"В память о родине"


"В память о родине"
В память о родине

- Ты бы, Володюшко, свозил бы меня как-нибудь на родную-то земельку, - жалостливо просила мать, лежа в постели. – Видно уже помру нынче, – продолжала она.
- Ну, ты опять за свое! – недовольно пробурчал сын.
- Так ведь, сынок, каждому свой срок написан. Сколько уж Бог дал! Да и за это благодарна ему, все же пожила.
- Да, что ты, все еще уладится. Ты еще правнуков успеешь понянчишь! – успокаивал он ее. – Вон Сашка-то уже какой вымахал, скоро, глядишь, и женится!
- Да, что ты, что ты, где уже мне? Видно уж не отпустит меня болезня-то, здорово нынче скрутила.
- Ну, что ты раньше времени-то себя хоронишь? – уже нервничал Володя. А сам все же в душе и, действительно, не надеялся на то, что мать на этот раз выздоровеет – ослабла сильно. Хотя еще строил какие-никакие надежды на ее выздоровление.
- Раньше, не раньше, Володюшко, а ты бы все же свозил меня в деревню-то. Вся душа изнылась, изболелась по родным-то местам. Хоть бы одним глазком взглянуть на свой домик, как он там, поди уж совсем развалился. Съезжу, погляжу, да и помирать спокойно можно. Вот и во сне мне все снится деревня-то моя. Иду я будто по ней, по обе стороны все дома, да такие справные, а я все свой дом отыскать хочу. Иду, все иду. А его все не видно. Наконец, дошла. Вхожу в дом, а вместо него вдруг какая-то пустота получилась. Я оглядываюсь вокруг, а дома-то моего нет, стою как посреди пустого поля. Я села и реву, реву. Так вдруг жалко стало, что дома моего уже нет… Проснулась, а на душе до того тяжело, будто камень пудовый на грудь положили.
- Подожди немножко, мам. Вот скоро у меня отпуск, тогда и съездим все вместе с Тоней, Сашкой на твою родину.
- Почему ж на мою-то? И на твою тоже! Ведь ты-то тоже там народился. Ой, помню, как тебя прямо в поле родила, – вдалась в воспоминания Клавдия Егоровна, - домой в подоле принесла. Все боялась, что застужу тебя, осень ведь уже была. Обмотала тогда я тебя в кой-какую одежонку, с себя сняла, да и домой бежать скорее. А на следующий день опять в поле. Это сейчас с дитями-то сидят по три года, нянчат, да нежат их. Раньше нам некогда было рассиживаться, в поле-то некому работать, а хлебушко убирать нужно. Раньше ведь мы серпом жали… Это сейчас комбайнами проехали и мигом поле убрано. А тут за каждым колоском нужно было наклониться. И ведь все поля вручную убирали дочиста, ни одного колоска не оставляли после себя, а сейчас даже комбайнами не так чисто убирают, может, просто обленились?..
Володя слышал все это, буквально, сотню раз, но каждый все слушал и слушал мать. Он всегда думал в такие моменты о терпении и трудолюбии таких женщин, как его мать. А сколько их тогда на Руси было?!
- Раньше ведь с вами, с дитями-то и сидеть-то некогда было, - продолжала мать свои воспоминания, - все на работе, да на работе. То в поле, то на сенокосе, целый год все какая-то работа была. Всю жизнь трудились от зари и до зари, а что заработали? – только палочки – трудодни, да вот все руки повыдергивали таким трудом, то и сейчас ломит спасу нет. Когда уж с вами водиться-то? Наймешь вот какую-нибудь пестунью – соседскую девчонку и все. Вот и сидела она целыми днями с ребятятами, а мы все на работе.
- А когда Колюшка появился, - продолжала мать, - ты уже росленький был и сам водился над ним. Так друг над дружкой и выводились, а ведь вас у меня четверо!..
И, действительно, - снова и снова размышлял Владимир, - как хватало сил этой хрупкой женщине, которая одна, в войну смогла воспитать и выучить четверых детей, отец наш еще погиб в сорок первом.
