за все – наличными. глава одиннадцатая



За все – наличными
Роман

Ремонт на квартире Тоглара затягивался, и вовсе не из‑за нерадивости рабочих и сантехников, – увлекшийся Виленкин вносил все новые и новые поправки, и Тоглар, как ни спешил переехать из «Метрополя» на Кутузовский, терпел и соглашался: решения в ходе работ появлялись одно оригинальнее другого. Почти все изменения касались мастерской-студии. Конечно, можно было вести капитальный ремонт иначе: отделать жилую квартиру из четырех комнат, а уж мастерскую закончить позже, не спеша. Но Тоглар хотел отметить новоселье в сталинском доме непременно в студии, как художник, – с момента заселения он как бы начинал отсчет новой жизни, жизни, где у него будут дом, семья, творческие заботы.
Машина, выбранная Эйнштейном, оказалась действительно удачной и очень комфортной, и он был рад, что остановил выбор на «порше». Автомобиль позволял провернуть за день десятки дел, и все они были связаны или с ремонтом, или с будущим обустройством новой квартиры. Виленкин порой неделями не покидал его «порше» – участие Тоглара во всех хлопотах дизайнер называл двойным авторским надзором.
После встречи, организованной старыми корешами в «Пекине», Константин Николаевич опасался, что его замучают звонками, но он ошибся. Ему, конечно, звонили, но чаще всего старые и новые знакомые приглашали на всякие торжества: семейные, личные, связанные с работой. Вероятно, каждый из них желал закрепить с ним отношения на будущее или на всякий случай, понимая, что слово такого человека, как Тоглар, в какой‑нибудь ситуации может дорогого стоить, потому старались не терять его из виду.
Торжества, на которые он был зван, чаще всего оказывались многолюдными, с размахом накрытые столы ломились от изобилия яств. Одно поначалу вызывало недоумение, смущало Константина Николаевича: где бы он ни появлялся в гостях, из старых корешей, тех, кто отмечали его возвращение из кавказского плена, встречал порой одного-двух, а в основном – сплошь незнакомые люди, кроме самого хозяина. Хотя все братаны, слава богу, были живы-здоровы, находились в Москве, – Тоглар знал об этом точно. Он еще раз оценил свою прозорливость, когда предположил на банкете в «Пекине», что его бывшие сподвижники жаждали как можно быстрее и навсегда отделиться друг от друга, чтобы ничто не напоминало о прошлом, зачастую неприглядном, жестоком. Оттого возле давних друзей и соратников – сплошь новые люди. Этим новым людям можно любую легенду о себе сочинить, пустить пыль в глаза, поэтому все приемы были так продуманны, отмечались с размахом. Чтобы как‑нибудь не попасть впросак, иметь четкие ориентиры в новой Москве, Константин Николаевич стал брать с собой Эйнштейна, представляя его то своим помощником, то референтом, – впрочем, нынче на приемы мало кто приходил без охраны и сопровождения. И потому Аргентинец, разыскивая молодого картежного гения, частенько звонил Тоглару, спрашивая, не у него ли Георгий. Эйнштейн, конечно, не отказывал мэтру Городецкому ни в чем – кормился он все‑таки с карт, – но уютнее и душевнее ему было явно в компании с Тогларом. Молодому человеку с болезненными амбициями и высоким самомнением все больше и больше нравился Константин Николаевич, он даже стал копировать некоторые его жесты, повторять любимые словечки и выражения, и это не осталось незамеченным. Городецкий не раз спрашивал у Фешина: «Ты что, гипнотизируешь моего коллегу? Он весь под твоим влиянием», – на что Тоглар только усмехался.
Константин Николаевич не забыл о своем обещании вызвать Наталью в гости в Москву, но потом, окрыленный покупкой квартиры на Кутузовском, решил приурочить этот приезд к новоселью, хотел удивить любимую с первых шагов пребывания в столице. Какую женщину может оставить равнодушной приготовленная для нее квартира, да еще такая?! Но, судя по всему, если ждать новоселья, встреча может затянуться надолго, а он безумно скучал по девушке, часто видел в снах счастливые дни в Ростове, помнил тепло ее рук, губ… Георгий, знавший, кажется, о всех проблемах Фешина, и тут оказался полезен – предложил интересный выход. Как‑то, сидя у Фешина и приметив, что хозяин все больше впадает в меланхолию, Георгий дал толковый совет:
– Константин Николаевич, забудьте вы на время о квартире, пусть она будет сюрпризом вашей Наталье в следующий раз, когда на Кутузовском закончится не только ремонт, но и все оформление. А сейчас вызывайте ее в Москву, устройте рядом или у себя в «Метрополе». А если она захватит заграничный паспорт, мы за неделю, от силы за десять дней, оформим вам путешествие, ну, скажем… в Париж.
– В Париж? – удивился Тоглар, такая мысль не приходила ему в голову. – Почему в Париж?
– Потому что Париж – это всегда праздник, так сказал старик Хемингуэй. А кроме того, во второй половине декабря балетный мир отмечает двадцатилетие со дня смерти выдающегося хореографа XX века Джона Кранко. Торжества будут отмечаться в парижской Гранд-Опера, туда слетятся все звезды балетного искусства, прима-балерины всех известных театров мира. Грандиозный праздник, мечта для балетоманов, а курирует и финансирует программу наш земляк Рудольф Нуриев.
– А ты откуда знаешь такие подробности? – удивился Тоглар, с интересом наблюдая за своим молодым приятелем.
Эйнштейн усмехнулся, и в голосе его прорвалась горечь:
– Я ведь, Константин Николаевич, тоже готовил себя к иной жизни – способности к картам обнаружились позже и случайно. С детских лет я учился в балетной школе, а когда был студентом ГИТИСа, мечтал ставить балеты, хотя и сам танцевал неплохо. На четвертом курсе случилась беда – порвал мениск на правой ноге, одна операция, вторая – и обе неудачные. О танцах пришлось забыть навсегда, с горя запил, загулял, из ГИТИСа отчислили, и пошло-поехало… А позже появились карты, втянулся, но балет в сердце остался навсегда… Это моя молодость…
– Ну-ну, не надо так грустно, – подмигнул Тоглар. – Расскажи лучше об этом твоем балетном кумире. Ведь кумир, я верно говорю?
