Четырнадцать сорок пять пополудни


Четырнадцать сорок пять пополудни

Человеку непростительно считать, что одним
пустым сожалением он сможет исправить
ошибки прошлого…
(Эльфийская песнь)
Его привезли после обеда, когда сумерки уже захватили день, но еще что-то можно было разглядеть в полутемных комнатах. Весь дом засуетился, засветили свечи, и Наталья Николаевна, зябко кутаясь в платок, накинутый поверх домашнего платья, бросилась расстилать простыни на большой дубовой кровати. Пушкина осторожно внесли в комнату и бережно опустили на постель. Он был в сознании, время от времени прикрывал тонкие голубые веки, так было легче, неярко. Послали за врачом, а в сенях суматошно кто-то взвыл и так же быстро стих, словно подавившись рыданием. Пушкин беспрестанно облизывал сухие губы и тяжело дышал. В жарко натопленной комнате поселилось гнетущее молчание, прерываемое потрескиванием поленьев в печи, судорожными вздохами Натальи Николаевны и сиплым дыханием раненого. Она принесла миску с водой и смачивала ежеминутно ему рот, стирала пот, крупными каплями выступавший на лбу. Окровавленную рубашку не снимали, ожидая приезда доктора…
- Боже мой, да что же он так долго?! – заламывала в отчаянии руки Наталья Николаевна. Она металась загнанной ланью по комнате, пока Тургенев не сделал ей знак рукой успокоиться. Наталья Николаевна присела, горестно склонив голову и замерев в этой позе. Так прошли еще несколько минут в глубоком молчании. Раненый пошевелился.
- Наташа, душа моя, подойди.
Такой слабый, такой чужой голос. Он никогда так не говорил - тихо и прерывисто. Его заливистый смех она любила больше всего, наслаждаясь звуками голоса мужа.
- Что, Саша, что?
- Сядь рядом. Дай мне руку. Посиди здесь. Так не больно.
Данзас поднес стул к кровати, и Наталья Николаевна села, положив свою руку на постель. Пушкин взял ее и с неожиданной силой сжал, словно эта рука могла бы удержать его на краю небытия. Темные кудри, слипшиеся от пота, разметались по подушке, и так глубоко посаженные глаза, будто стали еще глубже и провалились в глазные ямы. Кровь уже остановили. Но ее ушло слишком много. Слишком. На смуглом когда-то, а сейчас пепельно-сером лице застыла улыбка блаженства. Блаженства, в котором читались любовь и мука одновременно.
- Ну, так где же доктор, господа? – она с мольбой переводила взгляд то на Тургенева, то на Данзаса, а они беспомощно отводили глаза, срывая украдкой подступающие слезы.
Наконец, послышался звон колокольца, и через минуту в комнату вошел доктор. Принесли еще свечей. Склонившись над Пушкиным, он осторожно разрезал рубаху и обнажил рану. Края ее запеклись, но сукровица продолжала сочиться тоненьким ручейком, унося по капле силы и жизнь. Он нахмурился.
- Потеря крови большая. Я не уверен… - доктор недоговорил, закрыл глаза рукой. Потом взял себя в руки.
- Будем надеяться. Бог даст, бог даст…Будем надеяться!
Наталья Николаевна отошла в угол к иконе и стала истово молиться, смешивая молитву с рыданиями. Данзас и Тургенев вышли.
К ночи Пушкину стало хуже. Он заметался по кровати, жар усилился и начался бред. В бреду он звал жену, пытался надиктовывать какие-то строчки, судорожно цеплялся за простыни, вскидывался, а потом без сил падал головой на мокрую подушку. Наталья Николаевна меняла тряпицу на лбу, сухими глазами глядя на страдания мужа. Слез не было. Была надежда, что он переживет этот кризис, что поправится, и все будет как прежде – веселый, ироничный и любящий Пушкин. Пришло забытье. Спасительное забытье, которое давало немного отдыха измученному организму. Доктор слушал дыхание. Оно было ровным, но слабым и настолько тихим, что несколько раз к губам подносили зеркало, чтобы услышать еще теплившуюся жизнь. Пушкин сопротивлялся, он так любил жить, что не хотел, не мог просто утихнуть, отдать хоть малую часть того, что осталось.
Ночь прошла в тревоге. То отчаяние, то надежда заполняли эти тягостные, длинные часы. По очереди сидели у постели, по очереди отдыхали. Наталья Николаевна наотрез отдыхать отказалась, лишь иногда впадая в тяжелую, тягучую, как эта ночь, дрему. Ночь не дала ни плохого, ни хорошего. Но рассвет, забрезживший за узорными от мороза окнами, взбодрил и дал зародыш новому дню, который, бог даст, все исправит. Доктор, сидевший с часами в руке и держа Пушкина за руку, с нескрываемой радостью в голосе воскликнул:
- Господа, голубчики мои! Пульс выровнялся!
И сразу началось какое-то оживление в доме. Велели подать чаю, свечи погасили, радуясь дневному свету и этой новости. Наталья Николаевна, с темными кругами бессонной ночи под глазами, ушла в детскую. Тургенев и Данзас прикорнули после чая в креслах рядом с раненым. Ближе к обеду Пушкин очнулся. Мутными еще глазами обвел комнату, и взгляд его остановился на Арендте.
- Это конец? – чуть слышно спросил он.
Доктор отвел глаза, кашлянув.
- Скрывать не буду. Рана ваша очень опасна. Но надежда есть.
Пушкин в изнеможении закрыл глаза. Немного помолчал, собираясь с силами.
- Я хочу причаститься.
Послали за священником. Он вышел из комнаты после обряда, не сдерживая слез. Слез не служителя церкви, а человека и почитателя таланта. Да, он сейчас причащал великий Талант. Может, один единственный на все времена…
