На уровне реверберации


НА УРОВНЕ РЕВЕРБЕРАЦИИ

Михаил Семёнович был уважаемым человеком на заводе. Он был мастером по ремонту электрооборудования в инструментальном цехе. И у него даже была отдельная специально оборудованная комнатка. Рабочие всегда обращались к нему по имени и отчеству. Да и он не имел привычки фамильярничать. Своё дело он знал хорошо, и в его каморку нередко захаживали из других цехов большого машиностроительного завода, хотя бы только посоветоваться, потому как без дела он никогда не сидел.

А Евлампий был на заводе практикантом из подшефного СПТУ. Последняя половина третьего курса обучения обязывала учащихся всё большую часть недели проводить в условиях предприятия. Работали практиканты в разных цехах, но Евлампию с его напарником одногруппником Лёхой выпало счастье трудиться в электроцехе, который считался престижным. В нём работали электрики, прослывшие лучшими на заводе.

И вот однажды, по воле цехового начальства, Евлампий с Лёхой оказались неожиданно перед довольно неприятным выбором. Сказано было, чтобы один из них на всё оставшееся время практики перебирался в инструментальный, в ту самую электрокаморку к Михаилу Семёновичу, а кому туда идти – пусть сами решают. И пришлось согласиться Евлампию, потому что неразговорчивый Лёха весьма вдруг удивил напарника обилием сказанного за неполную рабочую смену, перекрывшим привычные нормы слов и фраз, обычно выговариваемых Лёхой за месяц. Никак Лёха не хотел идти к тому дядьке. Ему не понравились суровый вид и строгость речей Михаила Семёновича.

– Да-а, – соглашался с напарником Евлампий, – с ним, похоже, не забалуешь.

А побаловаться, было у пэтэушников на заводе, пожалуй, единственным развлечением. И хоть разные баловались по-разному, компания, в среде которой вертелся Евлампий, предпочитала совсем невинные шалости. Всего лишь опоздать на часок после обеденного перерыва... Ведь, чтобы отоварить в столовке талоны на обед, выдаваемые им администрацией ПТУ, требовалось немало времени... Нет! Самим, конечно, всё съесть у них не получалось! Но разница между съеденным и несъеденным, так же как и отсутствие загулявшихся практикантов на рабочих местах, компенсировались пирожками для цеховых тружеников.

Евлампий же, однако, не сильно тогда и расстроился из-за нового обстоятельства, покушавшегося, казалось, на столь скромную привычную шалость. И это потому, что в последние несколько недель мучительно переживал, что в преддверии выпускных и защиты диплома никак не мог приступить даже к началу его написания. Он просто и бельмеса не смыслил ни в одном из преподаваемых ему за три года его учёбы в училище специальных предметов, как и вообще в электричестве. И никогда за всё это время так и не смог себя заставить проявить к этому вроде бы самому важному делу в его жизни хоть малость усердия, кроме того, чтобы добросовестно посещать занятия в аудиториях, прилежно исполнять указания мастеров на заводе (зачастую сводившихся к небольшому перечню выполнения несложных однообразных работ, типа привинчивания и отвинчивания лампочек, винтов, гаек, проводов, каких-то электрических блоков оттуда, откуда скажут, и туда, куда укажут, и нехитрых манипуляций с лопатой и ломом), а также планомерного списывания домашних заданий у более усердных одногруппников.

Будучи как-то на денёк откомандированным вместе с Лёхой в инструментальный цех, он, конечно же, разглядел в Михаиле Семёновиче настоящего профессионала. Но не только. Он интуитивно почувствовал, что этот строгий и собранный человек чем-то привлекательно отличается от всех, с кем он доселе встречался на заводе. И он ещё подумал тогда, что неплохо бы было потрудиться рядом с таким опытным и дотошным мастером. Да и уютная каморка ему приглянулась.

И вот теперь, припомнив первое впечатление от заинтересовавшей его встречи, он, хоть для понта и поартачился, но всё же с затаённой обнадёживающей радостью согласился отправиться в ссылку под начало сурового наставника.