Мать на работу, а мы сидим, как птенцы с открытыми ртами, и все ждем ее с работы, когда она придет и нас чем-нибудь накормит. А что она могла тогда приготовить, если дома хоть шаром покати, если только что похлебку из сушеной крапивы да горсткой муки. Или «мешанку» сделает, а из чего она тогда готовилась, мне уже и не вспомнить. Просто царским блюдом для нас была тогда картошка, причем в любом виде, ну а уж если тушеная, тут и слов нет! Радовались, как медовому прянику. Но такие кушанья были у нас редкостью. Труднее всех приходилось зимой, поэтому мы с таким нетерпением всегда ждали весны, а там уж до лета и рукой подать. А уж летом нас кормил огород. Прямо с грядки ели мы и огурцы, и репу, и морковь, оботрешь их лопухом и ешь, и ничего. Как-то не болели. Это сейчас мы боимся всякого микроба, все моем, да трем.
Ну и, конечно же, настоящим кормильцем был для нас лес-батюшка, что ягоды, что грибы, все это уже лежало на нас. Мать с утра в поле, а мы, кто постарше в лес, заготовляли впрок, да и так ели, а то на базар сносили – продавали, а на эти деньги мать могла купить хоть немного муки.
Помню, как играя, мы «пекли» для себя пирожки из ягод. Заворачивали их в лист подорожника и ели… Вот и все кулинарное искусство. Сейчас, наверное, бы мне такое и не съесть… Бывали и такие дни, когда в доме совсем нечего было поесть.
Как-то раз вечером пришла мать с фермы уставшая. А мы сидим на печке, греемся, все же зима была и избу здорово за день выдувало, а печка как-никак долго в себе тепло хранила. Вот так сидим и ждем ее с работы. Она только в дом вошла, мы сразу же все повыскакивали к ней с печки, окружили ее и голодными глазами смотрим на нее, вдруг мама что-то принесла сегодня, чтобы накормить нас. А она села на лавку у стола и заревела…
- Нечем мне вас кормить сегодня, нечем… - и еще сильнее заплакала. - Ох, наказание-то какое… А сама еще сильнее реветь…
Эта зима очень трудной выдалась, холодной была и очень голодной. Даже волки из леса в деревню пришли, видимо, и им там тоже не хватало пищи. Так они почти всех собак в деревне переели. Уцелели лишь самые сообразительные, которые при виде волков, мигом метались в подворотню и сидели там, не издав ни звука.
В этот вечер мы так и уснули голодные. Сон, конечно же, не шел, в животе бурчало, а кушать хотелось страсть как… Мать в такие голодные дни только одно предупреждала нас, чтобы мы воды поменьше пили, иначе животы раздует.
Наутро, когда мать снова ушла на ферму, мы, ребята, посовещавшись между собой, решили, что пойдем в соседнюю деревню попросить какой-нибудь еды – сами кушать очень хотели, да и мать голодная тоже. Она, милая, все, что было все нам скармливала. А сама частенько так и ложилась голодной спать. И пошли мы все вчетвером в соседнюю деревню и Мишку с собой прихватили, хотя ему был-то всего третий годок. Уж больно он жалостливо ныл, и потому мы решили, что с ним нам больше подадут. А что нам могли дать в соседней деревне, когда кругом голод, у них и у самих-то пузо голо, но все же кой-чего мы насобирали.
Пришли домой радостные, разложили всю свою «добычу» на стол и стали мать дожидаться. Вот, мы думали, как она обрадуется, что сегодня будет что покушать. Еле дождались, сил не хватало удержаться от соблазна, чтобы что-нибудь не съесть. Правда, Мишке дали кусочек хлеба, сил больше не было слушать его вопли. Дождались, пришла с работы мать, а мы все сидим за столом и молчим. Пусть, думаем, мать заметит, что сегодня стол не пустой.
А она когда увидела «яства» на столе, сразу же к нам с вопросом:
- Откуда вы это все взяли? – только и спросила она.
Ну, мы ей и поведали, да с такой гордостью, как мы сходили в соседнюю деревню. Расхваливали себя какие мы находчивые, да ловкие. А мать вместо того, чтобы порадоваться нашей добыче и поблагодарить нас за это, так отлупезила нас, приговаривая: «Не сметь этого больше делать, не сметь! Мы не нищие, не нищие мы!»
