На уровне реверберации


НА УРОВНЕ РЕВЕРБЕРАЦИИ

Михаил Семенович был уважаемым человеком на заводе. Он был мастером по ремонту электрооборудования в инструментальном цехе. И у него даже была отдельная специально оборудованная комнатка. Рабочие всегда обращались к нему по имени и отчеству. Да и он не имел привычки фамильярничать. Свое дело он знал хорошо, и в его каморку нередко захаживали из других цехов большого машиностроительного завода, хотя бы только посоветоваться, потому как без дела он никогда не сидел.

А Евлампий был на заводе практикантом из подшефного СПТУ. Последняя половина третьего курса обучения обязывала учащихся все большую часть недели проводить в условиях предприятия. Работали практиканты в разных цехах, но Евлампию с его напарником одногруппником Лехой выпало счастье трудиться в электроцехе, который считался престижным. В нем работали электрики, прослывшие лучшими на заводе.

И вот однажды, по воле цехового начальства, Евлампий с Лехой оказались неожиданно перед довольно неприятным выбором. Сказано было, чтобы один из них на все оставшееся время практики перебирался в инструментальный, в ту самую электро-каморку к Михаилу Семеновичу, а кому туда идти – пусть сами решают. И пришлось согласиться Евлампию, потому что неразговорчивый Леха весьма вдруг удивил напарника обилием сказанного за неполную рабочую смену, перекрывшим привычные нормы слов и фраз, обычно выговариваемых Лехой за месяц. Никак Леха не хотел идти к тому дядьке. Ему не понравились суровый вид и строгость речей Михаила Семеновича.

– Да-а, – соглашался с напарником Евлампий, – с ним, похоже, не забалуешь.

А побаловаться, – было у пэтэушников на заводе, пожалуй, единственным развлечением. И хоть разные баловались по-разному, компания, в среде которой вертелся Евлампий, предпочитала совсем невинные шалости. Всего лишь опоздать на часок после обеденного перерыва... Ведь, чтобы отоварить в столовке талоны на обед, выдаваемые им администрацией ПТУ, требовалось немало времени... Нет! Самим, конечно, все съесть у них не получалось! Но разница между съеденным и несъеденным, так же как и отсутствие загулявшихся практикантов на рабочих местах, компенсировались пирожками для цеховых тружеников.

Евлампий же, однако, не сильно тогда и расстроился из-за нового обстоятельства, покушавшегося, казалось, на столь скромную привычную шалость. И это потому, что в последние несколько недель мучительно переживал оттого, что в преддверии выпускных и защиты диплома он никак не мог приступить даже к началу его написания. Он просто не бельмеса не смыслил ни в одном из преподаваемых ему за три года его учебы в училище специальных предметов, ни вообще в электричестве. И никогда за все это время так и не смог себя заставить проявить к этому, вроде бы самому важному делу в его жизни, хоть малость усердия, кроме того, чтобы добросовестно посещать все занятия в аудиториях, прилежно исполнять все указания мастеров на заводе (зачастую сводившихся к небольшому перечню выполнения несложных однообразных работ, типа привинчивания и отвинчивания лампочек, винтов, гаек, проводов, каких-то электрических блоков оттуда, откуда скажут, и туда, куда укажут, и нехитрых манипуляций с лопатой и ломом), а также планомерного списывания всех домашних заданий у более усердных одногруппников.

И будучи как-то на денек откомандированным вместе с Лехой в инструментальный цех, он, конечно же, разглядел в Михаиле Семеновиче настоящего профессионала. Но не только. Он интуитивно почувствовал, что этот строгий и собранный человек чем-то привлекательно отличается от всех, с кем он доселе встречался на заводе. И он еще подумал тогда, что неплохо бы было потрудиться рядом с таким опытным и дотошным мастером. Да и уютная каморка ему приглянулась.

И вот теперь, припомнив первое впечатление от заинтересовавшей его встречи, он, хоть для понта, и поартачился, но все же с затаенной обнадеживающей радостью согласился отправиться в ссылку под начало сурового наставника.

