбора своей разноцветной волной желаний и вседозволенности. Не минула сия чаша и Андрюшу, свет Джоновича… Или Иваныча. Кому как угодно. Посмотрел он на все происходящие перемены своим мутным хитрым глазом и решил влиться однажды в это заманчивое неизвестное.
      Но так как одному было не с руки осваивать новое ремесло, то он решил подключить к этому делу, на правах подсобной силы, двух местных отпетых… друзей. Аристофана и Годзиллу.
       Познакомился с ними Андрей, тогда еще не Джонович, в местном отделении милиции, где проходил суточное привлечение к физическому труду за оскорбление представителя власти при исполнении. И эти два товарища тоже были привлечены к трудотерапии за скандал в общественном месте. А "свой" "свояка", как говорится, видит издалека. На этой почве и познакомились.
       Филипок, он же Аристотель, был тощий грек, родом откуда-то из под Одессы-мамы. Ростом великим не получился вообще, но зато имел гордый орлиный нос, длинные руки и буйную фантазию. Она часто играла против него и заводила Аристофана в такие ситуации, что все перевалы Дятлова по сравнению с ними были просто детским лепетом.
       Годзилла, в миру просто Фаля, был противоположностью кипящему натурой и идеями искрометному греку Аристофану. Полтора центнера упитанного, бочкообразного тела на крепких кривых ногах венчали короткие волосатые руки с кулаками, очень похожими на пивные литровые кружки, и бычьей шеей, украшенной такой же бычьей лысой головой. Но при всей своей отвратительной отталкивающей внешности, обладатель сего имел добрый и покладистый характер, тоже нередко заводивший его, благодаря Аристофану, в невыгодные ситуации.
     На тайном собрании, посвященном новообразованному сообществу, Андрей Джонович обрисовал будущие перспективы сотрудничества и выгоду от него. Посмотрев на молчаливые бестолковые кивки, означающие полное согласие с программой и выбранным курсом, распределил обязанности.
     Аристофан отныне был спец-курьером по щепетильным поручениям. А Годзилле отводилась роль местного "пугала" и куратора владельцев будущих притонов и пароходов.
    Себя же Андре назначил ни много, ни мало, а ... Доном. И объявив себя членом итальянской фамилии в изгнании, он принял несколько революционных законов и решений. Вот так вот, ни шатко, ни валко, и поползло это авантюрное дело. Андрей Джонович пытался засунуть свой нос во все возможные и невозможные дела.
      Первым, наиглавнейшим делом, как и положено местному дону, он решил обложить налогом всех и вся, кто хоть чуть-чуть связан с деньгами. Первыми в тайный список были занесены два, по его продвинутому мнению, очень богатых и непутевых товарища. Зуля и Эдвард. На двух друзей он положил свой алчный глаз ох как давно и, как ему казалось, совершенно не напрасно.
      Эти два прохиндея, по его убеждению, давно занимались незаконным изъятием из карманов доверчивой публики ассигнаций и сбережений. Один только туалет, созданный по эскизам Пизанской башни и стоящий чуть ли не в самом центре города, чего стоил. И какую прибыль приносил своим владельцам. А продажа билетов и земляных паев? На сопутствующей Земле планете? А реклама навозной кучи на дальних подступах к городу? Да мало ли чего еще они придумали? Поэтому в списке они были под номером один.
     Но нахрапом богатства не возьмешь. И Андрей Джонович это прекрасно осознавал. Поэтому была разработана многоходовая комбинация с участием Филипка, он же Аристофан, Фали, он же Годзилла, и некоего Миши, он же не пойми откуда взявшейся оленевод.
       О Михаиле-оленеводе хочется сказать несколько подробней. Эта неординарная личность интересна своим появлением в местных краях и своей сказочной бестолковостью. Как и какими неведомыми путями сей оленевод оказался в здешних местах, никто толком не знал. Одни говорили, что он был изгнан из племени порядочных оленеводов за то, что умудрился оттащить и заложить в ломбарде кусок айсберга, в который якобы влетел "Титаник". Другие баяли наоборот, что все общественные деньги потратил на закупку этого раритета у проезжих цыган. Третьи кричали, что купил вообще не айсберг, а "Титаник". А четвертые молчали и улыбались только своим мыслям, крутя у виска пальцем.
     Правду знал только Мишка. Но молчал, точно партизан, хотя история его появления была проста, как медный пятак. Решил он однажды поменять ориентацию духовную, то есть перейти из адептов идолопоклонничества и шаманизма в умеренные атеисты и непримиримые феминисты. И, следуя семейной традиции врожденной бестолковости и авантюризма, подговорил себя забраться поутру в чум к местному служителю культа. Дабы утащить дубовый бубен и утопить его в реке.
       Сказано - сделано. Как только шаман отправился в тундру за ягелем, Мишка проник к нему в чум и стал с остервенением искать нужную вещь. Нужных и милых сердцу вещей в чуме оказалось на порядок больше, чем мог предположить оленевод. Всякие разные деньги, желтый металл, водки всякие и музыка. В общем, сумка была полная. Только для бубна в ней места не было. Мишка плюнул от досады, но место освобождать не стал. Просто тихонько вышел из чума и побрел восвояси, ругая большой бубен и его хозяина.
     В тундре Мишку пьяного и нашли. Без музыки, без сумки, без водок, и.… без передних зубов, но зато мокрого и счастливого. Порешили на совете изгнать его из правового общества. Дали двух оленей в придачу: одного хромого, старого, а второго молодого, но деревянного, в виде флюгера на крышу. И жену еще пятую, Клепу, тоже дали в нагрузку. Чтоб не скучал. Так и покинул на радостной ноте стойбище свободный от морали и обязательств Мишка - оленевод.
      Но радость свободы была недолгой и испарилась как утренний туман, стоило на начальном этапе долгого пути возникнуть группе чернявых попутчиков. Михаил, в отличии от них, встречи не обрадовался. Те же с радостью и непонятным говором без конца хлопали оленевода по затылку, спине и карманам. Облазали вдоль и поперек сани, отвязали оленя и увели куда-то ошалевшую от счастья Клепу. Особенно бесчинствовал малый, с сережками. Мишка с точностью определил, что он старший. Только от него одного подозрительно воняло одеколоном, очень напоминавшим шаманский парфюм.
      Под занавес внезапной радостной встречи они заставили Мишку играть с ними в какую-то чудесную игру, где под пивной кружкой надо было найти какой-то шарик. Два раза оленевод расстарался и выиграл, за что был награжден. А потом фортуна перестала улыбаться Мишке совсем, что привело его к ожидаемому банкротству.
       Его принудили еще пару раз сыграть в долг и после прекрасно проделанной работы отобрали все, включая расписку на мороженного мамонта. В ней говорилось, что если Мишка найдет на бескрайних просторах страны оного, то должен будет выслать его тогда-то и по такому-то адресу. Адрес говорили всем табором, снимая лыжи с оленя и Михаила.
     Прощание с чернявыми и Клепой, оставшейся с ними в качестве залога, было недолгим и не бурным. Запомнилась только пятая жена, вертящая пальцем у виска и наталкивающая своими действиями на мысль о суициде. Но Клепа Клепой, палец пальцем, а жить как-то надо, вопреки всем бедам, внезапно свалившимся на глупую голову. Оглядевшись по сторонам, Михаил решил здесь и остаться, в сиих местах. И выдавать себя добровольно за целителя тел и душ человеческих.
       Вот его-то, вместе с Филипком Годзиллой, хотел задействовать в своей следующей афере Андрей Джонович. Да и еще были некоторые наметки в планах авантюриста. Но не настолько важные, что требовали мобилизации всех имеющихся средств и сил. Прознал он недавно, что у Клавки – секретарши намедни ночевали два каких-то геолога, или археолога. И по причине безденежья и скудоумия, оставили ей в расчете за чистую постель и обильный ужин не то медальку, не то орденок иноземный. Ценность не объявлялась. Но вещь старая и сама по себе чего-то стоит. А если и не стоит, то все равно пригодится. Но это потом. А сейчас была отдана команда Филипку, чтоб он позвал для беседы этих двоих, которые сейчас в куче навоза стоят.

                                                                                     4 Глава. Коварный план.

      Эдвард переступил порог богомерзкого заведения, куда их с Зулей под торжественные речи затащил сноровистый Аристофан. Едва он это сделал, понял, что человеческая фантазия не имеет границ. Особенно здесь, где она перещеголяла всё и вся.
        - Закройте рот, коллега, и держите карманы закрытыми. Последнее вытянут, - почесывая подбородок, прошептал ошарашенный командующий жуликов. – Ну и местность… Как в планетарии, то есть в кунсткамере. Нет, как в этом…
Но где «в этом» или где «в том», в голову категорически не лезло. Сравнивать было просто не с чем.
      Круглый загаженный зал, окутанный сигаретной дымкой, был разделён на четыре зоны, словно на четыре исторические эпохи: каждая со своими предметами быта, микроклиматом, который окружал последователей зарождающегося капитализма и беспросветной глупости. Последняя с завидным постоянством имела место быть во все времена.
     Первая четверть зала – кирпичные стены и бетонный пол, покрашенный серой шаровой краской. На стенах намалеваны грязно-жёлтые облака с такого же цвета зайцами, которые сидели на них.
    Вторая четверть – завешана кривыми зеркалами. Настолько кривыми, что, казалось, они уже искажают окружающую действительность. А на полу те же самые зайцы. Такие же грязные, только розовые.
Т     ретья четверть зала железная, холодная и темная. Временное пребывание в ней вызывало чувство страха, а также желание взять в долг и всенепременно скрыться.
      Ну а четвертая была одновременно и простая, и сложная. Но являлась полной противоположностью остальных залов, с зайцами, железными стенами и кривыми зеркалами. Вызывала сонм вопросов, но не давая на них честных ответов, убеждая всех при этом, что мир – это мир и никак иначе. Посреди четвертой секции, как бы в отместку человеческой природе, намалёвана синяя русалка со спиннингом в руках и бычком «Беломора» в синих губах.
    - А горячее здесь подают? - поинтересовался Зуля, судорожно сглотнув слюну и прислонившись к синему хвосту кудесницы моря. –Чего-то из-под хвоста пахнет. Рыбой, килькой.
      - Ну ладно, Казимир, ты под хвостом пока понюхай, а мы на беседу отойдем. - Филипок подтер пальцем влагу под носом, подтолкнул Эда к железной окрашенной двери. Распахнув ее, Эдвард зашел в полутемную небольшую комнатку. Там под мелодичную музыку "Рамштайна" и не менее мелодичное сопение Годзиллы сидел и попивал ароматный чаек Андрей Джонович.
     - Проходи, присаживайся. Поговорим. - Старался казаться учтивым и гостеприимным Андре. Он указал взглядом на свободный стул. Эдвард присел и, глядя на чайник, вопросительно вытянул шею.
    - Да, да, да. Можешь налить. Баранки бери в прикуску. Годзилла, передай продукты.
Баранки оставляли желать лучшего, но за неимением бутербродов с икрой сгодились и они. Утолив первый голод чуть ли не ценой зубов, Эдвард все-таки решился спросить Андре о причине своего вызова.
     - Ну чего скажешь? Зачем звал?
     - Слышал я о твоих поисках спонсорской помощи в деле прокладки нового пути и уничтожения старого путём засыпки и закладки временно отслаивающихся и подкрепляющихся на участке, обрабатываемом почвенно заземляющихся и непосредственно углубляющихся...
   - Сам-то понимаешь, чего говоришь? Цицерон…
    - Короче, денег хочу вам предложить. Вы ж колодцы хотите копать? Вот я вам денег и дам.
    - Вот так просто дашь или чем-то обязаны будем?
   - Нет обязаны не будете. То есть будете, но… не будете, в общем. Короче, слушайте: дам я вам посылочку. Почему именно вам – потому что доверяю безмерно. Надо будет довести эту посылку до адресата и только до него, - томным голосом нашептывал Андре, порываясь постоянно вскочить и обнять Эда как родного.
    - Что за посылка? - спросил Эдвард, ловко уворачиваясь от объятий, чем вызывал у новоявленного дона нервный тик. – Объясни, не таясь.
   - Сейчас объясню. Держи. Смотри. - Андрей Джонович прошуршал под столом и извлек кусок белого стекла. Указав на него пальцем, он нарочито продолжил: - Это алмаз чистой воды.
    - Очень чистой?
   - Чистейшей. Стоит очень много. И только тебе я доверяю его. Никто и никогда не смог бы завоевать моё доверия, как ты. И потому я вручаю тебе этот алмаз. Сейчас в моей жизни произошел тактический пересмотр ценностей и сущностей. И для того, чтобы повысить свою значимость в этом мире и отказаться от материальных значимых ценностей, вызывающих судорожное желание…
    - Какое желание?
    - Судорожное… желание. А что? Что-то не так?
     - Да нет. Продолжайте, - Эдвард слушал пафосную речь и думал о счастливом Зуле, оставленном за дверью и освобожденном слушать весь этот феерический бред.
    - Ну вот значит. Беспокойных и судорожных. Короче, отвезете по адресу и получите денег. Билеты и командировочные выдаст Филипок. Филипок! Слышишь? Выдашь билеты и командировочные.
     Для Филипка, который стоял у двери и слушал пафосные речи патрона, предыстория заканчивалась не очень радужно. Сложилось неотвратимое впечатление того, что кто-то, но не они с Годзиллой, заработает кучу денег. И от этого было плоховато на сердце и на душе. Но в ответ пришлось кивать, соглашаясь со всем. – Хорошо, выдам. Все.
      Эдвард поднялся со стула и, завернув в лежащую на столе газетку "алмаз", вышел в коридор, где под хвостом синей русалки спал Зуля. Аккуратно ткнув его локтем в бок и дождавшись, пока товарищ разомкнёт веки, Эд устало произнес: - Пойдем. Там все расскажу. – И вытолкал Зулю на улицу.