А сама в слезы, а вместе с ней и мы… Торжествовал лишь один Мишка, он в это время пока мать нас мутузила, аппетитно уплетал под столом надаренное. За это ему, конечно, тоже досталось, ведь все же хотят есть, не только он один. Мишка обиженно сопел в углу, а мы все вместе доедали оставшееся. Но все же в этот вечер мы легли спать не голодные.
На следующий день мать пошла в соседнее село и устроилась там еще и на работу санитаркой в местную больницу. Ох, и тяжело же ей было тогда – днем в колхозе, вечером в больнице прибиралась и ухаживала за больными. Правда, мы ее очень жалели и помогали всем, чем могли по дому. Все наше неказистое хозяйство было на нас: печку истопить, воды наносить, полы помыть, а иногда даже и что-нибудь приготовить. Мама научила немножко этому Варюху, ей все же уже было восемь лет, да она самая старшая из нас была.
Когда мать устроилась работать в больницу, жить стало гораздо легче. С больничного стола и нам кое-что перепадало. Не все больные доедали и мама все остатки пищи аккуратно складывала в банки и несла домой. Тут и каша была, и суп, а иногда и доставался хлеб, пусть даже и надкушенный. Зато настоящий, душистый из муки, а не такой, какой мать пекла вперемешку с травой.
До сих пор все это вспоминать очень больно, каждый раз комок к горлу подступает. И до сих пор никак не укладывается в голове, как мы тогда выжили в такое сложное для страны время.

Земляки

Мама не успела дожить до моего отпуска. Слишком долго пришлось его ждать, то напарник заболел, то что-нибудь поломалось, то в командировку съездить некому…
И вот сейчас я с глубоким чувством вины ехал в мамину деревню и на свою малую родину.
Автобус лихорадило, когда он проезжал по выбоинам и колдобинам проселочной дороги.
- Вот уж, действительно, верно, - думал я снова, - что в России две беды – дороги и дураки. На счет дураков, конечно, частенько приходилось сомневаться, а вот о дорогах, увы, нет.
Автобус – маленький ПАЗик, снова тряхнуло так, что он на мгновение, вместе с пассажирами как бы завис в воздухе. При этом, сидящие в автобусе, от толчка, как будто по команде, все дружно привстали. А кто не успел, тот сейчас смачно чертыхался после совершения «мягкой посадки».
- Тебе только молоко возить!.., - съязвила одна из пассажирок в адрес водителя, - вот уж сразу бы из города вместо молока масло привез!
- Я что виноват, что ли, если дорога такая?! – защищался водитель, не нравится – пешком ходите.
- Ладно, Федя, ехай, давай, ехай! Но все ж можно бы и потише, чай не дрова везешь, а ценный груз! Правильно я говорю? – сострил один из пассажиров, подмигнув дородной молодухе.
- Если ты Натаху растрясешь, кто ж завтра буренок доить будет? – продолжал он острить, и довольный своей шуткой захохотал, толкнув соседа в бок.
Наполненный до отказа автобус, подхватил его лихую шутку, похихикал вместе с остряком и через мгновение опять каждый погрузился в свои думы.
- Не сыпь мне соль на рану.., - вдруг затянул где-то заднем сидении подвыпивший плешатый мужичонка.
- Чего орешь-то, черт окаянный? – приструнила его, видимо, жена. - Я тебе щас насыплю соли на все твои раны… Уууу, налакался опять. Кому чего, а вшивому до бани – одно на уме – где бы нахлебаться, - заключила она недовольно.
- А что? На свои пью, на свои кровные! Никому не должен! Что не имею права, что ли? А, может, у меня сегодня горе, поминки справляю по своему кабанчику., - оправдывался он, еле выговаривая слова. – Продал кабанчика и все… А ведь совсем недавно живой был, а мы его раз… и на мясо…
- Я щас тебе твои поминки устрою! – зыкнула на него жена. – У Ирод, от народу ведь стыдно за тебя…
- Ну ладно, Нин, ладно. Пошутил ведь я. Молчу, молчу – характер слабый, - успокаивал он разгневанную жену, предвидя дальнейшие последствия, если не угомонится, по приезду домой.