– Не стану отрицать – это выдающийся мастер. Хочу, чтобы вы загорелись желанием полететь в Париж, и именно на этот праздник балета. Поверьте, вы никогда не пожалеете… Увидеть такое созвездие великих танцовщиков – это же воплощение мечты многих культурных людей.
– Пожалуйста, продолжай…– подбодрил Тоглар, видя, как загорелся Эйнштейн. – У меня в жизни серьезные пробелы по части культуры, хочется хоть что‑то наверстать, пусть и запоздало. Наталья, наверное, будет рада…– мечтательно вздохнул Тоглар, закинув руки за голову.
До этого момента ему как‑то не приходило в голову, что он может свободно путешествовать по миру. Хоть все кругом только и говорили о заграничных поездках, круизах, к себе он это не относил, видимо, что‑то заклинило в сознании. И, скорее всего, заклинило оттого, что в прошлой, советской жизни человек, имевший судимость, не мог даже рассчитывать на то, что когда‑нибудь увидит Париж или Нью-Йорк.
Из мечтательного состояния его вывел голос молодого друга:
– …Джон Кранко преобразил весь немецкий балетный театр – создал штутгартский балет. У него в расцвете сил и таланта танцует выдающаяся пара: Марсия Хайде и Ричард Крэган. В штутгартском гнезде Кранко воспитал будущих властителей дум и создателей всемирно известных театров: Джона Ноймайера, Иржи Килиана, Уве Шольца, Уильяма Форсайта. Какие имена, какие мастера! Сам Кранко неожиданно умер на гребне невиданного успеха и побед, признанный всем балетным миром, вот почему великого хореографа до сих пор любят и помнят.
– Друг мой, ты шпаришь как по писаному. Кумир, точно кумир. Не обижайся, наверное, этот человек того стоит…
– Стоил, – поправил Тоглара Георгий. – Извините, если это было похоже на ликбез…
Тоглар растерянно молчал. Он удивился прежде всего тому, с какой неожиданной стороны открылся ему ассистент Аргентинца, подноготную которого, кажется, знал уже до конца. Но вслух он сказал совсем другое:
– Благодарю за восполнение моих культурных пробелов. Действительно интересный человек этот твой кумир, оставил свой след на земле. Считай, что ты заразил меня своей идеей. А знаешь, можно развить твой план: остаться в Париже еще на недельку и встретить там Новый год. Но вся эта волокита с билетами, с приглашениями…– Тоглар сожалеюще развел руками. – Обидно будет не попасть на гала‑концерт, у нас ведь, у русских, натура такая: или все, или ничего.
– Ну, это я беру на себя, – успокоил Георгий. – Есть такая фирма «Содис», они занимаются исключительно индивидуальными поездками для состоятельных людей, там у меня есть друзья. Париж для фирмы самый удобный город, у них там накатанные связи, а новые буржуа любят Францию.
– Это я‑то новый буржуа? – усмехнулся Тоглар.
– А то кто? Не я же, – отпарировал Георгий. – Ну, так вот, через эту фирму можно заказать билеты на фестиваль. Но я их, на всякий случай, подстрахую: организую из Большого театра факс в Гранд-Опера, чтобы вам, ну, скажем, как представителю балетной общественности России, зарезервировали места на все спектакли и все мероприятия, связанные с юбилеем Кранко. Сейчас в Большом плохие времена: распри, ремонт, раскол труппы, денег на поездку в Париж нет, там будут рады, что кто‑то посетит столицу мира, привезет видеоматериалы, программы, буклеты, альбомы, посвященные фестивалю. Я думаю, вам это не составит труда. «Содис» бронирует номера в прекрасной гостинице рядом с Гранд-Опера, если хотите, там позаботятся и о гиде, и о переводчике. Сейчас ничего невозможного нет – были бы деньги. Вы только скажите, могу ли я гарантировать турфирме оплату по высшей программе?
– Разумеется. – Тоглар, кажется, постепенно заражался идеей предстоящего путешествия. – Но переводчик и гид нам, наверное, не понадобятся. Наталья знает французский, она два месяца была на стажировке в Париже, в торговом доме Кристиана Лакруа.
– И вы еще раздумываете, ехать или не ехать! – возмутился несостоявшийся балетмейстер.
– Мне это и в голову не приходило, – честно признался Фешин. – Благодарю за идею и авансом – за предстоящие хлопоты.
Предотъездные заботы отодвинули проблемы ремонта на Кутузовском проспекте на второй план, но там уже вполне могли обойтись без хозяина дома. Дизайнер Виленкин все‑таки уловил слабость Тоглара: все, что касалось студии-мастерской, Константин Николаевич продумывал основательно, тут нельзя было решить вопрос по телефону, ему обязательно нужно было все показать на месте. Поэтому, когда неожиданно возникла очередная идея по оформлению студии, и, как понял Константин Николаевич, одна из ключевых, он хотел было на время отложить отъезд, но, к счастью, решение нашлось быстро…
Виленкин предлагал в самой большой комнате студии, на одной из стен, повесить какую‑нибудь картину огромного размера. На нее должен был ориентироваться весь изощренно-роскошный интерьер обители художника. Конечно, было бы замечательно, если эта работа принадлежала бы кисти хозяина студии, да к тому же чтобы картина была известная, выставлялась, имелись ее репродукции. Но пока это лишь мечта, может, в будущем… Оставалось отыскать известного художника, у которого нашлась бы такая гигантская работа, да еще получившая общественный резонанс. Сразу решили, что пейзаж не подходит, абстракция тоже, остальное стоило тщательно посмотреть.