     – Нет, шеф, вы, конечно, фигура сугубо самостоятельная и, без сомнения, подкованы на всякого рода «поганках». Но когда по вашему желанию мимо нашего рта проплывает кусок белого хлеба с шоколадным маслом, мы на это смотрим отрицательно. Правда, друг? – возмутился Филип, как только авантюристы спешно покинули злачное заведение.
Но друг не отозвался на вопрошающую речь. Он стоял очарованный и смотрел в дальний угол комнаты, где толстый мохнатый паук под хрип садиста из Рамштайна давил зеленую навозную муху. Короткий ласковый удар в бок вернул жулика в реальность. Годзилла икнул и прохрипел:
     – Да... Шеф... Масло... м-м-м... рот... друг... А на фига это всё надо? – сжав кулаки и выпятив от непереносимой обиды нижнюю губу, он опять вперил безумный взгляд в угол комнаты, забыв обо всем на свете.
     – Ну что ж, видно, настало время рассказать вам о масле, о бутане и о бесконечных очередях в мексиканское посольство желающих получить вид на жительство в скромной и благополучной стране. - Андрей Джонович слегка прослезился, но, подавив в себе эмоции, продолжил: – Хотите заработать денег на жизнь? Вижу, что хотите. Я тоже, к счастью, этого хочу. И не машите бестолковой репой, Филип. В этой жизни все решения принимаю я. А вот когда вы будете на моем месте… но вы никогда там не будете. Но если будете, то решение останется за Годзиллой… Да что он там стоит, как статуя? Пните его, а то мне надоело орать в пустоту.
    Но озадаченный Филипок не решился снова приложить Годзилле, потому просто толкнул его легко в плечо.- Продолжайте, шеф. Он все слышит.
   – Ну, вот, значит. Масла нет. Тьфу ты!
   – Мы чего, масло повезем? Вот что за день такой! Сначала двум кексам заработок в виде стекла непонятного отдали, потом выясняется, что надо везти непонятно что непонятно куда. И этот убогий тут стоит, хоть бы слово сказал. - Филипку даже захотелось выругаться матом на Годзиллу, но, судя по тяжёлому дыханию, тот вконец пришел в себя, и поэтому грек не решился испытывать судьбу.
    – Да нет, друзья мои суровые. Ни пропан, ни бутан не причём совершенно. Причём тут как раз-таки эти два кекса, как позволил себе выразится Филип, которым я впарил под видом необработанного алмаза кусок стекла с фабрики имени пса Алого и его верного помощника Карацупы. И они купились. В их обязанность будет входить доставка этого камня по назначению в определенный пункт. От вас же требуется негласное их сопровождение с последующим изъятием путем банальной кражи этого никому не нужного стекла.
   – И чо? – подал голос тезка умершего ископаемого.
    – А вот тут-то и самое главное, – Андре ласково, но с отвращением обнял союзников за потные плечи и зашептал: – Вы же знаете, что они два миллионера подпольных, чёрт их возьми. Вы же знаете, какой кэш они сорвали с этого Пизанского туалета. А куча навоза за конюшней? Она им тоже принесла кое-какие дивиденды. А билеты на Луну? Сколько было желающих? Только ты, толстомясый, отнес туда все деньги нашего фонда «Тайга для Лыковых, и не только». Не помнишь? Я помню! А бесплатные туалеты в лесу? Нет, это не они. Это ты Филипок мне предложил. А я, дурак, купился. Ладно. Это почти в прошлом. В настоящем другое. Вы значит, украдаете. Ну, воруете стекляшку. Они являются ко мне, не выполнив задачи поставленной. Я обязываю их мне заплатить. Вот и всё! Миллионеры – без денег, а вам – доля малая, слава и почет. И не надо ни о чём думать, и им, и вам билеты я уже взял. Выезд завтра. Помыться, побриться, горькую не пить. Завтра «как штыки» на вокзале, дышите в спину двоим фраерам. Поняли?
   – Чего ж не понятно-то, – с тоской на лице протянул грек. – А при чем здесь Бутан-то?
   – Эх, други мои ситные, – с вожделением и лаской заговорил Андре. – Я ж по нации не американец какой- то, не туземец с острова Пасхи. Я кровью своей чувствую родство с неизведанным народом. Бутанянин я! Или Бутаниист. Не могу ещё правильно сказать. Получим миллионы за стекляшку, соберу вещи и в путь. Море там есть, наверное, буду на море жить, ни о чём не думая.
   – А если нет моря-то?
   – Как нет? Море везде есть! Даже в Польше. Знамо дело.
   – А какое там море-то? – переспросил Годзилла, торжественно икнув. – В Польше?
    – Как какое? Чёрное, конечно. Хорошее море!
     Выслушав нотации, два бедолаги поплелись приводить себя в порядок перед дальней дорогой. А в это время два других бедолаги обсуждали внезапно явившееся счастье в виде нелепой стекляшки и столь же нелепой поездки


------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
    – Ну что, мой милый старинный друг, – произнес Эдвард задумчиво, прищурив взгляд, направленный в противоположенную от Зули сторону. – Сведем дебет с кредитом и посчитаем сальдо. Так, в наличии у нас: А – Стекляшка, неизвестной и непонятной пробы. Б – Конверт, судя по толщине, напичканный билетами и деньгами. В – Хитрющая рожа нашего работодателя.
    – Почему стекляшка-то? – заволновался коллега. – А вдруг и не…
    – Говорю стекло, значит, слушай. Я ему этот кусок сам впарил два года назад под видом космической пыли. Он просто забыл от волнения. Ладно. Надо отвезти, значит отвезем. Тем более, что все труды оплачиваются, – и чуть-чуть подумав, бросил: – пошли, знаю куда.
    Ничто не могло испортить комфортного настроения. Ни мухи, плотным кольцом взявшие в осаду праздничную робу торговца космическими удовольствиями. Ни сигналы о помощи пассажиров воздушного шара из Южной Африки, приземлившихся в Антарктиде на дрейфующую льдину ввиду плохого образования его запускавших. Ни хромая лошадь, бесцельно бродившая у пекарни, пинавшая пустые банки из-под пива и наслаждающая их прощальным звоном.  Авантюристы шли вперед. Эдвард шагал нагло и упрямо, Зуля, наоборот, семенил с видом вечного проигравшего.
    - Вот и пришли, пожалуй, – ни к кому не обращаясь, произнес Эдвард и резко притормозил перед парадным входом обветшалого здания, на котором гордо висела ржавая покосившаяся вывеска с отчеканенными строгими словами, и почему-то на английском: «Пост–офис». По-здешнему «Почта». По преданию, её сюда приволок и обменял на шампанское старый местный рыбак Крилев Лола, обнаруживший её ниже по течению Гольфстрим.
     – Так, Андриян. Слушай команду. Я зайду сюда, а ты медленно, но уверенно идешь в промтоварный магазин и покупаешь чертёжный футляр. Тубус называется. Он очень нам в дальнейшем пригодится. Зачем - потом объясню. Всё, вперед, времени мало. Ещё в порядок себя приводить. Да мух за собой в магазин не волоки, разгони по дороге!
   – Хорошо, шеф!
   – О-о-о, шеф! А почему не босс? Или не патрон? Что, Зуля, мухи закусали?
    – Нет, не закусали, но учитывая тяжёлое положение в состоявшихся событиях, отдаю в ваши... в твои руки приоритет принятия окончательных решений и…
    – Во как тебя в этой куче накрыло-то. И отпускать, видно, не хочет. Ладно, принимаю приоритет. Иди. Одна нога здесь, другая там.
Зуля выслушал, развернулся, и, отмахиваясь от опьяневших мух, пошаркал за столь нужной в их деле штукой, тубусом.
А Эдвард шагнул в почту, столкнувшись на входе с рыжим наглым отроком, хитро оглядывающемся. На лице у него было написано, что хочет напакостить и убежать.
   – Привет, девчонки! Бандерольку бы отослать. Можно? – крикнул в пустоту Эдвард, приблизившись к стойке.
   – Кого посылать вздумал? То есть чего будешь слать? – пропела приемщица.
     Эдвард достал из сумки кусок стекла, обтер его и с грохотом выложил на стойку: – Да вот, корешку лучшему лунный камень в подарок от нашего общества независимых экспертов группы «космопоиск». Он позавчера прилетел камень этот. Тёплый ещё. Вдруг он ещё информацию космическую в себе несёт. Вот друган и расшифрует её. А нам почёт и деньги!
      – А-а-а! Ну ладно, отошлем. Ручку возьми там, на цепочке привинчена. Бланк заполни, – и, немного подумав, добавила, как бы между делом: – Я, когда на стекольном заводе пивные бутылки на заказ выдувала, у нас таких лунных камней на заднем дворе прорва валялась. Вот я не знала. Сейчас, наверное, уже почётным членом была бы Общества вашего!
    Эдвард шагнул к столу и с удивлением обнаружил, что ручка отсутствовала. Присутствовала только цепь, на которой она, видно, держалась. Пошарив в кармане, он достал на свет зашарпанную шариковую ручку и сходу написал бланк: г. Вымя. ул. Вымя. Кощееву В.Ы. Сложил вчетверо бумажку и незатейливо крикнул: «Эй, дядя, ручки-то нету. Чем написать-то? Пальцем?
    Приемщица тоскливо почесалась, понюхала пальцы и торжественно резюмировала: - А, ведь это он! Рыжий окаянец! Не зря он здесь час пасся. И анекдоты мне похабные рассказывал. Бдительность мою усыплял. Поймаю – уши оторву, извергу! На ручку – пиши! Заведующей нашей, умницы. - С этими словами она передала в окошко неприхотливую ручку «паркер» с золотым пером. Эдвард постоял полминутки, засунул в окно бланк, кусок стекла, свою ручку с колпачком от «паркера» и, увидев, как поданное им исчезло с глаз, развернулся и вышел прочь, на улицу. Но то ли нога подвела на выходе, то ли, что-то наложенное котами вынудило потерять равновесие. Эдвард упал.  Но обидно было и не само падение. И не издевательское наслаждение посторонних этим падением. Обидно было, что ладони, выставленные вперёд, уткнулись прямо в самый центр нехорошей кучи. И ничего поделать уже было нельзя.
    Привстав на коленки и с отвращением глядя на свои ладони, Эдвард обнаружил, что к ним вместе с кошачьим дерьмом ещё прилипла какая-то неведомая желтая медалька, тоже сильно замазанная и дурно пахнущая. Но благо рядом, как и везде, была вечная, антикварная лужа размером с озеро Байкал, и проблема решалась.
    Эд подошел к маленькому здешнему озерцу, с отвращением, сглатывая предательскую слюну, прополоскал свои ладони и оказавшуюся в руках медальку.
   - Помыться решил? Я видел, как ты грохнулся. Думал, что нашел чего. Уж очень быстро ты нырнул. О и правда чего-то нашел! Дай глянуть одним глазком. Ну, лиса какая-то. Монгольская, похоже. Лыбится, сволота. Похоже, над нами смеется. – Стоял рядом Зуля и причитал, с тубусом и без шлейфа пьяных мух. В ладони у Эдварда лежала жёлтая медаль с рожицей хитрой смеющейся лисицы, которая словно предлагала новому владельцу себя в качестве охранной грамоты на ближайшее неизведанное время.              Подкинув в руке неведомую цацку, Эд окинул взглядом придорожные кусты, заприметил в них спящую козу, выпущенную на вольные хлеба, прицелился и... бросил медаль в карман.