- Вот и молчи, Иуда!
- Вот такие мои земляки, - думал я. – А вот у этого Иудушки, наверняка, руки золотые. Все может и пахать, и сеять, и дом построить. Только вот сейчас не знает куда свои руки приложить. От колхозов сейчас лишь одно название осталось. Безработные в деревне! Смешно даже! Сколько земли пропадает? И это в нашей-то стране - кипучей, могучей, никем непобедимой… Вот и осталась у колхозников одна лишь надежда на свое хозяйство – иначе не выжить. Работы в колхозе нет, все фермы развалились, а скот сдали на мясо. Поля зарастают дерниной, пашется совсем немного колхозной земли – невыгодно стало за копейки продавать зерно. Вот и живут, точнее сказать выживают колхозники, благодаря своим личным хозяйствам, как еще умудряются? Видно терпелив русский мужик. Но все же до поры до времени – а тогда уж лучше не тронь, не то раззудись рука, размахнись плечо! А тут уж лучше не лезь – все сомнет на своем пути…
- Федя, сынок, остановико, остановико, милай, - запричитала сухонькая старушка, но еще довольно бойкая.
- Что, Анисья, приторопило? – бесновался все тот же шутник.
- Ой, шут ты гороховый! – пыталась приструнить его бабуля, да куда там.
- Смотри ладом, не заблудись! – кричал он ей вслед, провожая ее взглядом через окно, когда та торопливо побежала в близлежащие придорожные заросли.
Мужчины сразу загоготали, засуетились и, воспользовавшись временной остановкой, тоже дружно потянулись к выходу на перекур.
- Пойдем, отравимся, - сострил один из них, показывая мне на сигареты.
- Нет, спасибо. Я не курю!
- А, ну, ну… Кто не курит и не пьет - тот здоровеньким помрет! – снова заржал тот остряк, продвигаясь к выходу.
Анисья благополучно вернулась из придорожных зарослей и все пассажиры снова заняли свои места.
Автобус снова лихорадило на ухабах. А я вновь окунулся в воспоминанья прошлых лет. Я ехал к себе домой, где я когда-то жил, я ехал к себе в деревню, где прошли мои детство и юность.
Дорога была дальняя и за это время чего я только не передумал… Память будоражили картинки из моего детства, и с горькой иронией я вспомнил себя голопузым босоногим сорванцом в штанах на одной лямке через плечо. Припомнил и то, как я однажды повис на этой самой лямке. Перелезая через забор, спешно улепетывая из огорода бабки Матрены. Ох, и радовалась тогда бабка, что воришка сам поймался, когда увидела меня висевшем на заборе за лямку. Я только болтал ногами, а слезть никак не получалось. А мне тогда порядком досталось от матери: «Не твое – не трогай!», - приговаривала она тогда, а сама лупезила меня, что есть силы по голой заднице. Частенько тогда мы штурмовали яблони бабки Матрены с соседской ребятней, потому что во всей деревне не было таких вкусных яблок, как у нее.
- К дочерЕ ездила,- прервал мои воспоминания разговор каких-то двух пожилых женщин за спиной. И я стал невольным слушателем.
- Все к себе зовет, так я рази поеду?! Неужели я свою избу оставлю?! Ведь мы с ней ромно самые близкие сучества. Что она без меня ни куды, то и я. Вот и щас приеду, и снова увижу, что наскучалась она без меня, ждет, когда я ее обогрею, - рассказывала она землячке.
- Съездила, нагляделась на свово зятька – аглоголика! Господи, как только таких земля-то носит? А ведь говорила я своей девке-то, не дури, не езди, живи дома, здесь у нас мало что ли женихов-то? Ан, нет, башку загнула – в хоруд ей захотелось, хородских женихов подавай. Да чем хородские-то парни баще? Что у нас в деревне мотовилы ходят шатаюся, что тамака, такие же пьянчуги. Только то, что лишь форсу больше.