Виленкин и подключившийся Эйнштейн целыми днями сидели на телефоне, обзванивали художественные салоны, арт-дилеров, знакомых художников, коллекционеров, интересовались запасниками музеев. Но то, что предлагали, мало подходило под строгие эстетические требования Виленкина. Помог, как ни странно, Аргентинец. Узнав об их поисках за ужином в «Метрополе», он вдруг сказал:
– Я абсолютно ничего не понимаю в живописи, но однажды катал целую неделю с какими‑то «новыми русскими», и они выпендривались друг перед другом, какие они успели собрать коллекции картин. Называли многих художников, хаяли почти всех, но сошлись в одном, что Эдуард Шагеев – живой преемник Сальвадора Дали. Правда, они говорили, что Шагеев, широко известный в мире, дороговат даже для них.
В тот же день удалось выяснить, что Эдуард Шагеев имеет в Москве арт-клуб в центре города, в здании бывшего ресторана «София». На следующий день Виленкин с Тогларом и Эйнштейном отправились на заранее оговоренную встречу с российским Дали. С первых шагов в шикарном арт-клубе покупатели поняли, что, кажется, попали туда, куда надо. Картину, которая им подходила, они нашли в последнем зале, а залов в салоне было шесть, и не маленьких. Огромное полотно, два шестьдесят на метр семьдесят, занимало целую стену в торце комнаты. Виленкин с Константином Николаевичем, не сговариваясь, переглянулись, как только увидели ее. Оба сразу поняли, что на Кутузовском из‑за высоких потолков и большой площади комнаты, и, конечно, в новом багете полотно будет смотреться куда интереснее, чем во владениях Шагеева. Картина была написана в желто-золотой гамме, как и вся «диванная серия», состоявшая из десяти работ. Называлась она «Сны эстета», и все видения на ней произрастали из роскошного ретро-дивана.
Переговоры начались с расстройства: картину, оказывается, намерен приобрести какой‑то богатый ливанец из Бейрута, он даже оставил задаток в десять тысяч долларов, и Шагеев отказывался вести разговоры на эту тему. Стоявший рядом с Тогларом Эйнштейн вежливо, но настойчиво предложил: «Посмотрите, пожалуйста, может, срок окончательного расчета истек. Если так, мы будем счастливы, а ваша совесть чиста, и для ливанца ваши картины обретут еще больший вес». Как и предполагали, оговоренные сроки действительно давно прошли, и коллекционер из Бейрута не подтвердил дату окончательного расчета. В общем, художника уломали, или, как позже выразился Эйнштейн, «забили деньгами». Картину, не мешкая, доставили на Кутузовский, предварительно прикинули к месту, и тогда Тоглар окончательно понял, что у него будет настоящая студия: картина привнесла в мастерскую тот необходимый художественный дух, которого так добивался Виленкин.
Хозяин дома собирался в поездку, и Виленкин получил небольшую передышку. Ему не хотелось гнать ремонт, это могло отразиться на качестве работ. Дом на Кутузовском он собирался сделать своей эталонной работой, если точнее, визитной карточкой – когда еще выпадут такие возможности: простор двух квартир на одном этаже, и заказчик, не лишенный художественного вкуса, не озабоченный лишь тем, чтобы затмить или удивить кого‑то, редчайший клиент, как часто думал о Тогларе дизайнер.
Предложение Фешина слетать в Париж на балетный фестиваль и остаться там встречать Новый год Наталью очень обрадовало, правда, у нее были проблемы с работой. Требовалось срочно найти себе достойную подмену: менеджеры торгового дома Кристиана Лакруа в Ростове держали обслуживающий персонал в строгой узде.
Фешин впервые собирался за рубеж и, как человек основательный, хотел предусмотреть все возможное – в чужой стране качать права бессмысленно. Там под рукой не будет братвы, которая и поддержать может, и посоветовать. Он, конечно, знал великую силу денег, но ведь надо и знать, кому давать, там, говорят, ошалели от беспардонности «новых русских».
Три года чеченского плена отдалили Тоглара от реальной жизни, да и последние несколько месяцев, когда от новой действительности он был надежно защищен деньгами, тоже не слишком расширили его кругозор. Путешествие любой человек оценивает прежде всего с точки зрения финансовых возможностей, так думал и Тоглар, а деньги у него были. Но на Запад, оказывается, просто так деньги не провезешь, необходимы документы на их вывоз. Тут опять пригодился всезнающий Георгий: он посоветовал Константину Николаевичу зайти к соседу по «Метрополю», Дантесу, который держал под колпаком несколько московских банков, и попросить у него с десяток подобных разрешений на свое и Натальино имя, якобы они покупали валюту в дантесовских банках.
Георгий предупредил, чтобы каждый счет не превышал десяти тысяч долларов, иначе они автоматически попадут в поле зрения налоговой полиции. Эйнштейн подсказал и другой путь: найти в аэропорту «Шереметьево-2» своего человека, лучше из таможни, который принесет прямо в самолет дипломат с деньгами. Этот канал надежно опробован крутыми людьми не только в аэропортах, но и на транспорте: водном, автомобильном, особенно на финской границе. Однако такой путь Константин Николаевич отмел сразу: не желал нарушать законы, да и с братвой хотелось общаться как можно реже. Но получилось еще лучше…
Когда Тоглар выложил свою проблему Дантесу и попросил помочь, тот снисходительно засмеялся:
– Да зачем тебе бумажки? А вдруг тебе понравится путешествовать по миру, перелетать из страны в страну – ты же завалишь таможню декларациями. Давай мы тебе лучше дипломатические паспорта сварганим, зеленые. Действительны они пять лет, накатаешься всласть. По ним обычно не шмонают, если только кто‑то на тебя специально не настучит в таможню. Удобная штука, особенно для нашего брата, слинять из страны можно в любую минуту, сечешь? – и Дантес, распахнув сейф за спиной, достал свой дипломатический паспорт.
– Да, серьезная ксива, с такой не пропадешь. Если можешь, помоги обзавестись…– сказал Тоглар, повертев в руках зеленые корочки. А сам уже прикинул, что, если дело не выгорит, он для себя с Натальей сделает сам, и не хуже.
– Для тебя – нет проблем, дорогой Тоглар, ты мне трижды ксивы правил, выходит, за мной должок, – и, вызвав секретаршу, Дантес попросил ее соединить с кем‑то из МИДа.