                                                 5 Глава .

                                                                                                   Ключ на старт

      – Извините, извините... да извините вы. Да пошел ты... Дай пройти... встал, как лошадь, ни туда, ни сюда. Девушка, скажите, я могу...? Слушайте, вы!!! Сволочь, чего мне в бок-то суете? Девушка, я могу...? Ты, урод, я же сказал... Девушка, вот деньги... Дайте мне... ага.. ага... мне. Два билета. Куда? Не знаю. Главное, чтоб сутки ехать. Ага. Во. Спа.... Ну, убогий, ты напросился. – Почти полностью сорвав голос и едва не лишившись всех нервов, Эдвард наконец-то приобрел долгожданные билеты в неизвестном направлении. Дело оставалось за малым: встретить дольщика, с которым было обговорено место и время встречи, и дождаться поезда, который увезет их в неведомые края.
       Выйдя из здания вокзала и по-прежнему находясь под сильным, неизгладимым впечатлением от крайней невоспитанности отъезжающих, Эд сразу же увидел Зулю, державшего в одной руке тубус, а в другой руку рыжего чудовища, по вине которого заведующая почтой лишилась всех привинченных, прикрученных, приклеенных и прибитых ручек, ну и своего «паркера» в том числе. Эдварда такой расклад явно не устраивал, и он решительным шагом направился к стоящей у столба парочке, полный решимости закатить скандал. Увидев подходящего компаньона, Адриан заулыбался, зачесался и спрятал рыжего за спину, состроив при этом отсутствующую мину.
     -Слышь, Зуля, ты чего, за клюквой собрался? Что за наряд? Сапоги болотные, плащ какой-то покоцаный. Харя вся в газетах. Шапка зимняя. Клещ, какой-то рыжий, рядом. Ты чего? Нам ехать сутки. Тебя сейчас в исправдом заберут, личность выяснять. С какой ты помойки сюда явился? Валенки бы одел, на улице лето. Забыл, что ли, от волнения? Я с тобой с таким не поеду - . Эд сделал движение в сторону, показывая всем видом, что собирается уходить, но немножко задержался.
     Напарник взял его нежно за локоток и виноватым голосом залепетал: – Сейчас все расскажу. Сейчас... сейчас... С чего начнем?
    – С него, – тоном, не терпящим возражений, сказал Эд и ткнул пальцем в рыжего юнца. – Кто это, моншер? Откуда ты его надыбал?
    – Это мой друг! То есть мой новый, внезапный друг! Я встретил его сегодня случайно, возле валенок, чугунных. Он там стоял и не знал, что к нему идет избавление в моем благородном лице. Он «потеряшка», отстал. Правда, я не понял, от кого, но ему, он сказал, надо ехать. Я решил, может, ему надо ехать с нами? Ты сам с ним поговори. Он тебе лучше всё расскажет. Давай возьмём его с собой. Довезём его до дома.
    – До какого?
    – До евоного!
    – А! Да до его дома его везти не надо. Он сам дойдёт. Недалеко. Ты знаешь, кто этот «потеряшка»?
    – Я? Нет. Он не раскрыл тайны своей мне.
    – Ладно. Хватит. – Эдвард устало махнул рукой и свистнул, подзывая рыжего шкета. Тот незамедлительно подбежал, но остановился на некотором расстоянии, чтобы в случае опасности успеть унести ноги подальше.
     – Ну, привет... «потеряшка», – сказал Эдвард, протягивая ладонь для приветствия.
     – Ну, привет, – проговорил рыжий шкет, но руки не подал, а спрятал за спину.
      – Знакомься, Зуля. Перед тобой стоит достойный отрок, сын своего отца, тоже не менее достойного. Иван Глебович. Ваня. Более известен местным жителям, безмерно страдающим от него, под благозвучным именем Воник. Его папа, достойнейший Глеб Егорыч, на данный момент является, как тебе, Зуля, известно, головой нашего города. Поэтому этот маленький сатрап проводит свои акции, никого и ничего не боясь. Видишь, Адрияныч, как ларчик просто открывается. А ну быстро домой! Я ж не папенька. Я быстро тебя в чувство приведу.
     – Постой, постой, Эд. Может, ты путаешь? Он же рыжий. А Глеб Егорыч и его половина тёмные. Может, это не он?
      – Да он это, он, – потянулся Эдвард и уже без крика. – Отсылай его домой, скоро ехать. Билеты я взял. А чего ты так оделся-то, чепушило.
    – Ой, ты, гуслик, как он тебя забавно назвал. Петушило. Ой, рассмешил! – заулыбался во весь рот рыжий Воник, не забывая искоса контролировать действия Эда.
    – Даже не знаю. Хотел по-праздничному. Побрился, помылся. Вот лицо маленько порезал бритвой. Сунулся в шкаф, а костюм дырявый. Мыши видно продырявили. Ну и прикинулся по-спортивному. – Не хотел Зуля оправдываться, но надо было.
     – Да! Экипировка хоть куда! Но сапоги надо поменять на более удобную обувь. Народ не поймёт. Короче или ты едешь без сапог, или я еду один. Понятно, монсеньер?
      Похоже, вопрос с переобуванием Зули так и завис бы в воздухе нерешённым, если б не неожиданное вмешательство в назревшую ситуацию наглого юнца. До сих пор, пока Эдвард отчитывал компаньона, грозя ему увольнением, разжалованием, гауптвахтой, рыжий «перец» мирно стоял в сторонке и с упоением ковырял в носу. Но как только Эд залез в свой карман, и извлек на свет потасканный конверт с билетами, вьюноша быстро оказался рядом. Беседа между компаньонами и рыжим отроком длилась недолго, минут сорок, сопровождалась дикой жестикуляцией, уходом и приходом всех вместе и каждого по отдельности, некоторыми нецензурными словами и составлением кукишей перед лицами. Преимущественно перед лицом Воника.
      Наконец, дискуссия подошла к своему завершению. На свет всплыл конверт с билетами, купюра в сто рублей и медалька с хохочущим Патрикеем. Всё это незамедлительно перекочевало в карман Рыжего, и процессия, раздвигая ногами лужи, поперлась вперед, к дому отца своего сына.
      Домик, к которому Воник подвел своих новых, ну если не друзей, то, наверное, новых жертв своих беспредельных действий, был не новый и зелёный. Архитектурно он впитал в себя все мыслимые и немыслимые фантазии владельца и периодически, в зависимости от меры поступления денежных средств, фантазии новых его строителей. Здесь были и рококо, и готика, и все вместе взятые барокко со всеми вытекающими отсюда последствиями. Единственное, чего не коснулись архитектурные изыски - забор и баня. Забор был каменный, а баня – деревянная. Рыжий подошёл к воротам, указал компаньонам на вкопанную у забора лавку, приглашая их присесть в ожидании, и скрылся на территории, громко заорав.  – Бабуля... Ба-а-а-бу-ля....Ба-а-а-б-б-б-у-у-у-у-л-л-л-л-я! Н-у-у-у где же ты-ы-ы? Куда ж ты запропастилась-то? Времени нет вообще, – плаксиво затянул Воник, не забывая при этом зорко осматривать батюшкину коллекцию обуви и карманы верхней одежды отсутствующих членов семьи.
      – Иду, иду, касатик ты мой огненный. Не вой, как козел у бани. Видишь же, ползу скоренько. Не успеваю на твой противный крик!- В дверях каменного каземата показалась старушка в спортивном костюме, зажавшая под мышкой лыжные палки. – Глаголь, отрок. Только мухой давай. Меня на поле ждут. Девичник у нас, партейку в гольф сгоняем. Пивка попьем.
     -В гольф? А чего палки лыжные опять взяла? Опять без очков в спортинвентаре копалась? На ощупь. Ладно, это не главное. Главное, бабуля, в следующем. Собрался, значит, я к Мише-оленеводу в сопки на пару дней. Ужинайте без меня. Впрочем, завтракайте тоже. Ты уж собери мне с собой съестного чего-нибудь дней на пять. Фотоаппарат, магнитофон, киперную ленту, эхолот, лодку резиновую и костюм вольного каменщика. Потом облигации пятипроцентного займа и калоши дедовы. Газеты из архива НКВД и картину Дупеля «Заноза». А также...
    – Воник, милый, а где ж мне это всё взять? А зачем же это всё тебе? Ну ладно, я понимаю, Дупеля, а ленту-то зачем? Может, я просто картохи нажарю? А? - И в очередной раз наказанная неисполнимыми желаниями рыжего изверга, бабуля, забыв о гольфе и девичнике, двинулась на поиски эхолота и прочих Дупелей, по ходу недоумевая, как было можно променять жареную картошку на какую-то поездку в улус к оленеводу.
    А Воник, которого боялись и ненавидели все в доме, а некоторые и вовсе считали его кем-то вроде взбесившегося домового, знал, что его долго никто беспокоить не будет. Потому неторопливо заглянул в батюшкин стол, вытащил купюры, взял пару ботинок с полки, увёл воротник с чернобурки матушкиного манто, затем выпрыгнул в окно и направился к лавке, где его по-прежнему ожидали два новых знакомых.
     Примерка папиных ботинок прошла на удивление без происшествий. Они не подошли вообще. Пришлось остаться в сапогах.
     – Да! Дикое зрелище! Ладно, пусть будет пока так. Потом чего-нибудь подберем, поизящней. Кстати, мой рыжий новый друг. Вам придётся отчитаться передо мной о проделанной вами работе дома, и вернуть некоторые атрибуты, принадлежащие лично мне. Они дороги мне, как память.
     Отчитываться Воник не привык, не хотел, да и не умел. Но без лишних разговоров отдал запрятанный конверт и орден. Только деньги оставил, возвращать не стал, посчитав этот жест чересчур бесцеремонным. Для себя.
     – Ну, ладно – на вокзал. Надо «чуду» билет купить. Не зайцем его же везти? Ты мне в копеечку обходишься, рыжеволосый! Возьми у моншера тубус и береги его, как штандарт. Там наше всё! Там свобода и кабаки. Там английский костюм Андрияна и твои конфеты. Там… О-о-о... а эти два чёрта чего здесь делают?
     Неподалёку от негативно настроенных людей, в привокзальных раскидистых кустах южной акации, исполняющей роль отхожего места, стояли два верных оруженосца Андрея Джоновича. Они периодически пропускали свою очередь. Эту нехитрую забаву придумал коварный Филипок, чтоб как-нибудь переждать время до отправления вагона и не дать заснуть мрачному Годзилле. Когда в кусты заходил толстый напарник, оставаясь один, он сразу же терялся, и, учитывая его громадную фигуру и не совсем интеллигентное выражение лица, беспокоить его никто не решался. Короче, забава была превосходной!
     Годзилла ходил в кусты уже четвертый час. Филипок наслаждался содеянным. Народ протестовал, но молча. Вышедший из здания местный стрелочник, на голове которого по случаю выдавшегося тёплого денька был надет пробковый шлем, приобретенный в местном книжном магазине, достал кожаную дуду и загудел, как пароход.
--------------------------------------------------------------------
      На пятый час допроса по делу, связанному с пропажей Ивана Глебовича, Михаил-оленевод признался, что он является действующим представителем организаций «Якудзы», «Триады» и прочих «Коза Ностр». И что он, и только он, является организатором покушения на предводителя кубинской революции. При этом он упомянул своё непосредственное участие в ограблении пирамиды Хеопса. Не признавался только в одном - уворовании и съедении раба Божьего Воника, о причине такового отсутствия.
     Но глядя в его наглые глаза и подозревая его в неправде, ему пообещали кинуть в лицо доказательства и вывести на более откровенный разговор.
     Взяв мешки и миноискатели, сотрудники органов отправились к чуму грешного оленевода. Набрали, за неимением других, рыбьих костей, башку оленя, съеденного намедни, и бубен, сворованный Мишкой у шамана. По приезду складывали всё по размеру, но Воника из вещей никак не получалось. Галиматья какая-то выходила.
      Но Мишка признался под спудом улик. Опера потерли руки. На радостях налили убийце стакан денатурата. Пообещали сто двадцать лет каторги и ушли, оставив выть на скамейке от невообразимой несправедливости и отчаяния Мишку-оленевода, будущего узника совести.


         
                                                                                            6  ГЛАВА .

                                                                            НАШ ПАРОВОЗ ВПЕРЁД ЛЕТИ .