- И не говори!.., - поддакивала ей соседка.
- Жаль девку-то, а куды ей тапереча? Дитят нажили, куды их девать-то?! Ведь не лапоть – не выкинешь! От и живет мается со своим Иродом…
- Эдак, эдак! – соглашалась с ней собеседница.
- Дак я и сама-то не знаю как дальше жить. Вроде и избу свою оставить жалко, ведь все своим горбом нажито! Да вот могутенья-то уже совсем не стало, силы уже не те – еле управляюсь с хозяйством-то. Да и к дочере ехать-то нисколько не охота… Внуков только жаль. Так бы там помогла им там чем могу…
- Ну да ишо ни че, как-нибудь попотянешь! – воодушевляла ее соседка.

Приехал я на родину

Наконец, автобус зафырчал и остановился.
- Ну что, бабоньки – красавицы, приехали! – опять сморозил остряк, продвигаясь к выходу.
- А что, и красавицы! – огрызнулась беззубая бабуля. – Это мы сейчас такие постные, а раньше-то я тоже личевая была!
- Красивая на лицо, видимо, так понимать ее! – подумал я.
Я тоже вместе со всеми стал продвигаться к выходу. Все высадились у местного клуба и вереницами потянулись до своих домов. А мне надо было еще шагать и шагать до своей деревни через поле километров пять.
Шел я по знакомой и в тоже время уже давно нехоженой дороге. По обе стороны поля простирался задумчивый лес, тот самый, в который мы ходили когда-то за грибами и ягодами. Лес стоял сиротливо насупившись, похоже, грибники и ягодники здесь стали редкие гости и лес заскучал… Все так же перешептывались меж собой белоствольные березки – красавицы, наверное, делились меж собой последними новостями. А над полем, как и раньше мелькали то тут, то там стрижи, показывая свои высший пилотаж. И сквозь рожь так же выглядывали голубоглазые васильки (лоскутники – так их называли раньше в народе).
Ну, вот и моя деревня! Точнее все, что осталось от нее. По обе стороны улицы тянулись еще кой-где сохранившиеся скособоченные дома. А местами уже вместо домов уже красовались заросшие травой ямы. На некоторых дома уже обвалилась крыша и печные трубы торчали изнутри, как памятники умершим деревням. В некоторых домах уже не было даже рам и они печально смотрели темными пустыми глазницами окон на мир. Но все же три избы в деревне еще стояли крепко и дышали обычной деревенской жизнью. Под окнами бегали куры, рядом на привязи паслись козы. Но я прошел мимо этих домов, почему-то сегодня ни с кем не хотелось разговаривать и не хотелось лишних вопросов. Да и к тому же мне нужно было успеть на обратный автобус, останавливаться на ночлег у кого-то, не входило в мои планы.
Наконец-то, я добрался до самой окраины деревни. Вот и он, мой дом! Хотя это уже было лишь упоминание о то красивом доме, в котором мы жили всей семьей. Ограда провалилась, вместо окон зияли дыры, видно кто-то прибрал рамы для своей надобности. В груди щемило так, что дышать было трудно. Какое-то чувство утраты чего-то самого дорогого сжимало сердце, и оно билось, как перед забегом на длинную дистанцию. Я вошел в дом, двери радостно всхлипнули, как бы от долгожданного ожидания своего родного человека. А внутри пахло сыростью и мрачным, тяжелым запахом нежилого дома. Половицы скрипели давно забытый мной мотив. Я присел на лавку в углу избы и стал просто осматриваться по сторонам, вспоминая при этом нашу былую жизнь в этом доме. Посредине избы все так же торжественно стояла русская печка – наша незаменимая кормилица и обогреватель в тяжелые суровые зимы. Как тесно и мало места сейчас казалось мне в этой избе после моей благоустроенной трехкомнатной квартиры в городе. Как мы тут жили впятером в то время? Всего-то одна комната в избе, да кухня за перегородкой. С трудом представлялось, как мы вообще тут жили. Никаких тебе удобств, вода под горой, которую каждый день приходилось носить на коромысле в ведрах. Но ведь жили и были счастливы тогда! «Ванна», то есть банька была в огороде, а все остальные удобства – на улице. Сколько я просидел так - не знаю. Воспоминания обгоняли одно другое, все здесь напоминало о том далеком детстве. И этот крюк в потолке, через который вешалась слега (жердь), а на нем качалась люлька. Глядя на него, вспомнилось, как мы однажды укачивали Мишку в этой люльке, а он никак не хотел засыпать и все ревел. Мы все качали и качали его и все сильнее и сильнее. Да так, что в итоге люлька перевернулась, и Мишка оказался на полу. Тогда, просто каким-то чудом он остался жив. Но мы тогда очень перепугались за него, а больше за то, что нам за это, ой, как достанется от матери.
