Подколесин.


ПРО СЕРЁЖУ И ЮЛЕНЬКУ. ПОДКОЛЕСИН.

Серёжа с Юленькой поженились не сразу. Они договорились, что свершится это не раньше, чем Серёжа окончит семинарию. К тому же, он решил рискнуть и поступил на дневное отделение. Конечно, можно было и на заочное, на чём настаивал, к примеру, духовник, ведавший об особенностях его семейного положения (достаточно зрелый возраст, отсутствие материальной поддержки и необходимость заботиться о больной матери) и потому не советовавший ему бросать работу. Тем более что и настоятель готов был предоставить молодому прихожанину необходимую характеристику и даже приглашал сменить место работы на более подходящую и весьма для него рекомендованную – не безвозмездно выполнять приходские послушания. Но пока прихожанин решил попробовать на дневном, понадеявшись на сбережения, что успел поднакопить за несколько лет самостоятельного труда, и на собственные целеустремлённость и бережливость.

Семинария располагалась в родном Серёжином городе. Но жить на первых порах приходилось не дома, что и предписано уставом закрытого учебного заведения. А Юленька, хоть и пыталась искать там встреч, но в этом необходимости не было, потому что видеться им вполне удавалось за пределами семинарской территории. Да и некоторые сокурсники Серёжи, подтрунивая над товарищем за неказистость и кажущуюся им странность его подружки, подчас даже напористо пытались приступать к нему с советами не связываться с ней вовсе. Оттого Серёже вскоре стала ненавистной жизнь в этих стенах и по этим сковывавшим и возмущавшим его порядкам. Ведь приходилось всё реже навещать больную мать, с которой он был связан обязательствами, из-за коих и в армию-то его не взяли – потому как уже много лет она состояла на инвалидности и считалась у него на иждивении. Почему и отношения у неё с сыном стремительно обострялись. И деньги, хоть и постепенно, но заметно убывали. К тому же ситуация усложнялась тем, что начальство склонялось призвать его к иподиаконскому послушанию, а это означало, что к начавшимся уже со второго года обучения и всё более напряжённо ощущавшимся трудностям не очень успевавшего семинариста могли прибавиться довольно тягостные обязанности: почти ежедневное участие в многочасовых архиерейских богослужениях, включая длительную к ним подготовку и уборку, что требовало бы немалого времени и что, соответственно, сказывалось бы на и так уже, мягко выражаясь, неспокойных отношениях с матерью. Да и на общении с Юленькой такое неудобство не могло не отразиться. И виной всему оказывались лишь выдающаяся внешность высокого статного красавца да подходящие для чтеца голосовые данные. И понятно, что такая перспектива его не устраивала. И он порядком приуныл. Но вдруг в одночасье всё изменилось. Его просто вызвали к ректору и как-то слишком даже элементарно перевели на заочное обучение. Причиной послужила беспокойная матушка. Она прямиком явилась к ректору и о чём-то с ним поговорила. Ректор созвонился с настоятелем, и вместе они каким-то образом согласовали это с епархиальным начальством. И вот Серёжа превращается в заочника и незатейливо становится послушником в родном приходе. Живёт он уже дома и появляется в семинарии лишь на время экзаменационных сессий. В результате все довольны. А Юленька и подавно.