      Ну не везло по жизни местному, вокзальному псу Бобику, хоть убей! Позавчера вечером, при делёжке ужина, из местного ресторанчика, полаялся вусмерть, с ватагой наглючих, пришлых котов. Учитывая их количественное преимущество пришлось с позором отступить, неся материальные и душевные потери.
       Только стал приходить в себя и успокаиваться, настраивая себя на положительный мотив. Нет. Ворона, какая-то бешеная, откуда-то прилетела. Гоняла бедного Боба по привокзальной площади, часа четыре. Отстала только тогда, когда сама притомилась. Присела на ветку рядом со стайкой хохочущих воробьёв, и захрапела от удовольствия, с чувством исполненного долга.
       Забрался он от горя и обиды под платформу, и сдерживал слезы собачьи, поглядывая на ноги проходящих мимо.
Так и пролежал сутки голодный и слабый, никем ни понятый. Один разочек только встрепенулся, когда на платформу вышел местный балагур и пропойца Василич, одетый как идиот, по- южному.
      Приставил он к своему небритому рту, дуду медную, и свистнул незатейливо пару раз. Да Машенька, затем сходу прокричала в рупора, развешенные на столбах, что паровоз едет, и скоро будет.
       Народ загалдел, задвигался, и, построившись в кучу, двинулся навстречу поезду. А Бобик зевнул, посмотрел с ненавистью на стаю воробьев, и стал ждать прибытия вагонов.
        Вагоны как всегда прибыли вовремя, но не к платформам, а на какие то параллельные пути. Где их и подгоняли друг к другу два паровозика,стремясь хоть как-то угодить нетерпеливой, разноцветной толпе пассажиров, которая устала уже бегать за вагонами, и матерно выражаясь, обещала оторвать головы машинистам.
       Но воздействия это не возымело никакого, и хотя по рупорам уже объявили отправку, а Василич три раза дудукнул, поезд отказывался грузить пассажиров, и метался туда-сюда вместе с толпой.  Метались за вагонами и два компаньона. С третьим, ещё не коллегой, но уже и не посторонним.
      Эдвард с удивлением, между пробежками, рассматривал удивительный поезд, который должен был доставить их непонятно куда, и непонятно зачем. И всё равно не мог найти ответ на тревожный вопрос: как всё-таки упакуется вся толпа в этот поезд? Если из восьми поданных вагонов, три были площадками, два – товарными, а один – с металлоломом, перемешанным с макулатурой.   Оставались два. Один фирменный, спальный. Второй отечественный, плацкартный. Плацкарт отметался сразу же, по причине заваренной двери, и закрашенных, зачем-то белой краской окон. Фирменный тоже не претендовал на перевозку пассажиров, хотя окна и двери были в порядке. И даже труба дымила, видно, согревая кому-то и чай, и душу.
      -Не надо, не бегайте, Эдуард. Я вам всё объясню, – кричал Зуля вдогонку толпе, которая растворила в себе Эдварда и не хотела его отдавать.
     – Не бегите, то есть не бежите, то есть стойте, то есть... Тьфу ты. Рыжий! Вылови его как-нибудь. Вылови вождя пацан. Пропадём ни за грош. Озолочу! Когда-нибудь.
       Устав орать и зыркать глазами, беспокойный Зуля встал у столба, где из рупора привинченного к проводам лилась торжественная песня про лесорубов. То ли рыжий был счастливчиком, то ли поезда устали катать бестолковые вагоны по путям. Но всё в одночасье закончилось. Вагоны мертво встали, клацнув буферами. Толпа тоже встала, клацнув зубами. И наступила тишина.  Из замороженной в ожидании , толпы, выполз очумевший Эд, с лицом набок, в чужой шляпе измазанной малиничным вареньем, на голове. С пакетом коричневых, саратовских бубликов, посыпанных маковой крупой , чугунных от старости как подковы. И прикрученным намертво к пиджаку, в районе спины, значком отличника БГТО.
    – Что ты мне объяснишь? Я сам себе объяснить ничего не могу. Как поедем то? В макулатуре? Или?... - Ткнул пальцем на три товарные платформы, где лежал каменный, разобранный памятник, древним героям-строителям тракторного завода на жидком топливе и ручной тяге.
     Памятник изображал собой нагруженного мешками ишака, который, выпустив из-под хвоста, как из сопла, струю дыма, пытался догнать другого ишака, у которого вместо ног была гусеничная ходовая. По творческой мысли художника преследуемый ишак, видно, и изображал, зарождающуюся эпоху древнего тракторостроения. Поэтому был маленький, дохлый и без груза, но обутый в чугунные траки.  Второй символизировал собой людскую отсталость, отрицание всякой новаторской мысли и беспробудное охаивание открытий. И поэтому был большой и с мешками.  Маленький, поместился на одну платформу, неразобранным.   Большой же ввиду своей объемности – на две. На одной – голова и мешки. На второй – задница и отвалившаяся от периодических сотрясений, струя дыма.  Катали по железной дороге это чудо уже три года. После того как незадачливому ваятелю предложили убраться из города вместе с новаторскими ишаками.
     В середине состава, прямо за ослами, были прицеплены две товарные теплушки, покрашенные в игривый, голубой цвет и с надписью зазывающей вовнутрь себя «Мин нет».  Да мин не было. Пола впрочем, тоже. Зато была крыша, выполнена в стиле английского омнибуса, со скамейками и кассовым аппаратом.
За теплушками примостился вагон со всяким металлическим и бумажным хламом, медным кабелем, латунными плитками, титановыми лопатами. Ну, в общем, всем тем, что в данный момент, на каких то производствах только засоряло территорию и было обузой некоторым членам, какого-то коллектива. И по единогласному решению этих членов, сия железная рухлядь, отправлялась в некогда дружественную страну, у холодного моря. Сугубо на изготовление вечных титановых пуговиц, не менее вечных медных котелков и латунной дребедени в виде вилок, ложек и подстаканников.
     Спокойным в сложившийся ситуации оставался только, местный псина бедолага Боб. Ему точно не надо было выбирать спальный вагон, размер скамейки, и облаивать отвалившуюся от каменного, гончего ишака, нужную деталь, в виде воздушного выхлопа.
      А рупоры на столбах, шумно отрыгнув и икнув в пространство, сообщили ласковым, нежным голосом Машеньки: «Да убери ты руки от меня, убожество. Иди дрезину прицепляй к поезду. На неё пять билетов продано намедни. Гони всех в закрашенный вагон. Второй от ишаков . Сейчас им двери там растворят... Ручищи то убери свои блудные от меня. Ой... ой... ой... Поезд до Ербалово отходит. Уже... пошёл... кажется...». И толпа, с недоумением прослушавшая сей монолог, ринулась, сметая на своём пути урны и скамейки, к закрашенному краской вагону. Концессионеры решили пропустить это дело, и встали потихонечку в сторонке, наблюдая за творческим передвижением разносортной толпы, разбавленной вкраплениями знакомых силуэтов, в виде Годзиллы и его верного оруженосца и афериста Филипка.
    – Пойдём и мы Зуля! Чувствую, достанутся нам только стоячие места. В тамбуре. Да и на малого у нас проездного нет. Слышь рыжий! В собачьем ящике поедешь. Или Адрияна туда запихаем. Раскиньте на картах, кому это торжественное место выпадет. Впрочем, не раскидывайте. Зулю туда впихнем. Ему не привыкать, без бумаг путешествовать по миру. Алле! Концессионер! Чего призадумался? Там не холодно. Да и ехать то всего полсуток. Ладно. Двинули. Судьбу испытывать.
     Загрузка проходила торжественно и без замечаний.  Эд с сотоварищами грузился последним. Отодвинув чуть-чуть в сторону мальца с компаньоном он подошел к проводнице. – Уважаемая! Вот два билета, но нас трое. Нельзя ли?
     – Нельзя.
     – А если?
     – Если если – то можно.
     –Хорошо. Будет если. - Эдвард развернулся к компаньонам и чистосердечно признался, что денег у него нет на третий билет, но кого-то из них он терять не собирается, намекнув при этом чтобы они просмотрели свои карманы на наличие в них денежной массы. Но получив отрицательный ответ опять развернулся к проводнице.
     – Мамаша! Денег нет. Есть одна чрезвычайно драгоценная вещь. Очень нужная в хозяйстве и в обществе. Нам она сейчас ни к чему и поэтому мы обменяем её на поездку. Если вы не будете против. А вы не будете против, когда получите её. И ещё...
      – Хватит глаголить.- отозвалась «Мамаша», – или давай и садись. Или поезд отправляется, и вы остаётесь. При своих нужных вещах и своём интересе.
     Поняв что ситуация подошла к своему логическому завершению, Эд засунул руку в карман, и извлек на свет медаль с хохочущей лисой. Повертев её в руке, и с жалостью глянув на морду веселой лисы, вздохнул и протянул медаль проводнице.
      – Держите мамаша. Наслаждайтесь.
      – Ну и чем же она пригодна в хозяйстве то? А тем более в обществе? - «Мамаша» с недоумением, но с интересом поглядела на врученную ей цацку.
    – Как чем? Как чем? Если дырочку положим в ней просверлить и веревочку продеть, да на выю подвесить, за медаль сойдет. Если напильничком обточить, то можно шурупы заворачивать вместо отвертки. Обточить потоньше – можно пакеты на рынке резать. Тьфу, это не для вас. В общем нужная штука. Да и золота в ней, правда, малая толика, но есть. Берешь?
      – Проходите. Место найдете, то садитесь. Аккуратней только. Курить и пить только в тамбуре. Нецензурных слов на скамейках не писать. Туалет не работает. Чаю нет. Да братьев не злите ни в коем случае. Нервные они дюже.
        Когда троица неспешно проникла в вагон в поисках сидячих мест, народ уже рассортировался на занимаемой им площади. Не спеша и вальяжно доставал кулёчки, бутылочки и прочую дорожную шелуху, так незаменимую во всяком путешествии.
В конце вагона был накрыт богатый вино-водочный стол, украшенный четырьмя непонятными личностями с лицами, не отмеченными печатью особого ума, и потому не выдержавшие никакой критики в свой адрес, и в адрес портянок и носок.
Похоже, это и были так называемые «братья». Пятый «брат», находившийся рядом, был Годзилла. А шестой, тоже, по-видимому, каким-то краем хотевший испытать родственные чувства, Филиппок.
       Кинув взгляд в сторону, Эдвард с удивлением обнаружил три места, почти свободных, если не брать во внимание стоящие на них носилки, с привязанным к ним каким-то телом.
       -Не переживайте, сейчас присядем. Только в сторонку чуть-чуть отойдите, чтоб не мешать братейникам нам места освобождать», – услышал Эдвард от маленькой старушки, стоявшей у окна, и отодвинулся с напарниками от прохода.
     -Отплываем – пропела важная проводница, и икнув, добавила, – следующая конечная. Ербалово. Хватай мешки, вокзал отходит.
       Поезд лязгнул буферами, и тихонько поплыл по рельсам в далекую, неизведанную даль под заманчивым названием, Ербалово. Поплыл не один, а с целым вагоном, оставив остальные на путях, отстегнутые в суматохе чьей то доброй рукой. Остались теплушки ,а-ля омнибус, остался фирменный, итальянский. Остались и ишаки с грузом и отвалившимися дымами. Не остался, правда, ещё один вагон, с ненужным никому металлом. Нельзя было его оставлять, это понимали, все кто нуждался в пуговицах, котелках, и, прочих титановых лопатах. Благополучие, оно дороже меркантильных интересов отдельных личностей.
Тем более паровоз, который вез этот вагон, интереса для этих личностей никакого не представлял. Значит, в случае потери вагона не мог быть передан в качестве компенсации.
          И вдруг с платформы, долгожданное, развалисто истеричное, прибив к земле мух и голову зевающего Бобика: «Яш-а-а-а-а!!! Цукерберг!!!! Куда тебя-а-а-а!!! Верни-и-и-и-сь! Забы-ы-ы-л-а-а-а! Отдайте Яшу. Демоны!»
         И как будто по команде, встали в полный рост четыре гиганта-богатыря. Четыре брата от одной матери, но от разных отцов, беспредельных. Четыре борца за справедливое существование портянок и носков, за космос и балет, за безбилетный проезд и за возвращение Яши не пойми к кому. Растолкав всех по пути, включая тётку с ведром прошлогодней, квашеной капусты, они приблизились, к носилкам, схватили их,и под общие радостные аплодисменты, выкинули в окно, сказав при этом благостные, греющие их душу, непонятные слова.
     – Ну вот, места свободны, садитесь, –проговорила бабуля, пройдя к окошку, на освободившееся место. –
     -Постойте! А откуда вы могли знать как будут разворачиваться события? – задал вопрос, ничего не понимающий Зуля.
     – А чего тут знать? Он уже два года так домой едет. Доехать никак не может, болезный. К следующему поезду опять поднесут его на посадку. Опять эти четыре ухаря его взад сгрузят. К любимой. Яшу нашего. Да все уже к этому привыкли.
     – Постойте, а как же они всё время пересекаются? – Так поезд то один, все постоянные пассажиры, кто за колбасой, кто на экскурсию, кто на работы.
     – Ну, за колбасой, и на работы, это я понимаю. А экскурсии то какие? Кучу дерьма разглядывать? Или валенки чугунные возле бани?
     – Может, и валенки. Не знаю. Давайте отдыхать. Погрузка сегодня была нервная.- Бабуля отвернулась к окошку и засопела. А партнеры под равномерный стук вагонных колес, задумались каждый о своем. Зуля задумался о несправедливости распределения обязанностей при строительстве целлюлозно-бумажных комбинатов, и незаконной вырубке девственных лесов в устье реки Лены.
     Рыжий отрок вспомнил своего кастрированного кота, и переизбранного на пожизненный срок, отца-депутата. А также красную ленту, которую порвал на финише ямайский бегун.   А Эдвард? Эдвард ничего ни вспоминал, и не о чём не думал. Он спал и видел во сне гору из прекрасного алмаза, врученного ему для передачи кому-то неизвестному. И лису, смеющуюся хитро и смело…

                                                                                                          7 ГЛАВА .