А вот и божница, за нее тогда мать прятала все ценные бумаги и деньги, наверное, считала, что рядом с ликом Бога они будут сохраннее. А вот и метки на дверном косяке остались теми же, только со временем потемнели – наши показатели роста.
Я посмотрел на часы, пора возвращаться, через два часа автобус, а ведь мне еще нужно протопать обратно пять километров. Так хотелось хоть что-то взять на память из дома, потому что чувствовал, что вряд ли еще когда-то появлюсь здесь. И я стал глазами шарить по всем уголкам избы, в надежде отыскать еще что-нибудь. Взгляд упал на божницу, я подошел к ней и заметил там чудом сохранившуюся маленькую иконку Николая Чудотворца. Я аккуратно положил ее в сумку, потом походил по избе, залез даже на полати, где мы когда-то спали всем гуртом. А там стоял тот самый незаменимый, наш любимый самовар, который мы когда-то растапливали шишками.
- Надо взять! - решил я, - это же настоящий раритет, и как он еще уцелел? Ничего, что металл на нем потемнел, дома начищу его, - решил я. И пусть стоит в квартире на кухне, как самая дорогая память о моей деревенской жизни и этом доме.
Пузатый самовар я с гордостью нес прямо в руках. Я вышел из дома и старался не оглядываться назад, от нахлынувших чувств и воспоминаний было так тяжело на душе, что хотелось уже поскорее приехать к себе домой.
Я возвращался из нашего деревенского дома с такой тоской, как будто навсегда прощался с чем-то самым близким и дорогим в моей жизни. Уходил с таким чувством, как будто бы я был в чем-то виноват перед своей деревней.
Обратно пошел через околицу. Здесь все так же шумели могучие тополя, шелестели листвой, как будто хотели рассказать мне о том, что здесь происходило в мое отсутствие. А когда-то мы здесь за тополями украдкой целовались с девчонками… Да, что вспоминать, сколько всего было, сколько воды утекло… Вот и тополя тоже постарели, как и все мы – кора огрубела и сморщилась, как морщины на старческом лице. Да ничто не вечно!..
Пройдя тополиный ряд, я зашагал побыстрее - боялся опоздать на автобус. Когда я уже подходил к клубу, ПАЗик уже снова поджидал своих пассажиров.
Я разместился на заднем сиденье, не хотел мешать никому со своим самоваром, да и, чтобы мне никто не мешал разобраться в своих мыслях.
Автобус постепенно наполнялся шумной толпой и вот мы снова едем… Снова мелькают убегающие сосны, провожая нас своими пушистыми зелеными раскидистыми лапами.
Все, я еду домой! - с радостью думал я, где меня ждет любимая семья. Я только сейчас по-настоящему ощутил и понял, как же они мне дороги, моя жена Тонечка и сын Сашка. Без них я просто никто!
- Домой, домой, скорее домой! - мысленно подгонял я автобус, который казалось не едет, а ползет, как черепаха.
Автобус снова качало из стороны в сторону, но я на это даже и не обращал внимания. Мне уже было все равно, лишь бы поскорее добраться до дома. Я возвращался домой с бесценным грузом - в память о своей малой родине и о своей молодости.











Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 60
© 08.01.2018 Елена Ершова
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161889

Метки: рассказ, В память о родине,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть












1