С чиновником разговор был короткий, видимо, тот давно сидел на крючке или на довольствии у Лозовского. Положив трубку, Дантес улыбнулся и, черкнув номер телефона на Смоленской площади, сказал, протягивая листочек Фешину:
– Блат блатом, а пять штук баксов за пару ксив завези, он там не один решает этот вопрос.
Так неожиданно разрешилась проблема вывоза наличных долларов, а заодно и возможность путешествовать как VIP-персоны, о такой удаче Тоглар даже мечтать не мог…

2

Париж встретил их зимним холодом, настоящей русской поземкой в аэропорту Орли, и Тоглар еще раз мысленно поблагодарил Георгия: по его совету он купил пальто «Дормей-престиж» с подкладом из баргузинского соболя, а для Натальи за неделю до отъезда в модном московском салоне приобрел изумительное манто из каракульчи золотистого оттенка. Хозяйка салона Пруссакова‑Барковская не преминула рассказать, что на международных пушных аукционах такая каракульча – под названием сур – ценится чрезвычайно высоко, и чтобы сделать подбор подходящего оттенка на одну шубу, нужно отсортировать сотни шкурок. Потому такое манто носила прежде только Галина Брежнева, а теперь оно есть и у первой леди России – Наины Ельциной.
Фирма «Содис» не обманула ожиданий, в аэропорту их встречали, и отель на Рю де Ришелье оказался недалеко от Гранд-Опера. Факс Эйнштейна сработал – в оргкомитете фестиваля их приняли радушно, выложив заказанные билеты на спектакли и концерты. Оплачивая все наличными, выкладывая немалые суммы, Фешин весьма удивил администратора. Впрочем, может, его огорошили чаевые? Но, как бы там ни было, вертлявый француз, мало чем отличающийся от наших прохиндеев – театральных администраторов, тут же поинтересовался: а не желают ли господа русские, за дополнительную плату, разумеется, попасть на большой бал-прием по случаю открытия фестиваля, который будет проводиться в Культурном центре современных искусств Франции имени Жоржа Помпиду, а закрытие – в одном из дворцов на Елисейских полях? К изумлению француза, русские согласились, не спрашивая, сколько это будет стоить, и вновь щедро одарили чаевыми. Тогда вконец растроганный администратор вручил им свою визитку и сказал, что он к их услугам днем и ночью.
И правда, до самого отъезда он время от времени звонил им в гостиницу и справлялся, не нужно ли в чем‑то помочь, при этом его советы, рекомендации были очень дельными. Тоглар отметил, что мсье Жак, так звали нового знакомого, заменил им в Париже всезнающего и всегда готового услужить Эйнштейна. Уезжая, они обменялись с мсье Жаком адресами.
Порадовало Константина Николаевича и то, как Наталья прекрасно владеет французским языком, да и держалась она так, словно всю жизнь разъезжала по юбилеям великих хореографов мира, – почему‑то французы посчитали, что именно Наталья связана с балетом.
В первый же вечер в Париже, гуляя по Елисейским полям, Тоглар сделал своей подруге подарок в изысканном ювелирном магазине фирмы «Шопард»: редкой красоты швейцарские часы из розового золота с розовыми бриллиантами и изумрудами и похожее по оформлению колье – тоже изделие всемирно известной ювелирной фирмы «Шопард». Рассчитываясь опять же наличными, Фешин ожидал, что попросят паспорт, но обошлось, видимо, побоялись потерять выгодного клиента. Впрочем, Константин Николаевич специально оставил паспорт дома. Доллары тут же пропустили через какой‑то сложный детектор, но творения рук Фешина с успехом выдержали и французский экзамен…
На следующий день по приезде, как ни рвалась Наталья в свой торговый дом Кристиана Лакруа, Константин Николаевич повел ее на Монмартр, ему не терпелось увидеть прославленную в последние полтора столетия улицу, на которой побывало столько гениальных художников. На Монмартр его тянуло еще и потому, что точно знал – тут бывал его дед, где‑то под толщей асфальта остались навсегда и его следы. Взгляд Тоглара невольно задерживался на этих старинных зданиях, на этих пыльных витринах и, конечно, на церкви Сакре-Кёр в начале улицы. Тут, блуждая среди заполонивших тротуар мольбертов, Тоглар, как когда‑то в Казани, словно бы услышал голос крови, почувствовал себя не просто Костей Фешиным, но и внуком знаменитого живописца, а это ко многому обязывало.
Какие художники тут только не работали! Как и сто лет назад, в эпоху медлительных паровозов и дилижансов, откуда только ни прибыли сюда живописцы попытать счастья, и каждый из них наверняка считал себя непризнанным гением. Тоглар хотел купить на память о Монмартре какую‑нибудь работу, но то, что он видел, его не устраивало. Тут каждый творец рассчитывал прежде всего на коммерческий успех – жизнь в Париже дорогая, – но эти картины, этюды, зарисовки он бы даже кичем назвать не решился. Работы вольных художников в Москве на Крымском валу – стихийном русском Монмартре – в массе своей были гораздо интереснее. Картину он решил приобрести все‑таки где‑нибудь в салоне или антикварной лавке, которыми так богат и славен Париж.
Может, оттого, что здесь до Константина Николаевича бывал его дед, Тоглар неожиданно ощутил связь времен, словно от академика Фешина протянулась к нему сквозь годы оборвавшаяся из‑за революции и социальных потрясений нить родства, и Париж стал ему еще ближе, понятнее…
Бал-прием в честь открытия фестиваля памяти Джона Кранко в Центре современных искусств Помпиду привел Наталью в восторг прежде всего изысканностью и роскошеством вечерних туалетов, так что она даже загорелась идеей заказать себе у Кристиана Лакруа специальное платье для заключительного бала-банкета на Елисейских полях и уже мысленно видела себя в нем. Тоглар не стал возражать, ему приятно было радовать свою возлюбленную.