На приходе за время отсутствия Серёжи появилась новая певчая. Девушка из церковной семьи. Отец, правда, ушёл – оттого или нет, но, в общем, это как-то увязалось с тем, что мама впоследствии стала монахиней. А девушка вдруг, а может, вовсе и не вдруг, но тоже захотела стать монахиней. И почти уже всё было к этому подготовлено... Нет, не то, о чём подумал бы, может быть, какой-нибудь опытный читатель-христианин пост-советской закалки! Тогда – ну скажем, в девяностые – такая подготовка для кого-то (чаще для особы, вышедшей на пенсию), казалось бы, могла исчерпываться чем-то вроде приобретения комплекта из подрясника, апостольника, чёток, клобука и мантии... Хотя, это, впрочем, о внешнем. Не станем обижать тогдашних (да и сегодняшних) тайных и явных подвижниц. Монашеских правил, послушаний, кучи приобретённых на этой ниве болезней да воза скорбей от деток и правнуков у них никто не отнимет. Да на таких наша церковь и держится! Теперь же «укомплектованность» совсем иная. Здесь, помимо родительского согласия, имелось и что посерьёзней. И не только то, что старец-де благословил... Конечно, благословил! Но здесь встал щемящий вопрос о призвании. И на него все давно уже дали последний и громкий ответ.

И вот наш Серёжа... Как только увидел... И что такого он мог в ней увидеть? Но стоило лишь увидеть, так сразу и пал... Нет, даже и не подумайте, будто что-то там было. Да и что особенного, что влюбился – в последний раз что-ли?! По крайней мере, точно, что не в первый... Особенно, когда воцерковлялся... Да на длинных-то и непонятных службах... Только в певчих и влюблялся! Но никто об этом даже не догадывался. Разве кто из тех певчих – такие глаза не пропустишь! Но дальше гляделок ничего не доходило. Со своими-то переживаниями Серёжа справлялся умело. Да и мама всегда зорко стояла на страже сыновних чувств. Когда же в его жизни появилась Юленька, то это и вовсе утратило смысл. В последний, помнится, раз даже рассказал обо всём Юленьке. Да впрочем, кажется, и всегда рассказывал. Казалось, что так честней. Да и рассказывал-то, сам над собой посмеиваясь. Юленька, впрочем, выслушивала спокойно. Кто знает – оно ей, может, и по нутру – такая прозрачность? Правда, здесь он готов был уступить отцу Евлампию. Тот о себе всё до капельки разбалтывает! Ну и ладно – два сапога пара. В искренность же слов своего друга Юленька верила всегда.

Но в этот раз было что-то из ряда вон. И почти накануне-то свадьбы! Впрочем, свадьба – громко сказано: назначили день росписи, уговорились посидеть по-тихому, даже Юленькины родственники ничего в толк не взяли. И вдруг влюбился. И в кого – в монашку! Эх, и помучался же тогда наш жених... На неделю хватило терзаний да смятений. Конечно, если это можно так назвать. С одной стороны, она, чужая вроде бы – добра ль, умна -- не важно. Здесь вот стоит, и никого, кроме неё, и нет. Взглянуть – нет сил. И стыдно, и так хочется. И после службы – до утра не видеть бы, не слышать никого. А утром всё по новой. Потом до вечерней. Он даже ночевать остался на приходе под благовидным предлогом, чтоб разглядеть. На стенде за притвором у дверей – фотография с архиерейской, с праздника. На фотографии на заднем плане – она. Полночи раздражённо разглядывал – далеко. На следующий день смотался домой за камерой. Тайком перефотографировал. И после ночью обрезал на компе, увеличивал – тщетно. Потом догадался пофоткать прихожан, а под шумок и её. С субботы же на воскресенье почти до утра смотрел на монитор, сравнивал с Юленькой. А под утро, спохватившись, начал лихорадочно печатать то, что обещал прихожанам... Это важно – между прихожанами и ей вручить. Не всё допечатал, уснул, проспал. Потом – такси на последние, опоздал на службу, на службе сказались бессонные ночи, ошибся раз, другой, нарвался на серьёзное замечание. Затем поклоны, как мальчишке. И вдруг истерика (всегда неожиданно: при всех, при младших алтарниках). Конечно, всё от помыслов. Вот тут-то, со слезами горечи, и замаячило с другой стороны: Юленька, мама. А с ними – спасательный круг:

«Зачем?  А как же... Что же я?!»