                                                      «А ЧЕГО ОНА ОРЁТ ШАЙБУ, ШАЙБУ? НЕ ЗНАЮ, ФЛЭШМОБ НАВЕРНОЕ .


             Забор, это такое же передовое изобретение человечества как положим колесо, брачный контракт, финансовая пирамида, и другие крайне нужные в хозяйстве вещи, включая андронный коллайдер и прочие бозоны Хиггса. Не будь в жизни народа этого изобретения, человечество многое потеряло бы в своем развитии и, наверное, даже не улетело бы в космос и не открыло бы силу влияния написанного, на умы и аппетиты читающих.
        История забора доподлинно неизвестна, что заставляет светлые, да и не очень, умы, биться над решением этого труднейшего ребуса. Что появилось раньше? Забор или яйцо? Кура или петух? . Ньютон или яблоко, треснувшее ему по башке?
        К единому мнению вся эта когорта исторически подкованных людей так однозначно и не пришла. Оставив эту проблему на суд общественности и прочих кухонных интеллектуалов и противников существующих режимов. На протяжении всего своего исторического становления человек разумный преуспел в совершенствовании забора и изобретения продукции, помогающей бороться с заборами, людьми их строящими, а также живущими за этими заборами.
          Заборы сначала воздвигались не особо приметные и крепкие. В основном из костей скушанного мамонта и немытой посуды. Но далее, когда человек научился кипятить железо, заборы пошли каменные. Впрочем, ядра, разрушающие эти преграды, тоже стали каменными. Но прогресс не стоял на месте, и вместе с телефоном, пилкой для ногтей и парикмахерскими для домашних животных, появились невидимые заборы.
           Человек, находившийся за забором не мог чувствовать себя защищённым если рядом с ним не находилось железа, пищи, и толпы единомышленников полностью поддерживающих мысли и деяния хозяина этого забора.
           И чем величественнее был забор, тем сильнее и величественнее был хозяин этого строения. Ну, по крайней мере, всем так казалось. Говорят даже, что какой-то удивительный человек, решил оградить забором всю страну. Но стройматериала не хватило и пришлось работы бросить на половине строительства.
        За что другие удивительные люди оскорбились ,и, обойдя это нелепое строительство, решили посмотреть и наказать новатора.
       Посмотрели, наказали, да так и заходили частенько в гости без приглашения. Так и остался недостроенный забор, увековеченный в банке тушенки, массой народа живущей в зозаборье, и прекрасной гимнастикой, оставив в недоумении и загадках весь остальной мир.
      Вот так и пошла вперёд, непознанная эпоха заборов и личностей пытающихся их соорудить. Постановили ставить заборы везде и всюду. Ограждать вся и всё что может убежать, и что можно будет украсть. Детишек в садике, собак в будках. И даже... короля в замке. Чтоб не дай Бог, не убежал, когда проворуется.
      Появились заборы, заборчики и заборища. Однажды люди решили посмотреть, есть ли забор на Луне – спутнике Земли.                 Полетели, посмотрели, не нашли. Но бросить это занятие уже совсем не захотели. Так и продолжают летать, всё дальше и дальше, в надежде найти ну хоть какой-нибудь заборчик. Вот так!
         Недаром один очень известный, ну не классик, где-то рядом, написал «Снимите шляпу с головы, перед забором все равны. И если дверь найдете в нем, закройте на запор.Ведь день и ночь, и в час любой, храня несчастный наш покой, стоит его величество, забор…».

----------------------------------------------------------------

          Постояльцы вагона, закончив все свои неотложные дела, связанные с поглощением куриц и хлебов, а также с дальнейшим посещением тамбуров и туалетов, наконец, потихоньку утихомирились, и, поковыряв в носах дружно предались Морфею.
Отказались спать, ввиду неотложного разговора, только две концессии. Эдвард с товарищами, и Филиппок, с пришедшем в себя, объёмным Годзиллой.
 – Брат, ты уже в памяти? – стараясь перешептать дружный, могучий храп четырех исполинов, – спросил Филиппок.
 – Уже да. А что это? Что со мной? Глаза режет. Дай чего-нибудь поесть. Не томи. Да чёрт с ним. С огнетушителем. Новый купим. Я договорился. И сразу же уйдем. Ты – на юг. Я – на север. Потому что если поймают нас, ответку придется держать. А я не могу. Я еще гараж не достроил, – прошептал, ни пойми чего, и не пойми кому, очарованный запахом Годзилла.
 – Да братан. Судя по твоей белиберде, ты ещё не плотно в себе. Ещё летаешь. Сейчас объявим посадку. – Изрек сын Эллады, и сходу натянул на физиономию друга, тарелку с недоеденной, квашеной закуской, со стола братьев.
 Нежданная пища оказала благотворное воздействие на ум и действия, строящего гараж, Годзиллу. Он резко сел на задницу, громко чихнул, прилепляя остатки проквашенной пищи к стенам, потолку, и лицам храпящих братьев. Сдернул с головы тарелку, не глядя по сторонам, приделал её на голову самого младшего и, вытянув губы трубочкой, запел. Песня его была тихой, суровой и жестокой. Про трактор, который перевозя турнепс, подорвался на мине, жестоко поставленной на дороге людьми, сто лет назад. Но смелый тракторист не растерялся и в мешках перетаскал весь овощ в конюшню. Чем выручил конюха, табун лошадей, и свою девушку, служившую на конюшне ветеринаром.
 Дослушивать концовку этой ахинеи Филиппок отказался, так как знал, что в конце будет пьяная свадьба, счастливые кони и подарок в виде ста подков, приколоченных к крыше завода, и потому пнул ногой исполнителя.
 –Да не пхайся ты. Слышу всё. На самом волнующем перебил, убогий. Там свадьба ещё будет. С подковами. – Ладно, про свадьбу потом. Сейчас о деле. Сведем дебет и кредит. Рассказывай, что шеф говорил, что наобещал, и сколько у нас денег?
 – Постой, постой. Ты же рядом сидел , и слушал всё. Что за вопросы провокационные.
 – Да если честно, заснул. Ничего и не слышал. Помню алмаз, какой-то, помню акции Алабинского рудника, помню кота, который нассал мне в ботинок. И всё! Потом спал.
– Ой, мама, роди меня обратно! Так я ж тоже спал. На тебя понадеялся. Что делать? Что делать? – шёпотом заверещал Аристофан, и с огорчения шлепнул ладонью по шлемке с капустой, одетой на голову младшего брата, вызвав тем самым у последнего обильное слюноотделение.
  –Да. По итогу сальдо не в нашу пользу. – Также шепотом заверещал Филиппок, глядя с ненавистью на Годзиллу,
– Будем выбираться из сего положения без ущерба для нашего авторитета. Сколько у нас денег?
– Каких авторитетов? Каких ав...? Курва. Да денег хватит. Что предлагаешь?
– Пока предлагаю следить за этими двумя товарищами. А там телефон найдем, и позвонишь шефу. Дураком прикинешься. Хотя чего тебе прикидываться? Годзилла она и в Африке, Годзилла.
– Но, но! Ты разговаривай, да меру знай. Не ровен час... Ладно делаем так, как решили...Ты решил. Дальше посмотрим. И не называй меня Годзилла. Меня мама Фалей звала. Полное имя Валентин. Отчество... Да не нужно его. Просто Фаля. Да кинь ты им на лица портянки. Утомили своим храпом. Спеть не дадут. – сказал задумчиво Годзилла, и также задумчиво посмотрел в сторону концессионеров, тоже обсуждающих что-то между собой. Видно тоже сводили дебет и кредит под храп, и ночные переживания окружающих.

– И отослал я эту стекляшку к корешку своему, а тубус, что сейчас держит рыжий, пустой. Потому что, как я понял эти два друга не зря к нам на хвост присели. Поганку какую-то задумали. По распоряжению шефа своего, беспардонного. Корешку в послании я всё описал. Как, куда, и когда, это стекло отослать. Мы же прибудем на конечную станцию, когда алмаз так называемый будет на месте. Получим его и передадим кому нужно. Потом домой, за кэшом. Так что ходить тебе Зуля, как говорили до меня, в батистовых носках. Тьфу! Портянках. Денег, правда, нет. Придется покрутиться или...
– А чего заказчик и бабла не дал? Круто девки пляшут, – вставил и свою шпильку Воник, недоуменно ворочая по сторонам своим наглым, рыжим лицом. – А питаться на что будем? Духом святым? Так я не умею.
– Слушай Феофан. Ты вообще лишний здесь. И на довольствие мы тебя не ставили. Но я тебя выручу советом. Пока спят все, пробегись с тубусом по столам. Затарься продуктами. Глядишь и от тебя польза какая-никакая. А то в копеечку твоё присутствие обходится. – Посоветовал Эдвард.
– Не надо. Побьют. Я сам. Он же мне ботинки хотел отдать ,проговорил Зуля и, забравши у малого тубус, привстал со скамейки. – Скоро станция наша. У меня в этом городке знакомый хороший. Вместе в НИИ работали. До него доедем всё в шишечку, ой, в елочку будет.
– На Эдик, может, пригодиться. Продадим кому-нибудь, – и рыжий протянул ему желтый, круглый предмет. – Я его у проводницы забрал обратно. Со стола. А чего она? Даже чаю не предложила. Разбросала вещи. Как будто, так и надо.
На Эда смотрела косоглазая, хохочущая лиса. Настолько наглая, что отсутствие морали у рыжего мальца, полностью компенсировалось этой наглостью. Усмехнувшись, Эдвард положил её в карман. И словно по какой-то, неведомо кем, отданной команде начался запланированный хаос.
– Ербалово! Ербалово! Е-р-б-а-л-о-г-о! –заголосила проводница, и как лошадь, проскакала мимо разбуженных пассажиров, к противоположенному тамбуру, где быстро и умелой рукой сдернула простынь, обнажив при этом, стоящие пушками, на проветривание, сапоги. И массу вывешенных сушиться носков и портянок. Аромат этих необходимых в хозяйстве вещей, не заставил себя долго ждать, и ласково поплыл по вагону. Вызывая сокращение диафрагмы, резь в глазах, и крепкий мат, у уже проснувшихся пассажиров. И даже брат, с капустной маской на лице, попытался натянуть себе на голову поглубже шлемку, приклеившуюся к его затылку, но почувствовав бесполезность своих усилий, опять вырубился.
А поезд, дребезжа будущими медными котелками, лязгая сцепкой и зубами разбуженных пассажиров, приблизился к платформе, и остановился .
– Ну что? Выплевываемся? – пробормотал бледный Эдвард, прижимая к носу скатерть, взятую напрокат в вагоне.
– Да поскорей, а то голова уже кружится.
– Нет, нет. Пускай душители общества поначалу. Они всегда первые. Традиция. – резюмировал Зуля. И отодвинув в сторонку рыжего, размазался по стенке. Это было сделано крайне вовремя, потому что из другого конца вагона раздалось дружное, кавалерийское «Ура!», и по вагону пролетел чугунный, кирзовый сапог, расчищая братьям дорогу. Следом за сапогом двигались братаны. Один – с кутулями. Второй волок на загривке третьего. Четвертый шел без ничего,но с желанием раздавать по пути всем щелбаны. Ну, так. Для профилактики. Один такой профилактический щелбан влетел по пути в лоб Зули. Палец был настолько твёрдый, что у Адрияна сложилось впечатление, что в голову попала пуля. Глаза моментально заплакали и на лбу вырос огромный рог. С проводницей правда вышла промашка. Тетка была в курсе, чем заканчивается поездка, поэтому осмотрительно заперлась у себя в купе, и уже за дверями посмеиваясь над бедолагами, скандировала: «Ербалого же уже. Ербалого вашу мать».
Братья сошли с вагона, а за ними повалил и народ, приводя в чувство пострадавших .
– Так. Так. Так. Слушай Зуля, одного не пойму. Хоть убей. А где же Ербалово то ? – оглядевшись по сторонам задал недоуменный вопрос Эдвард. Было всё. Платформа. Вокзал с часами. Вагоны груженные металлоломом. Главное – было поле. А Ербалово не было. Ну не было и всё тут!
Эдвард почесал затылок и, рассмеявшись, ткнул пальцем в сторону вокзала:-Вчитайтесь в надпись господа! Как точно всё исполнено. Шедевр.
Воник и Зуля вывернули головы в направление здания вокзала, куда указывал палец Эда, и с удивлением обнаружили, что в названии станции не хватает ровно трёх букв «В», «Р» и «О». Они ни не горели, их не было вообще.
– А, может, так и надо? – шёпотом спросил Зуля.
– Да, – дернув плечом, ответил Эд. – Да, Зулай. Так именно и надо. Это точное определение места, где нам надо находится. Ни магазинов, ни почты, ни денег. Да, кстати, а где весь народ, который нас сопровождал в поедке.? Куда все исчезли? Надо уточнить.
– Да не беспокойся Эдик. Город отсюда километрах в трёх. Это вокзал просто. А народ? Народ уже ушёл. А кто-то спать до утра остался, – сказал Зуля и указал рукой на ноги в дырявых носках, торчащие из кустов барбариса.
Эд с чувством оглядел ноги, и, не успев выразить своё восхищение аккуратно подстриженными кустами, вздрогнул от неожиданности. Где то за полями и лесами, ну не совсем рядом, раздались громкие хлопки, и небо озарилось ярким, праздничным салютом. Словно кто то приветствовал их нечаянный приезд, в этот прекрасный край.