Торговый дом находившегося в зените славы кутюрье Кристиана Лакруа Тоглар представлял несколько иным. Нет, он его не разочаровал, просто таков уж российский менталитет, что мы легко принимаем на веру все хваленое иноземное, ориентируясь и доверяя рекламе или видеоклипам. Конечно, фасад – то есть приемная, где встречали высоких гостей, прессу, фоторепортеров, богатых заказчиц, – отличался изыском и даже шармом, но в Париже немало мест, где витрины поражают вкусом, тщательным дизайном, подчеркнутым богатством и блеском. А тут ему случайно удалось увидеть и закулисье высокой моды – за фасадом оказались цеха, причем с жестким фабричным графиком, суетой и даже с привычными нам авралами и субботниками – мода всегда требует жертв.
Конечно, Наталья во время стажировки бывала вместе с подружками из России в главном здании Дома высокой моды, и не раз, но кто же запомнит какую‑то Наташу Зимину из Ростова. Поэтому ей пришлось долго и терпеливо объяснять, что она имеет непосредственное отношение к Дому Кристиана Лакруа, работает в его ростовском филиале, а сейчас, оказавшись в Париже по личному делу, хотела бы заказать себе вечернее платье. Тоглар сидел неподалеку в богато оформленном холле в глубоком кресле, обитом плотным китайским шелком осенне-золотистых тонов, и наблюдал, как у стола администратора Наталья пытается что‑то втолковать немолодой француженке, упирая на то, что она‑де служащая Дома Кристиана Лакруа, – вот это‑то и сбивало с толку вышколенную приемщицу заказов, это было выше ее понимания. Роскошное манто из золотой каракульчи, колье и часы, усыпанные розовыми бриллиантами и изумрудами, которые за версту кричали, что они от «Шопард», выдавали в Наталье солидную клиентку, но тогда при чем здесь какая‑то служащая? В общем, приемщица вконец запуталась, хотя и держалась ровно, с улыбкой, пока Наталья не назвала фамилию одного из менеджеров фирмы – Робера Платта. Тогда администратор, облегченно вздохнув, спросила:
– Так вам вызвать мсье Платта?
И Наталья, поняв, что иначе не объясниться, согласно закивала.
Через несколько минут в холле появился энергичный молодой человек, видимо, ровесник Натальи. Увидев гостью из Ростова, он с улыбкой кинулся к ней, раскинув в приветствии длинные руки:
– Натали! Бонжур! Какими судьбами? – и на глазах у всех по‑русски крепко обнял и поцеловал ее в щечку.
Обменявшись несколькими фразами, француз хотел увести Наталью с собой, но она показала на сидевшего в кресле у окна Тоглара и, подведя молодого человека, представила:
– Робер Платт, мой французский шеф. Курирует российский рынок и наш Ростов. А это, знакомьтесь, Константин Николаевич Фешин, художник. Мы приехали на фестиваль памяти балетмейстера Джона Кранко.
– О-о!.. – восхищенно воскликнул Робер и, как почувствовал Тоглар, завистливо посмотрел на него.
Тогда он не понял, была ли это ревность к человеку, приехавшему на такое всемирное элитарное торжество, или взгляд этот был как‑то связан с Натальей. Заметил Константин Николаевич и то, как придирчиво осмотрел француз его распахнутое пальто из ткани «викунья» и английский костюм от «Обвиос» из самых дорогих сортов ткани «черрути». Конечно, для специалиста Дома Кристиана Лакруа такие вещи не остались незамеченными, как и резкое преображение Натальи, которое он, без сомнения, связал с этим элегантным седеющим господином, одетым по самым высшим мировым стандартам.
Тут же, в холле, Наталья объяснила Роберу, что хотела бы заказать на заключительный бал-банкет по случаю закрытия фестиваля вечернее платье, а если он подберет что‑то из новых моделей Кристиана Лакруа, то она, может быть, купит еще и пару костюмов для весны-осени и, обязательно, светлый плащ!
– О, с этим нет проблем, тем более для своих российских представителей, – улыбнулся менеджер и продолжил с жаром: – Наш шеф, мсье Лакруа, большой поклонник балета, и, как я знаю, он тоже приглашен на этот бал, ему будет приятно видеть свою работу на очаровательной девушке из России. Идемте прямо к нему, я вас представлю, – и широким жестом мсье Платт пригласил их на второй этаж.
В другом конце просторного холла, у широкой лестницы, ведущей наверх, Тоглар заприметил уютный бар и сказал Наталье, что подождет ее внизу, не будет мешать ее общению с коллегами.
Платт по этой же мраморной лестнице, устланной сочно-зеленым ковром, увел Наталью сначала в демонстрационный зал, где были выставлены новейшие модели одежды, а уж потом представил ее самому знаменитому кутюрье. А Тоглар, раздевшись, перебрался за стойку бара, в котором так ароматно пахло кофе и звучала негромкая музыка тех далеких тридцатых – сороковых, когда рождались великие биг-бэнды: Гленна Миллера, Луи Армстронга, Бенни Гудмана, Олега Лундстрема…
Константин Николаевич прождал Наталью почти три часа. После первого часа он понял, что мода действительно не может обойтись без жертв, и смирился с потерянным временем. А за окном, хоть и слякотный, промозглый, шумел Париж.
Наталья появилась в баре сияющая, довольная, с новым проспектом работ Лакруа в руках, и, робея, протянула Константину Николаевичу внушительный счет, но Тоглар, даже не взглянув на него, небрежно сунул квитанцию в карман, ободряюще подмигнув ей, мол, не переживай – оплатим, и попросил для нее шампанского. Тоглару доставляло удовольствие радовать свою подругу, видеть ее такой счастливой. Потом они пересели в баре за крошечный столик у окна, и пока Наталья наслаждалась ароматным кофе-капучино, Тоглар пошел рассчитаться за заказы, сделанные своей возлюбленной.
И вновь у кассы возникла неожиданная сумятица: сумма зашкаливала за сто тысяч, и не во французских франках, а в полновесных долларах, и получить ее наличными никто не ожидал. Но тут растерянную кассиршу выручил подошедший Платт: он распорядился принять деньги, видимо, менеджер по России привык уже, что «новые русские» разъезжают по свету с чемоданами, полными наличности. Доллары опять пропустили через какой‑то необычный вакуумный детектор, и Тоглар снова одержал победу над теми, кто считает, что способен контролировать качество валюты.