И, наконец, всё хорошенько обдумав, взвесив за и против, потихоньку начал успокаиваться. Но всё ж решил наведаться к духовнику. По пути заглянул по привычке в Юленькино гнёздышко. Дома её не оказалось, и он зачем-то, позабыв о конечном пункте, отправился на поиски невесты. Нашёл в Богословском институте. Она училась на вечернем. Да как училась-то? Осваивала богословскую мудрость, самозабвенно помогая каким-то батюшкам и матушкам решать какие-то проблемы, вроде и навязываемые ей из лучших побуждений благочестивейшей администрацией; да только и здесь вопрос, кто кому и что навязывал. Пожалуй, администрация скорее снисходила, нежели особенно нуждалась в суетливой помощи предприимчивой девушки, как будто бы и в самом деле обладавшей организаторскими способностями. Правда, в этот раз девушка со способностями не бегала, по обыкновению, по разным кабинетам да аудиториям, а чинно сидела в одной из них и добросовестно слушала лекцию.

Зайдя в аудиторию и присев поодаль, сзади Юленьки, Серёжа решил подождать окончания занятия. А Юленька, видимо, внимательно слушала и не почувствовала сверлящего взгляда, который из настойчивого всё более становился тревожным. И вновь оказалась виновата... злосчастная Юленькина шея. Причёска, прекрасные волосы, одежда, впрочем, могли претендовать на какую-то женственность, о которой Серёжа, пожалуй, и грезил. Но стоило подруге чуть в сторону метнуться головой, а локонам предательски сдвинуться, обнажив худую Юленькину шею, как Серёжа невольно поморщился. И, снова машинально очутившись в коридоре, он принялся ходить взад-вперёд. Потом, внезапно вспомнив, куда и зачем направлялся, он стремительно последовал к выходу.

По пути взволнованно соображал:

«Что же я, в самом деле! Хорошо, что она не заметила... – Перебив внезапно мысль, Серёжа судорожно ухмыльнулся, что-то припомнив, порывисто повернул голову, как бы от кого отворачиваясь, и оттого повернувшись резко всем корпусом, потом встал как вкопанный и заключил: – Ничего, кажется, не заметила... Никто ничего не заметил».

С минуту стоял, пытаясь сосредоточиться. Мешало припомнившееся. То, о чём неприятно было вспомнить. Что-то совсем свежее, не выболевшее. Всплыло в памяти вчерашнее происшествие. Серёжа невольно рукой закрыл глаза. Ему вновь стало стыдно: за истерику, за наваждение прошедшей недели, за глупое мальчишество. Мелькнуло, вспыхнуло и придавило щемящее чувство вины перед Юленькой. Но это и успокоило:

«Ну и ладно, и хорошо».

Вдруг представились какие-то песчаные берега. Сыпучие, плавучие, зловещие пески. И в их глубине постепенно исчезал, всё отдаляясь, проваливаясь и растворяясь, фантомный образ монахини. Он уже не казался таким милым. А мифический берег воображаемого моря – таким солнечным и безмятежным. И вся романтичность мысленного пейзажа рассеялась, как мираж, уступая место смертоносности заболоченной перспективы. Серёжа встрепенулся и даже вслух скаламбурил:

– Вот так за неловкостью ситуации оживает неброскость бытия.

Отогнав мысли, продолжил путь. Но, впрочем, не заметил, как пошёл не в ту сторону. А когда опомнился, пришлось-таки поплутать, чтобы выйти на нужную дорогу.

Отец Евлампий служил не в том приходе, в котором молился и теперь уже числился послушником Серёжа. И поэтому видеться с ним удавалось не так уж часто. В основном на буднях, во время или после вечернего богослужения. Молодой человек всегда дожидался окончания исповеди и последним подходил к батюшке. Впрочем, нередко сам же батюшка и подходил, и тогда они либо усаживались на лавочку в храме, либо, если позволяла погода, выходили на улицу и прогуливались по прихрамовой территории. Правда, это лишь в случае, когда у священника наблюдалось хорошее настроение. Ежели он выглядел усталым или раздражённым, то встреча ограничивалась коротким разговором, внешне похожим на обычную исповедь.