                                                                           

                                               8 ГЛАВА.

                               НЕРАВНОЦЕННЫЙ ОБМЕН


           Ян Силенович Трахенбюргер-Дринкен был очень воспитанным, предприимчивым мужчиной, умевшим, если не своровать, то, по крайней мере, путем некоторого обмана завладеть чужими средствами, так необходимыми ему для поддержания собственного реноме. Кадетских корпусов и институтов он не заканчивал, имел за плечами шесть классов и воспитание улицы, но от этого не комплексовал, а даже наоборот, гордился.
            В детстве он прочитал очень много полезных и нужных книжек, которые в будущем ориентировали его по жизни. Это были как выдержки из популярного в то время журнала «Человек и закон», так и приложение не менее популярного среди определенного контингента сборника статей УК СССР.
        На развлечения времени не хватало. Его хватило только на то, чтобы женится и родить двух любимых дочурок, остальное место в жизни занимала работа. По завещанию своего любимого папаши, отошедшего на вахту в мир иной, дочурок своих любимых нарек, как и требовал прогрессивный папенька, Ланапальда и Челандина. Что в переводе на общедоступный означало «лагерь папанинцев на льдине» и такой же лагерь, но челюскинцев. Чтобы не ломать язык и не мотать себе нервы, имена сократил до Лана и Чела.
          Девчонки быстро подросли, кое-чему обучились и под строгим приглядом любимого тятеньки стали зарабатывать вместе с ним на хлеб насущный. Ян Силенович, как человек прогрессивной коммерческой жилки, очень неуютно ощущал себя востребованным только в одной ипостаси. Поэтому, чтоб не заржаветь от одной деятельности, он каждый год открывал и закрывал по пяток фирм. Сейчас на нём числилось как минимум три организации, помогающие населению: «Таежный метрострой», «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас», и загадочная «Нефтебаза №3».
      «Таежный метрострой» периодически заключала договоры с местными властями на строительство моста через речушку, высыхающую летом с регулярным постоянством, но не мешавшую получать определенные субсидии на импортные стройматериалы.
          «Делай как мы» занималась продажей импортных составляющих, так необходимых нам в жизни, будь то выращивание грибов на балконе, с последующей их приёмкой и оплатой, или сбора из не пойми чего какой-то подводной лодки, названной тоже не пойми как.
         «Нефтебаза №3», тоже не загружала себя усиленной продажей масел и солярок с керосинами. Находилась в лесу за городом и копала вдоль железной дороги какую-то немыслимую канаву. Копала долго, уже третий год, с перерывом на Олимпиаду и чемпионат мира по сквошу. С «Нефтебазой» копала канаву и Чела. То есть сама не брала заступ в руки, а смотрела, чтобы глубина и ширина соответствовали размерам, обозначенным в договоре, и заодно выступала в роли отдела кадров и кассира. Папенька её туда послал.
        Ланочку же он оставил в рукодельном предприятии. Она распоряжалась дровами для сборки лодок, рассадой всяческих грибов и распространением копилок для мелочи.
        Сам же деятельный Ян Силенович остался при «Метрострое», выбивать очередные субсидии и налаживать переправы.