За три часа слушания ностальгического джаза Константин Николаевич проникся особым минорным настроением. Бармен, наверное, и сам неравнодушный к тому давнему джазу в исполнении легендарных виртуозов, обратил внимание, что холеный господин в безупречно подогнанном костюме, так долго задержавшийся за стойкой, наслаждается музыкой, а не убивает время, поэтому он не просто менял компакт-диски, а тщательно выбирал их. В конце концов, общая любовь к ретро-джазу помогла им понять друг друга без слов: Константин Николаевич объяснил бармену жестом, что хотел бы выпить с ним, и показал на редкую и дорогую бутылку коньяка. Так, потихоньку, до прихода Натальи они и опустошили ее чуть ли не полностью.
Вернувшись с оплаченным чеком за заказы, Тоглар мечтательно сказал:
– Как было бы здорово пойти сегодня вечером в какой‑нибудь шикарный ресторан с хорошей кухней, и чтобы там играл большой джазовый оркестр, ну, пусть не такой, в три яруса на эстраде, как в старые добрые времена, но и не общипанные квинтеты, секстеты с электроинструментами, а хотя бы три-четыре трубы, саксофоны, группа тромбонов. – И пояснил почему: – Это как в опере – без внушительного хора не так звучит голос даже самого выдающегося солиста, непременно нужен фон. Так и джаз – прежде всего мощь медных инструментов оркестра.
Наталья, счастливая, что удалось сделать заказы, о которых она в своем Ростове и мечтать не могла, и что они будут готовы в ближайшие дни, хотела тоже чем‑то порадовать Константина Николаевича. Поэтому, взяв Тоглара под руку, шутливо сказала ему:
– Вот сейчас вернемся в отель, позвоним мсье Жаку и спросим, есть ли в Париже такой ретро-ресторан. Я бы тоже с удовольствием станцевала с тобой танго под музыку, скажем, Гершвина.
Возможно, через час Тоглар уже забыл бы о своем желании, возникшем в баре, – оно появилось действительно под настроение, – но Наталья, как только они вошли в свой номер, тут же позвонила мсье Жаку в Гранд-Опера. Шустрый администратор, внимательно выслушав ее, пообещал связаться с ними через полчаса, но позвонил с заметным опозданием, обычно он бывал пунктуален. Мсье Жак очень хотел угодить русским из Москвы, он понимал, что не во всякий ресторан можно отправить гостей с богатой фантазией, для которых цена, какая бы она ни была, в принципе ничего не значит. В Париже можно легко отыскать с десяток приличных ресторанов, где играет джаз, но мсье Жак угадал, что Тоглар с Натальей хотят не только послушать музыку в исполнении первоклассного оркестра, а желают окунуться в атмосферу прошлых лет, почувствовать ушедшее время. И он, обзвонив нескольких эстетов, хорошо осведомленных о светской жизни Парижа, нашел такой изысканный ресторан, где все: интерьер, убранство и даже одежда – было выдержано в соответствующем духе. Ресторан этот любили посещать богатые снобы со всего света, тосковавшие по тем неспешным временам и, конечно же, неравнодушные к джазу, назывался он «Леди Астор».

3

Позже, вспоминая свою поездку в Париж, и Тоглар, и Наталья одним из памятных событий во Франции будут считать именно тот незабываемый ужин, что прошел при свечах в «Леди Астор». А ведь они провели в Париже не один замечательный вечер, чего стоил каждый день фестиваля – порою по два-три одноактных балета в едином спектакле, а какие имена – звезда на звезде! Не говоря уже о балах по случаю открытия и, особенно, закрытия фестиваля, на котором Наталья блистала в невероятно эксцентричном платье от Кристиана Лакруа, и сам великий кутюрье подходил к ним за время банкета не один раз. Он и позировал для фотокорреспондентов и для прессы рядом с Натальей, отрекомендовав ее своей сотрудницей в России, в далеком и незнакомом французам Ростове. Впрочем, Наталья сумела доходчиво представить заносчивым парижанам свой любимый Ростов. Она сказала, что Ростов – это столица русского казачества, великолепно описанного в романе ее земляка Михаила Шолохова «Тихий Дон», где и сейчас живут потомки тех усатых, в красных папахах казаков, которые некогда верхом въехали в Париж победителями. За этот эмоциональный спич ей даже поаплодировали, и весь оставшийся вечер она была на виду.
Пожалуй, только здесь, в «Леди Астор», Константин Николаевич в полной мере ощутил силу долларов, даже фальшивых, понял, что значит путешествовать по миру с большими деньгами. Только пройдя по зеркальному паркету несколько шагов вслед за метрдотелем, Фешин почувствовал: вот живое воплощение его грез, давней и казавшейся несбыточной мечты – оркестранты, в безукоризненно белых смокингах, в жемчужных парчовых наутюженных жилетах, встречали его со спутницей сказочно-прекрасной, берущей за душу «Лунной серенадой» Гленна Миллера.
В этот вечер в «Леди Астор» они встретили многих из тех, кого видели на балетном фестивале, в основном иностранцев: немцев, англичан, американцев, японцев. С некоторыми они сталкивались у себя в отеле, наверное, и сами кому‑то показались знакомыми. Уж очень эффектно они смотрелись рядом: высокий, породисто-вальяжный, не по возрасту стройный седеющий Тоглар и по‑спортивному изящная русская красавица, полная сил и молодости Наталья.
Конечно, и высокое ведерко на столе, в котором среди колотого льда покоились бутылки уже известного им французского шампанского «Тайтингер», и два четырехрожковых невысоких подсвечника-шандала из потемневшего серебра, стоявшие справа от каждого из них рядом с невероятным количеством столовых приборов, – все было антикварным. Хотя Тоглару, неплохо знавшему антиквариат, тут же пришло на ум высказывание консервативных англичан, которое гласило, что все произведенное после 1830 года не может считаться истинным антиквариатом. Но вслух это снобистское утверждение Тоглар произносить не стал.