В этот же раз Серёжа оказался невольным свидетелем весьма неприглядной сцены, когда о. Евлампий с выпученными глазами достаточно долго, попеременно оправдываясь и нехотя успокаиваясь, поругивал какую-то пожилую служительницу, одной рукой потрясывая кадилом, а пальцем другой размашисто указывая то по сторонам, то на кадило, опасно маневрировавшее в сантиметре от колонны. Поодаль от панихидного столика, рядом с которым происходила неприятная сцена, стояли, понурив головы, люди. В храме было надымлено от кадильницы, пахло ладаном и лишь слышалось эхом раздающееся бубнение священника. Но что самое возмутительно интересное, так это то, что, с трудом закончив своё «наставление», о. Евлампий, с горящим воспалёнными глазами взором и показной сосредоточенностью, нарочито громким, некстати срывавшимся в невольные повизгивания голосом продолжил что-то чинно восклицать. При этом судорожно, порывистыми движениями принялся махать кадилом. Намётанным взглядом Серёжа смекнул:

«Панихида... Н-нет – отпевание... Заочное».

Закончив служить, о. Евлампий смущённо, с подчёркнутой вежливостью пропел оставшимся какое-то напутствие. И устало, потупив глаза, побрёл было к алтарю. Но тут же вернулся и порывисто обратился к хлопотавшей у столика служительнице. И с красным виноватым лицом с минуту извинялся перед обиженной бабушкой. Но смиренная бабушка, не выдержав подобного обращения, в свою очередь покраснела и тоже принялась извиняться. Обменявшись же напоследок волшебными «простите – простите», они раскланялись друг перед дружкой и метнулись каждый в свою сторону: бабушка чуть ли не плача от смущения, а батюшка даже слегка воодушевившись.

Увидев Серёжу, спросил:

– А! Привет! Ты на исповедь?

– Не знаю, – замялся молодой человек.

– Ладно. Подожди.

О. Евлампий, ускорив шаг, почти добежал до алтаря и, уткнувшись в алтарную дверь, скрылся. Далее из алтаря какое-то время доносились похлопывания дверцами шкафов. Потом всё замолкло, и на несколько минут в храме воцарилась тишина. Заглянул с улицы сторож, но, завидев Серёжу, привычно кивнул ему и снова вышел. Открылась боковая алтарная дверь и оттуда выглянул батюшка -- в подряснике, но уже без облачений. Заметив Серёжу, вдруг замер, как будто что-то припомнив, но, недолго подумав, засуетился, то исчезая, то вновь появляясь, и начал что-то издалека выкрикивать. Затем, раздражённо махнув рукой, быстро направился к молодому человеку. Подойдя поближе, уже спокойно, просительным тоном начал:

– Прости... Ты исповедоваться? Или просто... поговорить?

Серёже стало неловко оттого, что он оказался не вовремя. Но всё же он ответил достаточно уверенно:

– Хотелось поговорить. Но можно и после когда-нибудь.

– Хорошо. Ну и ладно. – О. Евлампий попытался улыбнуться.

Затем внимательно взглянул на парня:

– Что-то случилось?

– Да так... – Серёжа отвёл глаза в сторону.

Священник задумчиво посмотрел себе под ноги:

– Знаешь! – оживился батюшка. – А давай-ка, пошли ко мне. Я тебя чаем напою... Кстати, ты голоден, наверное! Я сейчас – к Тамаре Викторовне!

Батюшка снова засуетился.

– Сейчас я ей позвоню.

Он метнулся было к алтарю, но, спохватившись, торопливо начал копошиться в карманах подрясника. Достав мобильник, набрал кого-то. Приставив телефон к уху, через секунду заулыбался:

– Что вас так развеселило, Тамара Викторовна?.. Да, я тоже счастлив вас снова услышать. И не только услышать... Да всё уже... Скоро-скоро! Кстати, я не один... Вы не возражаете?.. Серёжа... Нет...