Но, вопреки ожиданиям незадачливого практиканта, настоящее его знакомство с новым наставником произошло совсем не так, как он надумывал себе накануне, проведя бессонную ночь в столь любезных ему мнительных тревогах, присущих не только его молодости, и не только романтическому воображению будущего писателя... А ведь именно так, и никак иначе, он представлял своё будущее, предаваясь юношеским мечтам на уроках или подобными бессонными ночами! Когда, уткнувшись в сочинение кого-нибудь из классиков и современников, припрятанное между скучными учебниками по материаловедению или электромеханике от суетно-мимолётного преподавательского и встревоженно-напряжённого маминого взоров, он размышлял о грядущих перипетиях своего становления, поначалу -- для разогрева -- воображая себя то выпускником филологического факультета, то немножко репортёром, -- а потом уже, наконец, непременно свободным, независимым ни от каких условностей мира, художником слова, ваяющим шедевры где-нибудь в тесной мансарде, подобно юному Бальзаку. И хотя пока по причине собственного невежества он чувствовал себя временно загнанным в тупик, но при этом испытывал ощущения, наверное, похожие на те, какие испытывает пойманная певчая птица, загнанная в клетку и потому лишившаяся голоса. И скорее именно этим, а не склонностью к мнительности, были оправданы теперь его тревоги и наполнены бессонные ночи.

Поэтому, сухо простившись с Лёхой и отправившись в назначенный день в уютную келью одинокого мастера, обычно всегда разговорчивый и непринуждённо-весёлый Евлампий весьма был понур и мрачен. И так, одолеваемый какой-то сумбурно-неясной решимостью, доплёлся он до инструментального цеха и остановился перед входом в эту огромную сумрачную пещеру, насыщенную давящим затхлым субстратом запахов, грохота, летающей металлической пыли, обволакивающим и неумолимо врезающимся в ноздри слащавым перегарно-табачно-машинно-масляным духом. Привыкшему к ярко освещённым небольшим помещениям новенького электроцеха, тусклый свет этого видавшего виды широченного коридора казался Евлампию кромешным мраком. И перед тем как туда войти, молодой человек в последний раз попытался собраться с мыслями, чтобы сконцентрироваться на цели, которую он запланировал осуществить в этих стенах в ближайшие три месяца. И вновь подумал о том, что всё равно, в какой клетке отбывать повинность. Главное – научиться б хоть чему-нибудь, худо-бедно сварганить дипломную работу и, получив документы, навсегда расстаться как с этим заводом, так и со всей этой непонятной, неинтересной, однообразной действительностью, доселе окружавшей его. Впереди в его воображении уже маячил университет, в который, правда, ещё надо будет как-то поступить. Но пока надо было отделаться от училища. И ради этого он готов был смиряться, терпеть и молчать, беспрекословно слушаясь мастера, на помощь которого он возлагал теперь огромные надежды.

А Михаил Семёнович встретил его радушно. И сразу же усадил за верстак... пить чай. И совсем ненадолго удалось Евлампию сохранить столь взлелеянное им прошедшей бессонной ночью запланированное молчание. Вскоре он размяк и, расплывшись в самодовольной улыбке, совсем уже бесцеремонно болтал обо всём, что его волновало, то бишь о себе любимом. И Михаил Семёнович, казалось, внимательно и даже с интересом слушал рассказ новоиспечённого молодого напарника.

О внешности Михаила Семёновича отец Евлампий вспоминает, что выглядел он в тот давний год на полтинник с приличным гаком. Роста невысокого, коренаст. При нормальном телосложении, невольно обращали на себя внимание его крепкие могучие кисти рук с широкими запястьями. И зачастую после бессонных ночей, приветственное утреннее рукопожатие наставника изрядно взбадривало Евлампия и тонизировало сильнее самого крепкого чая, настраивая на грядущий рабочий день. На смугловатом, испещрённом едва заметными морщинами лице, даже прилежно выбритом, всегда пробивалась тёмная с проседью жёсткая щетина. Волосы на голове, тоже жёсткие, аккуратно подстрижены. Причёска с боков подбита неброскими бакенбардами, не всякий, видимо, раз поддающимися лезвию бритвенного станка. Чёлка слегка завивается и часто настырно выбивается из-под спецовочного берета. Короче говоря, растительность такова, что не поддается даже расчёске. Но выглядит всё это естественно и подчиняется терпеливой аккуратности хозяина. И на всём этом, а также на густых широких бровях, царственно почивает почтенная седина. Взгляд карих пытливых глаз обычно въедливый, но не тяжёлый. Скорее мягкий и даже добрый. Но за внешней кажущейся строгостью и всеобъемлющей серьезностью всего облика, добрый взгляд увидишь не сразу, и уж тем более не заметишь характерной доброты, присущей этому человеку.