Наверное, и герои фицджеральдовских романов когда‑то смаковали такое же изысканное шампанское, запивали нежнейшую дичь, выдержанную в гранатовом соке, тем же белым вином из Прованса, и на столе золотой горкой высились такие же ананасы из Марокко и Алжира, а тюльпаны рядом с ними были доставлены из соседней Голландии, но, главное, для них звучала почти та же музыка. Продуманно выстроенная психологически – по восходящей от минорных мелодий до зажигательных рок-н-роллов, – она пьянила сильнее вина. Трудно сказать почему, но, может, оттого, что и другие гости «Леди Астор», как и Тоглар с Натальей, были сегодня в этом ресторане впервые, а может, даже впервые в Париже, и тоже хотели, чтобы этот вечер остался в памяти навсегда, вскоре, как по мановению волшебной палочки, пропала к полуночи чопорность: кутили, как и фицджеральдовские герои, без оглядки, азартно, неистово. Тоглар, бывалый гуляка, знал этот ресторанный психоз и наслаждался тем, как праздник пьянил счастливую Наталью.
Заканчивали ночь в «Леди Астор», как и в любом русском ресторане: ходили от стола к столу, угощали друг друга, посылали оркестрантам дорогие вина и коньяки, щедро одаривали их чаевыми, вновь и вновь заказывали полюбившиеся мелодии, обменивались визитками, наверное, кто‑то даже признавался друг другу в вечной любви и верности – в общем, гуляли лихо, совсем по‑русски, хотя и в Париже, во французском ресторане с английским названием.
Еще до начала шумного загула Тоглар вдруг предложил:
– А может, нам отметить здесь и Новый год?
– Я была бы счастлива, милый, мне здесь так нравится, – ответила Наталья и вся вспыхнула от радости.
Константин Николаевич, не желая откладывать дело в долгий ящик – до Нового года оставалось чуть больше недели, – отправился на поиски главного администратора «Леди Астор». Но столы на новогодний бал, оказывается, были зарезервированы задолго до Рождества. Католический Париж встречает праздник чуть раньше православной Москвы. Выручил Тоглара опыт завсегдатая злачных мест: как и в Белокаменной, он достал внушительную пачку долларов и сказал, что готов заплатить за стол двойную цену. Администратор сразу потеплел взглядом и спросил на ломаном русском:
– Русский? Москва? – Получив утвердительный ответ, он поинтересовался, уточняя: – На сколько человек хотите заказать стол?
– На двоих, – показал пальцами Тоглар.
– Это меняет ситуацию. Я думаю, мы найдем для вас места в зале. – И администратор, встав, уже дружески протянул Тоглару руку.
Чтобы получить до отъезда заказы от кутюрье Кристиана Лакруа, Наталье пришлось ежедневно проводить по три-четыре часа на примерках в салоне мэтра, а производственные цеха находились в разных кварталах Парижа, иногда и в разных концах столицы. Тоглар еще раз убедился, что мода требует жертв, и прежде всего от самой модницы. Чтобы не ломать друг другу день, Константин Николаевич утром, после завтрака в номере, завозил ее на такси по нужному адресу и оказывался свободным до обеда, или, как говорила Наталья на английский манер: до ленча. Обедать договаривались в каком‑нибудь известном ресторане, опять же, прибегая к услугам мсье Жака, и Тоглар приезжал туда пораньше, делал заказ на свой вкус и ожидал освободившуюся Наталью уже в зале.
Тоглар ничего не рассказывал девушке ни о себе, ни о своих предках – как‑то не пришлось, да и она не расспрашивала, принимая все как есть. Конечно, ему больше всего хотелось поведать ей про своего знаменитого деда Николая Ивановича Фешина, повезти ее в Казань, показать ей зал в музее с автопортретом у входа, взглянув на который, в их родстве можно было не сомневаться, но все казалось – не подошло время, не настал еще момент. Оставаясь каждый день с утра на несколько часов один в Париже, Тоглар отправлялся в музей или известную галерею, надеясь случайно наткнуться на работы Николая Ивановича. Отыщи он работы Фешина в галереях, появился бы и резон объясниться с Натальей, поведать о своих корнях. Конечно, когда он приведет Наталью на Кутузовский проспект в новую квартиру, покажет студию-мастерскую, обязательно расскажет ей про своего знаменитого деда, покажет единственную картину, оставшуюся от мастера и случайно попавшую к нему. Тогда, может быть, она лучше поймет его страстное желание рисовать, попытаться использовать свой шанс в творчестве. Тоглар помнил счастливые глаза возлюбленной в Ростове, когда молниеносно сделал углем ее портрет и портрет утонченного хозяина галереи «Салар».
В Лувре он уже побывал вместе с Натальей, сразу после посещения Монмартра, но однажды его вновь потянуло туда – спокойно посмотреть еще раз зал близких его душе импрессионистов. И на этот раз ему неожиданно выпала удача. В зале современных художников он увидел изумительный парадный портрет Рудольфа Нуриева, под чьим патронажем проходил нынешний фестиваль. Но главным оказалось то, что картина была кисти российского художника Эдуарда Шагеева, того самого, чью огромную картину «Сон эстета» он купил для интерьера в свою мастерскую-студию как раз накануне отлета в Париж.
В Париже Тоглар часто и с благодарностью вспоминал Эйнштейна, это ведь с его легкой руки он вызвал Наталью в Москву и уговорил отметить Новый год в европейской столице.
Вспомнив в очередной раз про Георгия, Константин Николаевич купил в подарок ему, Аргентинцу и Дантесу, заядлым картежникам, по большому набору французских карт высочайшего уровня полиграфии – смесь шелка, льна, хлопка, качественных сортов бумаги, а о красках, рисунках, сделанных известными художниками Европы, и говорить не приходится – так и просятся в руки. Зная страсть Эйнштейна к аксессуарам, Тоглар приобрел ему по дюжине шейных платков от Эрмес и галстуков от Кардена. Наткнувшись на ювелирный магазин «Картье», вспомнил о визитных карточках, так поразивших его воображение в «Пекине», и тут же заказал себе сотню из сусального золота, правда, больше часа бился с тамошним художником, пока не придумали сложную монограмму из его инициалов: К. Н. Ф., обозначил же он себя на визитке кратко и скромно – художник.