О. Евлампий выразительно взглянул на молодого человека:

– Без Юленьки... Хорошо... Спасибо... Мы уже едем.

Батюшка убрал телефон и продолжил, обращаясь к Серёже:

– Решено! Пойдём в гости.

– Да я не... – начал было смущаться Серёжа.

– Мы ненадолго, – перебил о. Евлампий. – Я тебя после на такси отправлю. Ты подожди немного, я переоденусь... Кстати, и поговорим.

О. Евлампий переоделся в мирскую одежду. Позвонив сторожу и предупредив его, что уходит, пригласил Серёжу идти:

– Тут неподалеку. Доедем на маршрутке. А машину оставлю, сэкономлю на стоянке.

Однако они довольно долго простояли на остановке, по пути до которой шли молча. Молчание нарушил батюшка, начав вдруг сокрушаться по поводу недавнего инцидента в храме:

– Вот как бывает. Заведёшься вдруг, и трудно остановиться. Потом весь день покоя нет. Как за рулём, когда нарушишь правила.

Потом начал оправдываться:

– Попросил бабушку последить, чтобы люди не лезли под кадило... Проход узкий... Но все почему-то так и норовят именно там проскочить. Каждый раз, кого-нибудь да зацепишь. То уголь на пол высыпится... Однажды ребёнка ошпарил... Так неудобно! Ну да ладно. Сделанного не исправишь. Надо себя держать в руках.

Серёжа слушал. А о. Евлампий, помолчав, внезапно спросил:

– Ну, говори. С чем пожаловал?

На остановке попутчики оказались одни. Уже смеркалось. Последнее тепло сентябрьских дней по вечерам уже заметно уступало воцарявшемуся осеннему холоду. И, неожиданно для себя, Серёжа спокойно всё выложил. Он утомился за день. И даже как-то вдруг бессмысленной и глупой ему в этот час показалась вся эта история про влюбленность в монахиню. И уже не было ни стыдно, ни тревожно. Какая-то опустошённость, и только. Мысли более не путались по поводу недавней горечи из-за Юленькиной шеи и неминуемой близости поруганной, запятнанной свадьбы. А всё чаще концентрировались на том, что уже поздно, и пора бы домой, и мама там, должно быть, переживает, а завтра на службу, и к учёбе в семинарии ничего не подготовлено, и вообще... Но рассказал довольно подробно. Батюшка же выслушал всё серьёзно.

И снова повисло молчание. А маршрутка не ехала и не ехала. И тут о. Евлампий, звонко прищёлкнув языком, ехидненько так заулыбался.

– Эх, Серёжа! – начал он, мечтательно поглядывая на небо. – Я, помнится, тоже влюблялся в певчих. Как-то, уже священником, рассказывал отцу Нафанаилу о чувствах, некогда воспылавших во мне к его тогдашней регентше. А он возьми да и скажи: дурак, говорит... Такой бы кадр был!

О. Евлампий сжал руку в кулак, большим пальцем изобразил ответ духовника и стал было развивать народившуюся тему:

– Сразу б можно было ставить настоятелем на приличный сельский приход. Жена – и хор, и регент в одном лице.

Тут у Серёжи загудело в кармане рубашки и засверкало сквозь ткань синими огоньками. Гудело и сверкало столь настойчиво, что пришлось-таки расстегнуть пуговицу на кармане. Молодой человек достал телефон. Не нужно было и гадать, кто звонил. Но Серёжа даже испытал лёгкость от того, что звонила не Юленька. И чувство предвкушения выхода из подвешенного состояния придало ему сил. Он уже определённо знал, чем закончится этот вечер. И не нужно будет зачем-то ехать в какие-то гости. Взглянув вопросительно на священника, он, впрочем, машинально нажал на кнопку вызова. Священник снисходительно кивнул, и Серёжа приставил телефон к уху:

– Да, мама... Стою на остановке... Скоро приеду.