      – Привет, привет, привет! Это не вам там машину на улице тюнингуют? – завалившись в открытую дверь, задал вопрос Эдвард.
      – Как тюнингуют? – спросила ошалевшая от бесцеремонного напора Ланочка, с предпринимательским интересом разглядывая вопрошавшего и стоящую рядом с ним молчаливую парочку.
       – Да кол осиновый в крышу вбить пытаются, пока не получается ничего. Но это дело времени.
       – Ой, мамочки! Это же подарок! – закричала Ланочка и, растолкав стоящих, вылетела мустангом за дверь.
        – Что за подарок? Кол осиновый или крыша? – с недоумением спросил вслед Зуля и добавил: – Сумасшедшая какая-то. Эта денег не даст. Говорил, пойдём к корешку, он здесь недалеко работает. Харчами разживёмся, да и заработаем чего-нибудь.
       – Успеем. Никуда он не свалит. О! И хозяйка явилась, сейчас чаек видно для нас приготовит.
        – Сейчас приготовлю. Губы раскатал. Я еще выясню, кто вы такие. Не вы ли подговорили на эту акцию старого перечника? Чего трясешься? Гультяй, – проговорила внезапно появившаяся в помещении Ланочка. Она втащила за собой деда, похожего на старика Хоттабыча. Держала его за бороду, чтобы не убежал. - Глаголь, пенёк старый, чем вызвала отторжение моя машина? – громко задала вопрос.
        И начал дед излагать свою таинственную историю. Начал излагать Ланочке, но взял за грудки почему-то Зулю.
         И не мог бедный Адриян ни от слюней брызжущих увернуться, ни от глаз, жрущих его поедом, скрыться. Прижат к стенке был, как прессом. Недаром же говорят: злость и несправедливость удваивают силу. – А помните, чтоб вас вырвало, как всё хорошо начиналось? Как забрел я к вам? Какие песни вы мне цветастые пели? Помните. И я помню.
       – Подождите, подождите. Вы кому это говорите? Если девушке, то причём мой полузадушенный друг? Если нам, то поверьте, я с вами ничего не пил. То есть не пел. – Эд постарался отодрать руки старичка, потихоньку подбирающиеся к горлу Зули.
      – Вот и я говорю, почему грибы не берёте? Я у вас этой рассады тысяч на двадцать купил, – внезапно произнес дед, но руки от горла Зули не убрал.
         И тут в дело вступила тяжелая артиллерия в лице непосредственной виновницы торжественного собрания. – Я же говорила тебе, чудак, грибы мы возьмём, но они должны быть одного размера. А ты что притащил? Один со сковороду, другой с клюкву. Как, по-твоему, мы будем их реализовывать населению. В банках? Маринованные? Какие к нам вопросы?
       – Так они, пёс их возьми, по-другому не вылезают. Что ж мне, их самому вытягивать? Пока один ползет, другие спят. Если я его срезаю, ждучи других, он вянет, паскуда. Тоже не кондиция, по-вашему. Я уж их обожрался. Из ушей лезут. Хоть бы пятак заработал. Одни расходы.
            – Мы вас сразу же предупреждали, что при выращивании и продаже сугубо мирной съедобной продукции могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. И поверьте мне, как родной - не один вы попали впросак. Не один вы пожинаете плоды своей жадности и беспечности.
       – Жа... Жа... Жа... – у деда произошел коллапс.
       – Я предлагала вам. Я говорила вам. Ввиду вашей…, простите, вашего возраста, возьмите ещё чего-нибудь. Ну, хотя бы вот эти прекраснейшие детские конструкторы «Собери сам». Или вот чудесные копилки в виде лучших друзей человека. Или набор красивейших, цветных симпатических чернил, не оставляющих никаких пятен.
       – Постойте, любезная. А зачем они нужны, эти симпатические чернила? Тем более они через минуту исчезают? - Тут уже высказался Эд.
        – Вы чего сюда пришли? А? Воровать, что ли? А ну валите отсюда, а то властей вызову. Да дедушку отпустите, вцепились в него. Карманники, наверное.
       – Мы не карманники, а зашли к вам сугубо по рабочему делу. – Эдвард поправил пиджак и, заговорщицки подмигнув, продолжил. – Нас к вам направил Феликс.
     – А-а-а, Феликс. Ну так бы сразу и говорили. Как он там? Как жена, как Витя? Как теща? – сыпала вопросами Лана, хотя ум, рассерженный дедом, не мог ей подсказать ничего: кто такой Феликс, при чём здесь Витя и его тёща. Эдварду ум, впрочем, тоже ничего не подсказывал.
       - Феликс нормально. Витя тоже нормально, кажется. Тёща? Ее не видел. А дело вот какое: хотели мы вам предложить вещичку одну, золотую. Банки закрыты, потому пришлось идти к вам, по рекомендации от Гены. - И, увидев, как Лана открыла рот, исправился: - От Феликса конечно.- Он неторопливо достал из кармана желтую медальку с хохочущим Патрикеем.
     – Тысяча. Нет. Пятьсот рублей. И три... нет, два... два набора конструкторских идей из серии «Сделай сам» большого противолодочного подводного ракетоносца «Валлентайн», – не глядя на орден, протараторила Ланочка.
        Когда троица вышла за порог здания без денег, без «Валлентайнов», но с лисицей, Зуля раздосадовано и даже крайне обижено произнес: – Да ну её, шалаву. Пойдем к корешу, у него чего-нибудь раздобудем. На крайняк ему лису сбагрим. Он любит всё золотое и старое.
       – А что за друг-то? Откуда ты его знаешь? И вообще, когда ты здесь был? – вопросов у Эда было множество. И на каждый он хотел ответ, если не сейчас, то сейчас же и немедленно. - Эй, рыжий! Тубус не потерял? Держи его крепче! – крикнул он через плечо наглому Вонику, который своей наглой мордой мог посоперничать с такой же наглой мордой лисы на медали. – Ну, рассказывай, только покороче, - вновь обратился он к Андрияну.
        Адриян расправил плечи от свалившегося на него внезапного внимания и скороговоркой всё рассказал. Быстро и непонятно. – Вместе в институте работали, потом разъехались кто куда. Он сюда, я туда. Он умный, положение здесь хорошее занимает. На уровне... м-м-м.. ну председателя, как бы. В почете. В уважении. Да всё сейчас увидишь. Надо спросить только, как до него дойти. Я-то не был у него. На вокзале встречались. Эй, мужик.- Окликнул Зуля прохожего.- Ага, тебя. Скажи, пожалуйста, как добраться, ну до вашей областной.- И почему то развел руки в стороны.- Этой… Ну как его… Помойки.
– Помойки? – И Эдвард с рыжим встали.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
           Тем временем два добрых огорченных друга – новоявленный Фаля, он же Годзилла, и Филипок подходили, потея от страха, к переговорному пункту, который находился в местном почтамте. Они совершенно не представляли себе, как будут оправдываться перед великим и ужасным Андреем Джоновичем.
         Однако все прошло на удивление спокойно, без битья посуды, морального унижения подчиненных, и других душераздирающих моментов. Правда разговор с шефом по телефону переложили на Филипка, мотивируя тем, что у Годзиллы вспотели ладони.
          - Алле, шеф, мы на хвосте. Уточни задачу, а то напарник некоторые моменты забыл, сволочь. Упал в вагоне, лицо побил себе, сказать хочет, но не может. Я говорю. А он репой только машет, не соглашается. Расхождения у нас по части поставленной задачи. Проинструктируй, – протараторил Филипок в трубку.
          - Задача меняется, - оповестил руководитель. – По некоторым сведениям, полученным от моего человека с почты, наш клиент отправил мою посылку по некоему адресе к некоему товарищу. Сам он прибудет позже, запутав следы. Вы сейчас, не торопясь, выезжайте в город Н. Адрес будет на открытке до востребования, которую я вам туда уже выслал. Делайте дело и домой. Озолочу. Кстати, как там эти два друга?
        – Почему два? Их трое. Секретарь, Зуля убогий, и малец рыжий. С тубусом.
          – Оп-па. Ловко они Мишаню на кичу упаковали. Под расстрел подвели. Видно, есть что-то у Мишани, о чём я не знаю. Кроме лыж. Пойти отца Воника обрадовать? Или пусть оленевода ещё помучают? Попозже определюсь. Всё, связь заканчиваю. Отъезжайте.
           Филиппок ещё минутку стоял с телефоном у уха, хотя на другом конце уже давно шли короткие гудки. Стоял и шевелил губами, изображая диалог. Потом резко положил трубку и, улыбаясь во весь рот, вышел из кабинки.
         – Ну. Ну что? - задал глупый вопрос Годзилла и в нетерпении стал аж пританцовывать.
           - Короче, я тебя отмазал. Шеф, правда, долго орал, но я всю вину на себя взял. Надо ж тебя, бестолкового, отмазывать? Задача меняется. Бросаем эту парочку, вернее троицу, и едем в город Н, там конверт с адресом. Да, ещё. Андрей Джонович меня старшим назначил, а тебя разжаловал. Так что давай мне кассу, деньги у меня теперь будут.
------------------------------------------------------------------------------
       – Привет, Демьян! Как уха?
       – Привет, Колупай! Отбрыкалась...
      – Привет, Демьян! Как уха?
      – Привет, Колупай!
       – Привет, Демьян! Как уха?
      – Привет...
         На седьмой минуте братания и вопроса о гастрономических вкусах, Эдвард понял, что Демьян уже ненавидит уху и Адрияна Колупая вместе с ней. Пришлось взять на себя обязанности мирового судьи и встать между бывшими сослуживцами:
       - Всё, брейк! Здравствуйте. Меня зову Эдвард. Этот мальчиш – не плохиш - отзывается на имя Воник. Ну а Зулю... простите, Андрияна, вы знаете без рекомендаций. Мы проездом в вашем городе, как вы поняли.
        – Конечно, понял. Вы проездом у нас. И с вами случилась на вокзале неожиданная беда, которая внезапно лишила вас денег и имущества. Вам срочно нужны средства, для того, чтобы продолжить ваше путешествие. А так как в этом городке у вас нет знакомых, кроме меня, то решили обратиться ко мне. Но так как вы люди наичестнейшие, то я должен поверить вам, и вы, конечно же, незамедлительно, при первой оказии, или даже заказным переводом отдадите долг? Да? Пойдемте, я угощу вас чаем, молодой человек. А потом покажу вам обратный выход. Колупай! Я же говорил тебе всегда, я не даю в долг, – проговорил расторопно Демьян.
         – Да знаю я. Подумал, может, что-то изменилось, – ответил пристыженный Зуля и отодвинулся от Эда.
         Глядя на хитрую физиономию Эдварда, Демьян Акимыч понял, что лучше всё-таки угостить их чайком и потихоньку спровадить, чем слушать неограниченное время историю о нежелательных потерях, постигших их во время вояжа. И поэтому, прикрикнув для острастки на псину, пробегавшую мимо них по своим делам, он пригласил зайти гостей в свой председательский шалаш и почаевничать.
         После пятого чайника кипяченой воды, для пущего аромата разбавленной листочками мяты и мелиссы, Акимыча прорвало на разговор. Причем даже не на разговор, а на монолог. Приняв турецкую позу и изредка выплевывая крошки самосада изо рта, он начал: - А ведь вы даже и не представляете в каком замечательном месте вы находитесь.
        Эдвард, конечно, хотел возразить по поводу замечательности помойки, но недопитый чайник кипяченой воды, и надежда хоть как-то распатронить на бабки это чучело, затормозило процесс спора.
          – Это же не помойка. Это страна. Нет! Это даже не страна. Это объединение стран. Вы не представляете, как здесь интересно, как здесь легко жить. Какая здесь у нас демократия. Какие здесь у нас права человека.
       – То есть у вас здесь свой флаг, гимн и деньги? Всё своё? – осоловело спросил Эд, поняв, что Акимыч сошел с ума. Тем более и Зуля, сидевший за спиной председателя, усиленно накручивал пальцем у лба.
        – Нет, нет, нет. Пойдемте на воздух. Я там вам всё покажу.
       Как же не хотелось вставать с насиженного теплого места, но мысль о том, что не всё еще потеряно, выгоняла на улицу вслед за президентом не пойми, чего.
         – Вот, смотрите, мой дворец. Это – наш парламент, который осуществляет руководство всеми маленькими странами. Вот там на горушке, где батареи накиданы скопом, там у нас три государства маленьких. Сами-то они ничего не производят, но металл через них идёт. А вон шалашик стоит, в заплатках весь, маленький. Там Федул живет. Постоянно ненормальный. У него вместо травы перед шалашом конопля растет и тюльпаны. А ещё у него улица есть с фонарями красными. Или синими. Не помню. Он там эротические журналы на прокат даёт. А вот слева гордость наша, Алеша. Он по профессии корабел кажется, но с ним никто делов не имеет. Однажды пообещал местным рыбакам две лодки резиновых продать, да чего-то полаялся с ними. И не сделал...
         Глядя на возбужденное состояние председателя тридевятого царства, Эдичка понял, что ознакомление с местными достопримечательностями нежданно затягивается. И что мясного им тут не предложат. Поэтому перебил монолог Демьяна Акимыча и, легонько ткнув его в область живота, подтолкнул ко входу в резиденцию. – Теперь я говорить буду. Слушай. В долг ты не даёшь, это я понял. Но купить-то ты можешь?
      – Купить могу. Но лучше бартер. У нас вчера яблоки привезли с базы. Ящика два набрать можно. Чуни ещё, Б.У. есть, но носить можно.
        – Не надо яблоки и чуни тоже не надо. Нужны деньги. Но не ваша местная валюта, а обыкновенные рубли.
        – Что, провести решили? Покажите, но знайте, я сразу определю, если это обман.
        Глядя в лицо Акимыча, и понимая, что он его уже ненавидит, Эдвард извлек на свет медаль с хохочущей лисой и протянул её Демьяну. Как только цацка оказалась в руках у председателя, и он посмотрел на нее, один глаз у него стал слезиться сразу же. Второй чуть позже. Зубы выбили тарарам, а ноги подогнулись в коленях. Эдвард даже не ожидал такой реакции организма на лисицу и прищелкнул зубами.– Сколько хотите, молодой человек?
         "А! Гулять, так гулять", - подумал Эдвард. Но всё-таки, учитывая паталогическую жадность председателя, решил соблюсти границы желаний: -Три по пятьсот. И учтите, нам за него ещё две подводные лодки предлагали. Мы отказались. Адриян сказал, что вы за него хорошую цену дадите. Обманул, гад?
         – У меня нет таких денег, – ответил председатель, – а потом, откуда подводные лодки в наших краях? По нашей «гавнотечке» только плоты дрейфуют.
     «Да, видно, придётся вопросы денежного обеспечения решать всё-таки с Ланочкой, хотя этого сильно бы не хотелось. Но из двух зол выбирают меньшее». - С такими прогрессивными мыслями и вышел Эдвард на улицу. Он прокричал имя рыжего хулигана, занятого на тот момент разорением посевов тюльпанов и конопли, а также синих фонарей. – На, Вонька, лису. Беги к Ланке, забери штуку, «Валлентайны» и возвращайся. Да поплыли дальше, здесь мы лишние.
      Развернувшись на сто восемьдесят градусов и крикнув, что всё будет в ёлочку, шкет исчез, как будто его не было. А Эдвард, смачно плюнув на дверь, вошел в помещение. – Что, Демьян Акимыч, руки-то не трясутся? Эка тебя благого растащило-то. На халявку орденок решил прибрать? Не те ребята. Копеечку вынь да полож. А то бартер…чуни… Сейчас малой его задвинет. Мы тебя ещё и угостим чем ни попадя. Давай наливай чайку, выпьем за удачное дело, но не с тобой сделанное, – козырем развалился Эдвард на кушетке, победно поглядывая на ватного председателя.
   – Ошибаетесь, молодой человек, он его здесь никому не продаст. Вы куда его послали?
         – Как куда? К Ланочке, как договаривались. Две по пятьсот и две подводных лодки. Так что гуляем, папаша.
       – Вы знаете, при всём моем уважении к Трахенбюргеру, у него нет таких денег. Ну а про подводные лодки я вам уже говорил.
      – Не понял, папаша… С этого места поподробней, – Эдвард стал потеть. И тут Демьян Акимович понял, насколько же он всё-таки счастливый человек. Он ничего не потерял в этой жизни: он никогда не будет кусать себе локти от переизбытка негативных эмоций; не вздёрнет свое тело на намыленной веревке; не ляжет на рельсы как Анна Каренина. Гнилые помидоры и ржавые батареи, фактически составляющие его жизнь, гораздо прочнее и весомее всех потерянных и не найденных богатств. Выждав ещё две минуты, свысока поглядев на Эда, развалившегося, как английский лорд, зная, что если что-то попадет в руки Яну Дринкену и его детишкам, то это уже не вырвать ничем - начал свой маленький рассказик.
        – Вам, наверное, Адриян говорил, что мы с ним в былые времена трудились вместе? Вижу, вижу, говорил. Так вот, я вообще историк. Но это не главное. Очень давно, в одном известном государстве, местный монарх решил делать свои деньги. Ну решил и решил, на то он и монарх. Долго думала челядь, что же увековечить на этих деньгах. Даже конкурс объявили. Выиграл один родственник с этой стороны забора. Шубы ему прислал. Мягкие. Теплые. Лисьи. И так они монарху этому понравились, что решил он: пусть на монетах рожица лисы и будет. Сказано – сделано. Запустили производство. Но вы же знаете, если есть аналог - значит, есть желающие сделать копию. Так и здесь. Скооперировались между собой три товарища лихих и наладили производство левой продукции - фальшивых монет. Не дергайтесь, не надо. Сами монеты они даже и не из золота. И цена им три копейки в базарный день. Их ни один коллекционер за пятак не купит. Здесь другое. Поругались, видно, при дележке прибыли как-то эти хлопцы. Ну один из них и решил подгадить партнерам. Нажрался, видать, водки ихней, и отчеканил десяток монет по пьяни, втихаря. Решил один подзаработать. Чтобы эти монетки подороже продать, золотом литье разбавил. Один к одному получилось. Только с пьяных глаз напутал маленько. На императорских монетах лис строгий, как сам монарх, а на его монетах лис смеется, радуется жизни. Из-за этого наглого смеха и погорели все. А монеты цену приобрели чрезвычайную. Девять – по коллекциям. У вас, похоже, десятая. То, что вы об этом не знали и что она к вам попала случайно, я догадался пять минут назад, когда вы сказали мне, что Ланочка у вас её купит. Я же знаю, что у Яна Силеновича нет миллиона зеленых рублей и подводных лодок тем более.
        – Во-о-о-оник! Во-о-о-оник!- Истерически заорал Эдвард, шаря вокруг себя трясущими руками. То ли искал потерянный день, то ли крепкую веревку. Непонятно.
       – Я уже здесь, Эдик. Всё в порядке! Я отдал. Не кричи.- На пороге стоял рыжий малец, и, улыбаясь во весь рот, протягивал Эдварду два кулька с подводными стратегическими ракетоносцами «Валлентайн».

                                                                                                9 ГЛАВА.