Таким образом, Евлампий расположился к своему новому начальнику уже с первого дня знакомства

– Так, значит, хочешь быть писателем? – не совсем мягким тоном, но с улыбкой во взгляде, прибирая стеклянную банку из-под чая, кипятильник и стаканы, спросил Михаил Семёнович вновь прибывшего подчинённого. – И о чём же ты собираешься писать?

– Как о чём? – вспыхнув, тут же сник молодой человек. – О ж-жизни...

После всего, что было наговорено малознакомому человеку, после стихийного эмоционального всплеска и резких перемен настроения, вызванных столь неожиданным поворотом событий, Евлампий вдруг ощутил усталость. Ему уже хотелось только молчать. На него внезапно нахлынуло чувство чуть ли не разочарования во всём том, о чём только что он так воодушевлённо говорил. К тому же наступал тот изнурительный момент, когда обыкновенно после ночных вдохновенных бдений его начинало, что называется, развозить.

– О жизни? – усмехнулся наставник. – Ну-ну...

Более в тот день собеседники к этой теме не возвращались.

Сработались они быстро. Евлампий неплохо справлялся, попутно интересуясь всем, что им приходилось делать. А Михаил Семёнович отвечал на все вопросы со спокойной сдержанностью. С его помощью молодой человек довольно быстро научился разбираться в электросхемах станков, с которыми они имели дело на заданиях. А вскоре он определился и с темой дипломной работы, решив посвятить её электрооборудованию фрезеровочного станка. Наставник же добивался того, чтобы напутствуемый старался сам доходить до полного понимания выбранной им темы. Таким образом, Евлампий смог собственноручно составить и начертить чертёж и теоретически разобраться в сложностях предпочтённых им схем и оборудования, а также тонкостях по его ремонту. А далее, если заглянуть вперёд, то нетрудно догадаться, что незадачливый наш герой не только успеет вовремя написать диплом, но даже успешно его защитить. Но – это не главное. Да и речь не об этом.

С тех пор как Евлампий привык к новому месту работы, былая потребность в шалостях уступила место иной потребности. И теперь не только после обеда, но и с момента пробуждения от звонка будильника ранним утром он уже не медлил, как раньше, чтобы растянуть дорогу в уныло-инструментальную преисподнюю машиностроительного царства. И сама эта дорога перестала казаться ему унылой. И каморка не представлялась более клеткой. Крылья пленённой птицы постепенно расправлялись, и в эйфории предчувствия воли у неё вновь пробуждался голос.

И по ночам теперь, когда не спалось, он все меньше задумывался о планах на будущее, а зачастую просто читал, либо штудируя литературу, необходимую для поступления в университет, либо, увлекшись какой-нибудь интересной книгой, спешил поскорей с ней расправиться, чтобы после пересказать своему новому знакомому.

Михаил же Семёнович не без интереса прислушивался к непрестанной болтовне своего напарника, который, конечно же, с благоговением улавливал эту заинтересованность и с тем большей рьяностью силился подбрасывать поленья в очаг их нарождающегося дружественного общения... Кстати – насчёт общения... Именно, «общения» как слова. К этому слову бывалый мастер относился не очень.

– Что это за – «общение»? – выцеплял он порой это слово из потока речей Евлампия. – Что это вообще за словцо?

– Нормальное словцо, – недоумевал Евлампий.

– Вот в том-то и дело, что – «нормальное»... Нормальное! Но – нехорошее...

– Почему? Что в этом слове вам не нравится?