– Ты только матери ничего не рассказывай, – серьёзно промолвил о. Евлампий. – И Юленьке тоже... Или успел уже?

– Нет.

– Ну и ладно.

Из-за поворота показалась маршрутка. О. Евлампий, вдруг что-то припомнив, настойчиво и наскоро принялся говорить:

– С монахинями не связывайся. Привыкай лучше к Юленькиной шее... Прости, шучу... Твоя маршрутка?

– Она пока ещё не монахиня... Да, моя...

Автомобиль остановился, и Серёжа торопливо сложил руки под благословение. Священник, благословив молодого человека, напоследок скороговоркой процедил с усмешкой:

– Прости, но монашество для некоторых православных женщин – почти диагноз...

Автоматическая дверь открылась, и Серёжа, втиснувшись в переполненный салон маршрутки, успел выкрикнуть последнее «простите».

– Пока! – сказал о. Евлампий, приветливо помахав вдогонку рукой.

Затем ухмыльнулся и произнёс:

– Хм, Подколесин!

Дома Серёжа встретился с Юленькой. Она пришла незадолго перед его приходом и ждала его. Поэтому и мама, услышав, что он пришёл, не вышла, а продолжала в своей комнате смотреть телевизор.

Юленька была в той одежде, в какой Серёжа видел её сегодня в институте. Однако почему-то она не сняла с головы платка, который оказался повязанным на ней точно так же, как в тот день, когда они познакомились.

Девушка сидела за столом в комнате, смежной с Серёжиной. Увидев вошедшего друга, она тотчас встала, как будто встрепенувшись, и, удивлённо взглянув на Серёжу, инстинктивно вскинула руку, как делала почти всегда, когда на улице, перед свиданием или при неожиданной встрече, впервые замечала издалека его приближение. Это был один из сугубо её жестов. И хоть ничего похожего Серёжа до знакомства с Юленькой ни у кого не наблюдал, но тем не менее всякий раз невольно ловил себя на мысли, пробуждавшей воспоминание о чём-то виденном когда-то, где-то, может быть, по телевизору или во сне, иль явно пережитом, но забытом. А от ощущения какой-то правильной уместности и значимости такого и подобных ему жестов всегда становилось уютней.

Юленька, видимо, задремала и поэтому так удивилась, когда вошёл Серёжа. Но ей ли, а не Серёже, стоило удивляться? Однако он не удивился ставшему столь привычным за годы их дружбы обстоятельству. Ведь они давно уже перестали договариваться о встречах. Потому что и так встречались постоянно, повсеместно, даже на улице, и вроде бы совсем неожиданно, но только встречи эти неожиданными им вовсе не казались.

Поприветствовав Серёжу, Юленька небрежно обмолвилась:

– А я видела тебя сегодня. И думала, что ты меня подождёшь.

– Когда ты меня видела? – с недоумением спросил Серёжа.

– В институте. Я видела как ты выходил из аудитории. Но, когда я вышла, тебя уже не было.

Немного помолчав, Юленька продолжила:

– Ты, наверное, заходил по какому-то делу?

Серёжа нахмурился от неожиданного вопроса, но тотчас ответил:

– Да нет... Так... Мимо проходил. Зашёл было к тебе... Впрочем, торопился. Да и тебя не хотел беспокоить. Я думал, что ты меня не заметила.

Он подошёл к подруге. Обняв её, почувствовал приятный запах уличной свежести, исходивший от её платка. Затем улыбнулся, обрадовавшись возможности перевести тему разговора. Но только захотел сказать, как девушка, прильнув к нему, заговорила сама:

– А я подумала, что, может быть, ты меня искал...

Вдруг сделала глубокий вдох носом и, крепче прижавшись к другу, ласково продолжила:

– От тебя пахнет улицей. Так приятно.