Но вопреки ожиданиям незадачливого практиканта, настоящее его знакомство с новым наставником произошло совсем не так, как он надумывал себе накануне, проведя бессонную ночь в столь любезных ему мнительных тревогах, присущих не только его молодости, и не только романтическому воображению будущего писателя... А ведь именно так, и никак иначе, он представлял свое будущее, предаваясь юношеским мечтам на уроках, или подобными бессонными ночами! Когда, уткнувшись в сочинение кого-нибудь из классиков и современников, припрятанное между скучными учебниками по материаловедению или электромеханике от суетно-мимолетного преподавательского и встревоженно-напряженного маминого взоров, он размышлял о грядущих перипетиях своего становления, созерцая себя то выпускником филологического факультета, то немножко репортером, для разогрева, и, наконец, непременно свободным, независимым ни от каких условностей мира, художником слова, «ваяющим» шедевры где-нибудь в тесной мансарде, подобно юному Бальзаку. И хотя пока он чувствовал себя временно загнанным в тупик, по причине собственного невежества, но при этом испытывал ощущения, наверное, похожие на те, какие, быть может, испытывает пойманная певчая птица, загнанная в клетку и потому лишившаяся голоса. И именно скорей этим, а не склонностью к мнительности, были оправданы теперь его тревоги и наполнены бессонные ночи.

И отправляясь в назначенный день в уютную келью одинокого мастера, обычно всегда разговорчивый и непринужденно-веселый Евлампий, сухо распрощавшись с Лехой, весьма был понур и мрачен. И так, одолеваемый какой-то сумбурно-неясной решимостью, доплелся он до инструментального цеха и остановился перед входом в эту огромную сумрачную пещеру, насыщенную давящим затхлым субстратом запахов, грохота, летающей металлической пыли, обволакивающим и неумолимо врезающимся в ноздри слащавым перегарно-табачно-машинно-масляным духом. Привыкшему к ярко освещенным небольшим помещениям новенького электроцеха, тусклый свет этого видавшего виды широченного коридора, Евлампию казался кромешным мраком. И перед тем, как туда войти, молодой человек в последний раз попытался собраться с мыслями, чтобы сконцентрироваться на цели, которую он запланировал осуществить в этих стенах в ближайшие три месяца. И вновь подумал о том, что все равно, в какой клетке отбывать повинность. Главное, – научиться б хоть чему-нибудь, худо-бедно сварганить дипломную работу и, получив документы, навсегда расстаться как с этим заводом, так и со всей этой непонятной, неинтересной, однообразной действительностью, доселе окружавшей его. Впереди, в его воображении уже маячил университет, в который, правда, еще надо будет как-то поступить. Но пока надо было отделаться от училища. И ради этого он готов был смиряться, терпеть и молчать, беспрекословно слушаясь мастера, на помощь которого он возлагал теперь огромные надежды.

А Михаил Семенович встретил его радушно. И сразу же усадил за верстак... пить чай. И совсем ненадолго удалось Евлампию сохранить столь взлелеянное им прошедшей бессонной ночью запланированное молчание. Вскоре он размяк и, расплывшись в самодовольной улыбке, совсем уже бесцеремонно баял обо всем, что его волновало, то бишь о себе любимом. И Михаил Семенович, казалось, внимательно и даже с интересом выслушал рассказ новоиспеченного молодого напарника.

О внешности Михаила Семеновича о. Евлампий вспоминает, что выглядел он в тот давний год на полтинник с приличным гаком. Роста невысокого, коренаст. При нормальном телосложении, невольно обращали на себя внимание его крепкие могучие кисти рук с широкими запястьями. И зачастую, после бессонных ночей, приветственное утреннее рукопожатие наставника изрядно взбадривало Евлампия и сильнее самого крепкого чая тонизировало, настраивая на грядущий рабочий день. На смугловатом, испещренном едва заметными морщинами, лице, даже прилежно выбритом, всегда пробивалась темная с проседью жесткая щетина. Волосы на голове, тоже жесткие, аккуратно подстрижены. Прическа с боков подбита неброскими бакенбардами, не всякий, видимо, раз поддающимися лезвию бритвенного станка. Челка слегка завивается и часто настырно выбивается из-под спецовочного берета. Короче говоря, растительность такова, что не поддается даже расческе. Но выглядит все это естественно и подчинено терпеливой аккуратности хозяина. И на всем этом, а также на густых широких бровях, царственно почивает почтенная седина. Взгляд карих пытливых глаз обычно въедливый, но не тяжелый. Скорее мягкий и даже добрый. Но за внешней кажущейся строгостью и всеобъемлющей серьезностью всего облика, не сразу можно увидеть ни этого доброго взгляда, ни вообще характерной доброты, присущей этому человеку.