                                              У ПАВИЛЬОНА ПИВО-ВОДЫ… О том, что и на силу умный найдется

        Годзилла смотрел на шагающего впереди Филипка. Тот шёл походкой великого шахматиста, одержавшего как минимум десять побед кряду. Смотря на товарища, Фаля принял бесповоротное решение при любом удобном случае сходить покаяться. Или напиться. Филипок же думал о материальном, которое сквозь карман брюк жгло бедро и вот уже сутки не давало покоя, формируя точно такое же неотвратимое желание покаяться или напиться.
    Вот так, с мечтами о будущем, они брели по незнакомому городку, куда по желанию драгоценного шефа их забросила судьба. Одного она приподняла, а другого опустила на несколько ступеней.
      Вскоре партнёры наткнулись на лужу. Сама лужа со стоящим в центре фонарным столбом была неинтересна. Мало ли у нас таких по свету раскидано: больших и маленьких, масляных, грязных и прочих? И каждый прогрессивный человек понимает, что в любом цивилизованном обществе нужна своя лужа или хотя бы выход к ней. Мир уже знал роковые инциденты, когда лужи – о, ужас – пересыхали, что вносило в обыденную жизнь некий дискомфорт. Мир даже знал тот момент, когда лужа росла и заливала всё, оставляя только твари по паре.
     Но интересно все же было другое – человек, сидящий в луже. Он с чувством и достоинством пел незамысловатую песенку и пытался приблизить к себе плавающую рядом обувь, сгребая ладонями воду вокруг.
     - Это он. Я его ни с кем не перепутаю, даже если он сможет раствориться в массе подобных ему. Всё при нем: усы, пиджак и улыбка идиотская. Нет только одного, самого главного – тубуса с алмазом. Да и носки разные. И вообще, бог с ними, с носками! Тащи это туловище сюда, Годзилла, - после задумчивых речей распорядился Филипок, глядя на то, как барахтается в грязной луже одинокое тело.
     Годзилла с ненавистью смотрел на бесконечную лужу, на усатого идиота, гоняющего в ней свои ботинки, и на Филипка, заставляющего лезть в эту лужу непонятно зачем. Но привычка соблюдать субординацию взяла верх и он, смачно сплюнув в сторону, шагнул в мутную жижу и подошел к мужику. Тут же взял его шкирку, с лёгкостью приподняв тело над лужей.
- Колись, убогий, где камень? Колись или утоплю, как Герасим Муму!
     Кто такая Мума и зачем прикончил её Герасим, мужик на данный момент забыл. Но он хорошо помнил, что с детства не любит овсяную кашу, рассказывать стихи на табуретке, а также не любит большие кулаки, выбивающие сермяжную правду. Потому он сразу же замкнулся в себе.
     Годзилла обыскал у мужика карманы на предмет припрятанного тубуса, заглянул в глаза и, не найдя в них уважения к себе, развернулся к Филипку и крикнул: - Похоже, это не он. Не этот!
    - А какой? – незадачливо поинтересовался Филипок.
    - Не знаю. Не этот и все. Шеф чего сказал – того Ваней звать. А этого, кажется, и не Ваня. Вон, у него наколка на пальцах: «Леля». Тот с рыжими усами, а этот – с грязными. И потом, тот разговаривать может, а эта паскуда только слюни пускает и дудит чего-то. Короче, не он это. Обходи лужу. Я пойду на тот берег. Подсушу ноги и тронемся дальше, - проорал Филипку нерадостный Годзилла и сделал вперёд два поспешных шага, проигнорировав одинокую слезу, текущую по немытой щеке Не-Вани, и его жалобные слова: «Не уходи туда, друг. Не надо».
      То, что в некоем царстве существуют две непреодолимые беды – дураки и дороги, знают, если не каждый, то почти все. Насчёт дураков я бы поспорил с пеной у рта, а вот по поводу дорог… Это, наверное, и не беда вовсе. Учитывая, что исторически они всегда были нам помощницами, язык не повернётся назвать их «бедой». Один не очень известный пиит сочинил бессмертную балладу, переложенную на музыку, с очень прекрасным названием «Русские дороги». А то, что ям бессчетное количество или то, что асфальт ложат – да-да, именно ложат – осенью, в дождь… так это новация, предложенная местными дорожными строителями. Случается даже, что асфальт тает по весне вместе со снегом. Но это решаемо – нагонят техники и справятся со злым катаклизмом. А если дорога развалится вместе с мостом, они эту ошибку ликвидируют, не задумываясь: закроют все проезды, отправят в объезд за сто километров и отчитаются о проделанной работе по укреплению насыпи и об освоении бюджетных средств. Ну а люки? За это винить стоит того товарища, который откатил их в пункт приёма лома, и ливень, что залил эту дыру. В общем винить стоит всех и вся, но только не доблестных строителей наших дорог.
        Когда Филипок поднял глаза, чтобы рассмотреть друга, который коротко и отдалённо выругался, то целого Годзиллу не увидел. В центре лужи торчала только голова с выпученными от страха глазами.
-----------------------------------------------------------------------------
     Если бы на данный момент какая-нибудь спортивная организация начала фиксировать все передвижения Эдварда, она бы постановила, что Человек Разумный на своих двоих так передвигаться не может. На это способен только гепард, намазанный под хвостом скипидаром.
    - Здравствуйте, многоуважаемая Ланапальда Яновна. Вот…
     – Чего «вот»? «Валлентайны» обратно не принимаем, не старайтесь. Можем только облагородить вас существенным предложением приобрести у нас на общественных началах при скидке конечной стоимости осколки Тунгусского метеорита и долговые расписки членов Пиквикского клуба. Также есть набор стальных коллекционных бумерангов и кошки-копилки с грибами.
       Эдвард в данный момент очень возжелал стальной бумеранг, чтобы без промаха запустить его в Ланапальду, но силою воли и внутренней организации желание свое не озвучил, а как бы между прочим сказал: – У меня к вам просьба. Вам сегодня малец медальку принес. Ну, вы её на подводные лодки обменяли.
    – Ну, принес. Ну и что? Я сказала: «Валеннтайны» не берем взад.
         – Да понял я. У меня другое. Я там иголочкой адрес нацарапал, а сейчас забыл его. Не дадите ли посмотреть медальку? А мы у вас за это грибов на разведение купим и осколки все, с расписками. – Эдвард старательно выговаривал все четко, пытаясь выглядеть как можно спокойнее. Хотя он прекрасно понимал, что в его кармане, как и в карманах товарищей, находится лишь огромная фига. Такая массивная, что просто повторяла контуры стального бумеранга.
      Известие, внезапно свалившееся на Ланочку, о том, что наконец-то всё дерьмо будет распродано, так обрадовало её, что она решила незамедлительно позвонить папочке и тоже вселить в него радость. О чём и объявила Эдварду, вбив его в некоторый ступор.
      – Ланапальда Яновна. Давайте я сначала куплю у вас всё, а потом вы поставите в известность своего драгоценного папочку о завершении сделки века и о конечной реализации ваших замыслов. Дайте же мне медаль. Я спишу адрес.
     – Видите ли, в чем дело? У меня её нет.
       Рука Эдварда едва не потянулась к бумерангу, в ушах стоял непрекращающийся смех всего, что могло хоть как-нибудь выражать свои эмоции, начиная от наглых подвальных котов и заканчивая степенными воронами. Оглядев всё вокруг себя, он понял, что жизнь прошла мимо. И ничто, ничто и никогда не вернет ему веру в жизненное благополучие, в сострадательность и безвозмездную помощь. И ещё он подумал, что изъятие из общества Ланапальды Яновны только облагородит это самое общество.
      – Она здесь, в кошке, – Ланочка ласково похлопала громадную железную кошку по загривку и, как бы говоря сама с собой, продолжила: – Я уронила её туда, в дырочку, случайно. Это самая большая наша копилка. Но там сейчас денег нет. Один песок металлический. Забирайте её, но оставьте мне лодки и деньги, что я вам дала. А ещё триста зеленых рублей за этот раритет.
      Слово «раритет» уже звучало в спину выбегающему Эдварду.
---------------------------------------------------------------------------
      Обойдя вокруг несколько раз место происшествия. Филипок понял, что выдернуть голову Годзиллы вместе с туловищем будет крайне проблематично. Но и дурная башка друга без туловища будет тоже не нужна. Застрял он в люке конкретно. Только Годзилла на такое был способен. Нормальный человек либо утонул бы сразу, либо застрял по колени.
        А может оставить его здесь, пока лужа не высохнет? Как чопик, вбитый в землю. Будет предупреждением местным экстремалам и немым укором дорожному хозяйству, которые вовремя не заметили кражу и сдачу в металлолом крышки люка, будь она неладна.
        В поисках выхода из нестандартного положения Филипок наткнулся взглядом на два мирно плавающих ботинка и на их похрапывающего хозяина, подпирающего собой фонарный столб. Судя по комплекции мужика, если бы он провалился в люк, то без задержки достиг дна. Но при вытягивании Годзиллы таких надо бы штук десять. Филипок видел по телевизору, как в одной прекрасной стране слона, упавшего в яму, вытягивали долго, но не вытянули и пристрелили, а саму яму закопали. В другой не менее прекрасной стране кита, который от переизбытка чувств выбросился на берег, тоже не стали выталкивать обратно в море. Эти варварские методы, конечно же, к Годзилле не относились. Он же не кит и не слон какой-нибудь. Он товарищ пока что.
    – Эй, друган, хорош спать. Нас обокрали! – пропел Филипок и легонько пнул храпящего и пускающего пузыри Не-Ваню.
Разговор с новым товарищем был недолгим, минут на двадцать. Он изобиловал очень короткими репликами, матерными словами, выпучиванием глаз и вскидыванием рук. Но даже за столь короткую эмоциональную беседу Филипку удалось выяснить, что в округе тракторов, слонов и китов нет. Есть только пивная башня и три лошади. Правда последние очень здоровые и смирные. И если удастся сдвинуть их с места, то они не только вытащат любую попавшую в беду живность, но и смогут перевернуть Землю.
        С этими чаяниями Филип отправился на поиски чудо-коняшек, оставив застывшую голову Годзиллы на попечение товарища с дивным именем, наколотым на пальцах, «Леля». Примерно через полчаса интенсивных поисков, включающие в себя расспросы местных жителей, заглядывания абсолютно во все дворы и подъезды, а также рассматривание верхушек деревьев и неба, Филипок наткнулся на лошадей. Они мирно стояли на площадке, закусив намертво удила. Их умные глаза выдавали решимость совершить любой подвиг. Лошади готовы были вытащить из люка не только Годзиллу, но и всех нуждающихся в освобождении и перевозке к месту постоянного пребывания китов, коров и танков. И даже сани, в которые они впряжены, не являлись для них помехой, только помощью.
        Помехой было одно лишь махонькое обстоятельство: сами кони были чугунными и передвигаться они могли только вместе с планетой, двадцать четыре часа кряду вокруг Солнца. Филипок с внутренней тоской во взгляде, посмотрел на них, мысленно прикинул вес и стоимость этого хлама на вторчермете, отругал Лелю, а после подозвал к себе мальчугана, который проходил мимо местной достопримечательности. - Скажи мне, вьюнош, а других лошадок здесь нет?
   - Есть, конечно. У дяди Левы, цыганина. Там, у пивнушки стоят, то есть стоит. Она у него одна всего. Но умная-а-а!
    - А чего она там стоит-то, коль вумная такая. Тоже к саням приварена? Ты уж не обманывай дяденьку-то. Ты режь её, правду-матку-то, или я в школу на тебя пожалуюсь. В школе-то учишься, небось?
    - Не-е-е. Каникулы сейчас. А лошадь к саням не приварена. Зачем сани, лето же. Ты, дядя, глупый, что ли? Почему у пивнушки? Так воскресенье сегодня. Народу там много. Лошадь ту Чебурашка, наверное, пивом поит. Он часто так делает по воскресеньям. Сходи и сам посмотри.
      Мальчуган опрометью побежал дальше, оставив Филипка одного в раздумьях о пиве, воскресенье и неведомом Чебурашке, не жалеющем своих кровных на кормление и поение лошади.
        А в некотором отдалении от него и лошади тоже происходили события.
    - Так, Воник, сейчас идешь к Ланапальде. Костьми ляг, провод грызи, но сделай так, чтоб она не позвонила своему достойнейшему папочке. А мы с Адрияном отойдем по другому делу. Понял? Лети! Пойдем, Зуля. Ты тоже сейчас слетаешь мухой на помойку, к дружку своему. Видел, у него рядом с будкой транзисторы всякие от радио лежали? Возьми штук сто. Я тебя у рынка буду ждать. Все, беги. - Эдвард раздал необходимые распоряжения, и пожалел, что сам не может проконтролировать их исполнение. Погруженный в светлые мысли о железной кошке, он двинулся в сторону замечательного изобретения торгового люда, к местному рынку. Никакие вселенские катаклизмы и революции не могли замедлить его решительные шаги.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 123
© 10.01.2018 Сергей Беспалов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2164292

Метки: Орден. первая часть. авантюристы. приключения. сатира и юмор.,
Рубрика произведения: Проза -> Сатира












1