В такие редкие минуты, когда, зафилософствовавшись, они вдруг принимались спорить, Михаил Семёнович степенно откладывал в сторону инструмент, медленно, тяжело перешагивая, чуть вразвалочку поворачивался к собеседнику лицом к лицу и начинал последовательно объяснять.

– Ни-че-го не нравится, – как бы обдумывая каждое слово, постепенно разогревался наставник.

Затем лицо его приобретало сугубо серьезный вид. Он обычно закуривал. Однако, сделав пару затяжек, немного расслаблялся и, облокотившись о верстак, но продолжая пытливо, словно надеясь на понимание, прежде чем закончит свою мысль, всматриваться прямо в глаза оппонента, снисходительно продолжал.

– Что значит «общаться»? Кто может – «общаться»? Какие-нибудь "простигосподи"... могут – общаться. А мы с тобой – беседуем. Разговариваем. Понимаешь?

– Понимаю, – обыкновенно, немного помолчав, чтобы остыть, всякий раз благоразумно соглашался напутствуемый.

Евлампий знал уже о нескольких принципиальных позициях старшего товарища на кое какие слова или идеи, занимая которые тот бескомпромиссно стоял до конца. И если младший товарищ не уступал или пытался покушаться на них, то прежние вариации степенного либо покровительственно-насмешливого тона, стремительно менялись на стандартные и непримиримо-раздражительные интонации. А подходящие для таких моментов «извини» да «прости» охранителю своих принципов казались слишком слабыми аргументами. Но обычно между напарниками всегда царил мир. За исключением, пожалуй, ещё одного случая.

Однажды, перепачкав руки, Евлампий неосторожно посетовал на отсутствие в каморке умывальника. Нужно было срочно насыпать чаю в банку со вскипевшей водой, для чего возникла надобность возвращаться в конец цеха к ближайшему умывальнику.

– Так вот тебе тряпочка, – кивнул Михаил Семёнович на мешок с ветошью.

– Хм! Тряпочка! – недовольно передёрнул плечами молодой человек. – Разве можно тряпочкой отмыть руки? Грязь разве размазать...

– Тря-поч-кой, – внезапно отложив занятие, затем развернувшись на сто восемьдесят градусов и тут же встав в назидательную позу, прищурился наставник, – любую грязь можно смыть...

– Так всё равно – намочить её надо, – принялся оправдываться практикант.

– Ничего не надо мочить!

Старый электрик метнулся к мешку и, выбрав тряпочку, со знанием дела и с удовольствием начал демонстративно оттирать свои руки, при этом приговаривая:

– Сухой, и только сухой! Намоченной быстрей размажешь, чем сухой... Вот! Смотри! Видишь? Всё!

И, с торжествующим видом показав Евлампию чистые руки, заключил:

– Запомни: "ТРЯПОЧКОЙ МОЖНО ОТТЕРЕТЬ – ВСЕ!" А теперь – проделай то же самое и успокойся.

Евлампий проделал и, действительно, все благополучно оттёр. Так он поверил в неограниченные возможности обычной тряпочки.

И более отец Евлампий не припомнит случая, чтобы напарники тогда о чём-то спорили.

А ещё, за перекурами, они играли в шахматы.

– Жаль только, – не может вспомнить батюшка, – что, кажется, я ни разу так и не поинтересовался о том, как жил Михаил Семёнович вне предприятия... Хотя... Надо ли было? Но, думаю... Нет! Уверен! Он – отличный семьянин!

А в завершение воспоминаний ещё и не без горечи добавлял:

– Я ведь, как выпустился тогда из училища, на завод так больше и не наведался. Не поблагодарил даже доброго собеседника и наставника за счастливые месяцы радостного «общения»... Встречались, правда, пару раз... Мимоходом... Буквально! Мимо магазина проходил, где я подвизался в грузчиках. Кстати, каждый раз интересовался -- как живу, чем дышу... А я...

И ещё батюшка любит порой, вспоминая о том эпизоде, прикрыться в своё оправдание заученным тогда же из какой-то книжки замысловатым терминцем.

– Да-а... Диплом-то защитил. Да запомнил ненадолго. Заучил, так сказать, на уровне РЕВЕРБЕРАЦИИ!





Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 69
© 09.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2163107

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1