После причащения Пушкин долго отдыхал. Приехали еще медики, созвали консилиум, но так ничего и не решили, кроме пиявок, которые на какое-то время сняли жар. Почувствовав себя чуть лучше, умирающий попросил подать бумаги и чернил. Но перо не слушалось ослабевших пальцев, получались непереводимые каракули, и Пушкин, отшвырнув перо, попросил стенографировать Данзаса. Прежде всего, его тревожила судьба самого секунданта, и первым делом было написано прошение о помиловании Данзаса за участие в дуэли. Переписка осуществлялась через Жуковского, который горестно вздыхая и громко сморкаясь в шелковый платок, согласился выполнить роль посредника в общении с императором. Каждая фраза давалась с трудом, звуки свистели и пропадали. Язык не слушался, но Пушкин с упорством человека, который очень спешит закончить необходимое, продолжал диктовать свою последнюю волю и давать распоряжения.
Наталья Николаевна умоляла мужа отдохнуть, не тратить силы. Но Пушкин не слышал ее, лишь слабо улыбаясь в ответ и морщась от боли. К обеду начался перитонит. Голос Пушкина слабел, но он останавливался лишь для того, чтобы немного передохнуть. Речь уже путалась, паузы становились все длиннее. Арендт не отходил от постели. Даль, вызванный ему на помощь, фиксировал в заметках малейшее изменение состояния раненого. Данзас с каменной маской на лице беспристрастно записывал еле разбираемый шепот, не поддаваясь общей панической растерянности и горю только ради друга. Тургенев, не выдержав этой тягостной обстановки, поспешно вышел из комнаты. Известили о приезде Жуковского с ответом от Николая. Пыхтя от жалости, усердия и лишнего веса, он прочел записку императора. В ней Николай обещал простить Данзаса и позаботиться о жене и детях поэта. Пушкин с удовлетворением закрыл глаза.
- Голубчик, Александр Сергеевич, помолчите немного. Вы всех пиявок распугаете, - пытался шутить доктор. Но Пушкин и так уже замолчал. Сил почти не осталось. Последнее, что он надиктовал Данзасу, это были слова о долгах и долговых обязательствах, чтобы кредиторы, получили сполна по счетам. Его долги потом оплатил император, как и выполнил обещание позаботиться о семье…
А к дому на Мойке начал стекаться народ. Молчаливая толпа стояла под окнами, ничего не спрашивая, слышались рыдания и негромкий говор. Просто с надеждой стояли, потом уходили погреться, приходили новые, возвращались подбодренные теплом старые. Люди ждали. Они готовы были отдать частичку себя, своей веры, своей силы любимому поэту. Если бы он попросил…
К ночи 28 января стало ясно всем, что надежды больше нет. Пушкин не приходил уже в сознание. Пульс почти не прощупывался. Жар ушел временно и вернулся, чтобы бушевать и сжигать с новой силой. Пиявки не помогали и так обескровленному организму, живот вздулся, края раны стали грязно-багровыми. Наталья Николаевна плакала и молилась, путаясь в молитвах и понимая их тщетность. Теперь только время решает. Только время, которое уже ничего не изменит, лишь приблизит или отдалит кончину. Зажгли лампадку. Они потом смутно вспоминали события той ночи. Последней ночи. Облегчить страдания было невозможно, и мысль от этого мучительно разрывала душу. Пушкин то неистовствовал в бреду, то затихал в мученической гримасе, то вскрикивал, пытаясь еще бороться. Его сердце, жизнерадостное и большое, открытое миру сердце не хотело уходить. И видя это сопротивление, было еще горше, еще беспомощнее…
Хмурое, под стать настроению, утро не принесло облегчения. Он еще был жив, но уже даже не метался, не сбивал простыни, не постанывал от боли. Иссохшей, желтовато-серой мумией Пушкин еще сопротивлялся смерти. Даль продолжал вести дневник. Данзас и Тургенев вяло бродили по дому, ощущая какое-то опустошение и полный упадок душевных сил. Ни о чем не хотелось думать. Наталья Николаевна застыла возле мужа, положив руку с мокрым компрессом ему на лоб, озабоченно прислушиваясь к его дыханию. Доктор, сняв сюртук и прикрыв глаза, дремал подле. Ждала и толпа возле дома. Так, в мучительном ожидании прошло несколько часов. Без изменений. Внезапно раненый открыл глаза. Наталья Николаевна нервно напряглась, доктор метнулся к пульсу, бережно обхватив запястье.
- Кончается…
- Да как же, доктор? Как же это?!
Позвали остальных. Пушкин медленным сосредоточенным взглядом обвел стоящих возле кровати, попытался что-то сказать, но не смог разлепить спекшихся губ, в глазах промелькнуло что-то вроде сожаления. Он повернул голову набок и глубоко, сильно вздохнул. Глаза медленно закрылись, потом открылись вновь, словно не желая находиться во мраке, а на лице появилось умиротворение и спокойствие. Черты заострились. И душа его покинула тело.
- Все. Скончался.
Арендт склонил голову, и частые слезы закапали на скомканные простыни.
Данзас медленно подошел к большим напольным часам, открыл дверцу и остановил маятник. Четырнадцать сорок пять пополудни.







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 40
© 09.01.2018 Ольга Набережная
Свидетельство о публикации: izba-2018-2163272

Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра












1