Таким образом, с первого же дня знакомства, Евлампий еще более расположился к своему новому начальнику.

– Так значит, хочешь быть писателем? – не совсем мягким тоном, но с улыбкой во взгляде, прибирая стеклянную банку из-под чая, кипятильник и стаканы, спросил Михаил Семенович вновьприбывшего подчиненного. – И о чем же ты собираешься писать?

– Как о чем? – едва вспыхнув, тут же сник молодой человек. – О ж-жизни...

После столького, что было наговорено малознакомому человеку, и после стихийного эмоционального всплеска и резких перемен настроения, вызванных столь неожиданным поворотом событий, Евлампий ощутил вдруг усталость. Ему уже хотелось только молчать. Он запереживал от внезапно накатившего на него чувства чуть ли не разочарования во всем том, о чем только что так воодушевленно говорил. К тому же, наступал тот изнурительный момент, когда обыкновенно, после ночных вдохновенных бдений, его начинало развозить.

– О жизни? – усмехнулся наставник. – Ну-ну...

Более в тот день собеседники к этой теме не возвращались.

Сработались они быстро. Евлампий неплохо справлялся, попутно интересуясь обо всем, что им приходилось делать. А Михаил Семенович отвечал на все вопросы со спокойной сдержанностью. С его помощью молодой человек довольно быстро научился разбираться в электросхемах станков, с которыми они имели дело на заданиях. А вскоре он и вовсе определился с темой для дипломной работы, решив посвятить ее электрооборудованию фрезеровочного станка. Наставник же стремился добиваться того, чтобы напутствуемый и сам старался доходить до полного понимания выбранной им темы. Таким образом, Евлампий смог собственноручно составить и начертить чертеж и теоретически разобраться в сложностях предпочтенных им схем и оборудования и тонкостях по его ремонту. А далее, если заглянуть вперед, то нетрудно и догадаться, что незадачливый наш герой, не только успеет вовремя написать диплом, но даже успешно его защитить. Но – это не главное. Да и речь не об этом.

С тех пор, как Евлампий привык к новому месту работы, былая потребность в шалостях уступила место иной потребности. И теперь не только после обеда, но и с минуты пробуждения от звонка будильника ранним утром, он уже не медлил, как раньше, чтобы растянуть дорогу в уныло-инструментальную преисподнюю машиностроительного царства. И сама эта дорога перестала казаться ему унылой. И каморка не представлялась более клеткой. Крылья плененной птицы постепенно расправлялись, и в эйфории предчувствия воли у нее вновь пробуждался голос.

И по ночам теперь, когда не спалось, он все меньше задумывался о планах на будущее, а зачастую просто читал, либо начитывая литературу, необходимую для поступления в университет, либо, увлекшись какой-нибудь интересной книгой, спешил поскорей дочитать, чтобы после пересказать своему новому знакомому.

Михаил же Семенович не без интереса прислушивался к непрестанной болтовне своего напарника, который, конечно же, с благоговением улавливал эту заинтересованность и с тем большей рьяностью силился подбрасывать поленья в очаг их нарождающегося дружественного общения... Кстати, – насчет общения... Именно, – «общения» как слова. К этому слову бывалый мастер относился не очень.

– Что это за – «общение»? – выцеплял он порой это слово из потока речей Евлампия. – Что это вообще за словцо?

– Нормальное словцо, – недоумевал Евлампий.

– Вот в том-то и дело, что – «нормальное»... Нормальное! Но – нехорошее...

– Почему? Что в этом слове вам не нравится?

В такие редкие минуты, когда, зафилософствовавшись, они вдруг принимались поспорить, Михаил Семенович степенно откладывал в сторону инструмент, медленно, тяжело перешагивая, чуть вразвалочку поворачивался к собеседнику лицом к лицу и начинал последовательно объяснять.