Серёжа даже не успел удивиться. Бережно погладив подругу руками поверх платка, по плечам, по спине, он осторожно высвободил её тельце из объятий и, продолжая поглаживать ей предплечья, затем локти, ласково взял её за руки и сделал шаг назад. Он посмотрел на её разрумянившееся лицо, обрамлённое невольно выпущенными из-под ослабившихся краёв платка локонами. На то, каким искренним счастьем лучились её широко раскрытые глаза. И вдруг произнёс:

– Я тебя люблю.

В ответ Юленька порывисто обняла Серёжу за талию и ткнулась лицом в его грудь. Серёжа снова крепко сомкнул объятия. Молчание нарушила Юленька. Неровным голосом, как бы задыхаясь, она словно выдохнула:

– Ты говоришь мне это второй раз.

– Да? – Серёжа голосом изобразил удивлённый тон.

– А когда же – в первый?

– Когда делал мне предложение.

Молодой человек, вдруг выбравшись из объятий, взял девушку за руку и увлёк ее на диван. Они присели, и Серёжа, приобняв Юленьку за плечи, виноватым тоном, но оживлённо заговорил:

– Да! Да! Это когда я не смог тебя поцеловать... Я хотел, хотел... Но, понимаешь... Я... никогда ещё никого не целовал. Только бабушку. И я...

– Ты, – перебила Юленька, – пообещал мне, что поцелуешь, когда поженимся.

– Да, – в бессилии выдохнул Серёжа.

Затем, как бы собравшись с силами и сделав серьёзный вид, он поднял кверху палец и пафосно воскликнул:

– И я теперь должен сдержать своё обещание!

Потом сник и, виновато озираясь, прогундосил:

– Но мне так хочется нарушить...

– А мне, – игриво поддержала Юленька интонацию друга, – так хочется тебе это позволить...

– Да? – перебил в свою очередь друг. – Правда? И что же нам теперь делать?

И Серёжа шутливо поглядел на Юленьку страшным и страстным взглядом. Юленька отпрянула. Смеясь, вскочила на ноги. Отбежала немного к углу комнаты. И оттуда, сделав уже нарочито серьёзное лицо, тоже пафосно ответила, так же, как и Серёжа недавно, подняв над головой палец:

– Что делать? Поскорее жениться! Вот что делать!

Закончив фразу, девушка указада пальцем на молодого человека.

– Ну что ж? – тут же ответил тот. – Жениться так жениться!






Рейтинг работы: 10
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 4
Количество просмотров: 64
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161717

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Стейнар       10.04.2018   02:00:28
Отзыв:   положительный
грустно было читать твой рассказ.

попытка ночной философии.
если рядом именно твой человек, то и в голову не придёт всерьёз хотеть других.
ясно, что гарантий с этими другими нет.
но натыкаешься на что-то особенное и именно в этот миг живёшь по-настоящему.
словно свежий ветер в парус.

увы, 99% людей выбирают удобство.
не сворачивая с накатанного. довольствуясь малым.

удел каждого - из праха во прах.
но если в промежутке добровольно делать прахом свои мечты...
вероятно, это жертва-добродетель или страх. но не более того.

в качестве иллюстрации:
Sahalé - Tortuous Maze
https://www.youtube.com/watch?v=3rdN8bhRFTw
Эдуард Поздышев       10.04.2018   06:46:32

Влюблённость - это одно. Любовь - совершенно иное. То, чему надо учиться, жертвуя подчас сладеньким. Спасибо, что осилил рассказ.
Эдуард Струсберг       24.01.2018   00:09:30
Отзыв:   положительный
С большим интересом прочитал Ваш увлекательной рассказ о любви, Эдуард.
Спасибо Вам большое!
С уважением,
Эдуард Поздышев       24.01.2018   00:21:25

Благодарю, Эдуард, за отклик!
С поклоном и уважением!

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1