Не забыл Тоглар и про подарки для Виленкина, с которым переговаривался по телефону каждые три дня. Дела на Кутузовском проспекте продвигались успешно, хотя до завершения было еще не близко. Но в Париже Константин Николаевич несколько успокоился: Наталья была рядом, а жить в «Метрополе» совсем не плохо, на худой конец, можно было бы еще куда‑нибудь слетать отдохнуть, например, на острова в теплом Индийском океане, – наверное, приятно среди зимы вернуться в Москву загорелым. Не прав был поэт, когда назидательно заметил:

Коль нет цветов среди зимы,
Так и грустить о них не надо.

Жаль, поздновато открылись и границы, и возможности…
Для дизайнера Виленкина Тоглар накупил журналов, книг, альбомов по оформлению интерьеров в жилых зданиях, офисах, банках, ресторанах, барах. Константин Николаевич бегло перелистал их у себя в номере и с удовольствием отметил, что московский дизайнер нисколько не уступает прославленным коллегам из Парижа, особенно если судить по салону «Ягуар-стиль» в гостинице «Софитель-Ирис». Тоглар лишний раз убедился в верности своей теории – если человеку дан талант, он проявится где угодно, при любых условиях, пример тому и Джон Кранко, и Рудольф Нуриев, да и его дед – художник Фешин.
Дни в Париже таяли, как свечи в шандале, первое совместное путешествие с возлюбленной подходило к концу, все чаще Наталья возвращалась с примерок с готовым заказом, сияющая от счастья, и эти минуты доставляли Константину Николаевичу большую радость. Она часто звонила в Ростов, домой, подружкам, и все торопили ее вернуться. Она и сама стала собираться домой, узнав, что ее мать попала в больницу, пришлось запастись здесь нужными для нее лекарствами. Выходило, что в Москве Наталья не остановится, прямо из «Шереметьево-2» поедет в аэропорт Домодедово и улетит в Ростов.
В тот день, когда на Елисейских полях был назначен бал-банкет по случаю закрытия фестиваля, Тоглар с Натальей вернулись в гостиницу с прогулки по городу пораньше. Вечернее платье для бала лежало в номере уже два дня, да и другие заказы были упакованы к отъезду. Наталья, не раз примерявшая платье для вечера и демонстрировавшая его Константину Николаевичу, неожиданно решила сходить в парикмахерскую, сделать новую прическу, подходящую для выхода в высший свет. Ее примеру решил последовать и Тоглар, в Париже они были уже около двух недель, и подстричься не мешало, да и любопытно было, как работают французские цирюльники.
Вдвоем они спустились на первый этаж, где располагались мужской и женский салоны. Наталье повезло больше, для нее в дамском зале оказалось свободное кресло, а в мужском салоне Константину Николаевичу пришлось немного подождать, оба мастера, судя по всему итальянцы, потомки вездесущего Фигаро, были заняты. В небольшом уютном холле на мраморном столике лежали газеты, журналы, рекламные проспекты. Русских газет французские отели пока не держат, и, чтобы скоротать время, Тоглар взял богато иллюстрированный еженедельник – он не знал французского, но на иных фотографиях можно прочитать о многом. Однако листать весь журнал не пришлось, снимок на второй или третьей странице задержал его внимание надолго. На добротной мелованной бумаге был заснят роскошный номер «люкс» в дорогом лондонском отеле «Лейнсборо». Роскошь интерьера, цветовое и пространственное решения и привлекли вначале его внимание: все убранство комнаты, живые цветы, шторы, жалюзи идеально уложились в цветной снимок, да и ракурс был выбран удачно, – как говорится, все попало в кадр, всему нашлось место.
Наверное, увлекшись цветовой гаммой, он вначале не заметил главного в кадре: на вишнево-красном персидском ковре, устилавшем пол комнаты, лежали вразброс, как в балетной сцене, два молодых человека в одинаковых белых костюмах, и лица этих парней показались Тоглару знакомыми. Вглядевшись внимательнее, Фешин понял: так и есть – братья Цуцаевы из Грозного, он хорошо их знал. Того, что лежал на снимке слева, ближе к окну, звали Алиханом, он был старшим, а второго, более спокойного и рассудительного, – Асланом. Оба из знаменитого чеченского рода, люди, близкие к генералу Дудаеву, его особо доверенные лица. Братья Цуцаевы лично контролировали подпольный монетный двор Чечни.
Тоглар невольно глянул на свои «Юлисс Нардан», их из Цюриха привез ему в подарок Алихан. За три дня до побега Тоглара из чеченского плена братья отправились в Крым посмотреть знаменитый Коктебель, а заодно, если удастся, прикупить на фальшивые доллары тамошнее казино и парочку приходящих в упадок санаториев.
Глядя на снимок, Тоглар вдруг ощутил пронзительную жалость к братьям Цуцаевым – молодые, красивые, хорошо образованные, любили жизнь, – кто же их достал? И это в Лондоне! Ну, в Москве было бы понятно. Тоглар осознавал, что ему от этой неожиданной и важной вести следует радоваться, может, даже заплясать, распить бутылку хорошего шампанского – ведь только братья Цуцаевы имели с ним контакт, от всех других чеченцев он был надежно засекречен, охрана тут не в счет. Лишь Цуцаевы доподлинно знали весь процесс его работы, они доставляли сложнейшую аппаратуру из Англии, и только они могли организовать настоящую охоту за ним. Выходит, по большому счету, они унесли с собой тайну фальшивых долларов из Ичкерии – не станет же он сам давать широковещательные интервью по этому поводу.
Наверное, надо было закричать на весь парижский отель: «Свободен! Свободен!», как когда‑то в Ростове, в гостинице «Редиссон-Ростов». Но радости Тоглар не чувствовал, наоборот, ощутил нарастающую в душе тревогу.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 33
© 10.01.2018 рауль мир-хайдаров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2163581

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1