– Н-и-ч-е-г-о не нравится, – как бы обдумывая каждое слово, постепенно разогревался наставник.

Затем лицо его приобретало сугубо серьезный вид. Он обычно закуривал. Однако, сделав пару затяжек, немного расслаблялся и, облокотившись о верстак, но продолжая пытливо, словно надеясь на понимание, прежде чем закончит свою мысль, всматриваться прямо в глаза оппонента, снисходительно продолжал.

– Что значит «общаться»? Кто может – «общаться»? Какие-нибудь простигосподи... могут – общаться. А мы с тобой – беседуем. Разговариваем. Понимаешь?

– Понимаю, – обыкновенно, немного помолчав, чтобы остыть, всякий раз благоразумно соглашался напутствуемый.

Евлампий знал уже о нескольких принципиальных позициях старшего товарища на кое какие слова или идеи, занимая которые, тот бескомромиссно стоял до конца. И если младший товарищ не уступал, или пытался покушаться на них, то прежние вариации степенного, либо покровительственно-насмешливого тона, стремительно менялись на стандартные и неподходящие непримиримо-раздражительные интонации. А подходящие бы для таких моментов «извини» да «прости», охранителю своих принципов, даже если б удалось развенчать, казались слишком слабыми. А так, обычно, между напарниками всегда царил мир. За исключением, пожалуй, еще одного случая с тряпочкой.

Однажды, перепачкав руки, Евлампий неосторожно посетовал на отсутствие в каморке умывальника. Нужно было срочно насыпать чаю в банку со вскипевшей водой, для чего и возникла надобность снова переться в конец цеха к ближайшему умывальнику.

– Так - вот тебе тряпочка, – кивнул Михаил Семенович на мешок с ветошью.

– Хм! Тряпочка! – недовольно передернул плечами молодой человек. – Разве можно тряпочкой отмыть руки? Грязь разве размазать...

– Тря-поч-кой, – внезапно отложив занятие, затем развернувшись на сто восемдесят градусов и тут же встав в назидательную позу, сощурил глазки наставник, – любую грязь можно смыть...

– Так, все равно, – намочить ее надо, – принялся оправдываться практикант.

– Ничего не надо мочить!

Старый электрик метнулся к мешку и, выбрав себе тряпочку, со знанием дела и с удовольствием начал демонстративно оттирать свои руки, при этом приговаривая.

– Сухой, и только – сухой! Намоченной быстрей размажешь, чем сухой... Вот! Смотри! Видишь? Все!

И с торжествующим видом показав Евлампию чистые руки, заключил.

– Запомни: "ТРЯПОЧКОЙ МОЖНО ОТТЕРЕТЬ – ВСЕ!" А теперь – проделай то же самое и успокойся.

Евлампий проделал и, действительно, все благополучно оттер. Так он поверил в неограниченные возможности обычной тряпочки!

И более о. Евлампий не припомнит случая, чтобы напарники тогда о чем-то спорили.

А еще, за перекурами, они играли в шахматы.

– Жаль только, – не может вспомнить батюшка, – что, кажется, я ни разу так и не поинтересовался о том, как жил Михаил Семенович вне предприятия... Хотя... Надо ли было? Но, думаю... Нет! Уверен! Он – отличный семьянин!

А в завершение воспоминаний, еще и, не без горечи, добавлял:

– Я ведь, как выпустился тогда из училища, на завод так больше и не наведался. Не поблагодарил даже доброго собеседника и наставника за счастливые месяцы радостного «общения»... Встречались, правда, пару раз... Мимоходом... Буквально! Мимо магазина проходил, где я подвизался в грузчиках. Кстати, каждый раз интересовался -- как живу, чем дышу... А я...

И еще батюшка любит порой, вспоминая о том эпизоде, оправдываясь, – прикрыться заученным тогда же из какой-то книжки замысловатым терминцем.

– Да-а... Диплом-то защитил. Да запомнил ненадолго. Заучил, так сказать, на уровне РЕВЕРБЕРАЦИИ.





Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 35
© 09.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2163107

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 2, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора












1