Про Алёнку и Евлампия


ПРО АЛЁНКУ И ЕВЛАМПИЯ

***

Молодому грузчику Евлампию стало одиноко. И он попросил матушку Игнатию, продававшую церковную утварь в магазине, где он работал, познакомить его с какой-нибудь хорошей девушкой. Матушка ничего не обещала. Ей, почему-то, не понравилась эта идея. Но на следующий день, вместо неё, в магазине появилась Алёнка. Она так похожа была на ту Алёнку с шоколадки, что в платочке и со светлыми глазами. И на какое-то время девушка стала отвечать за матушкин закуток.

Был октябрь, и вечера стояли тёмные. Евлампий провожал Алёнку до дома и всегда о чём-то рассказывал. Алёнка же всё молчала, и молодому грузчику казалось в такие минуты, что её уже рядом нет. И тогда он спрашивал:

– Ты здесь?

– Здесь.

– А почему молчишь?

– Я слушаю.

Алёнка всегда говорила немного. Но каждое её слово Евлампий запоминал надолго.

***

Через несколько дней после знакомства Алёнка вдруг сказала, что всё поняла. И Евлампий испугался. Он перестал выходить к Алёнке в зал. А когда проходил мимо, то чувствовал её мысли. И даже в подвале, и в подсобках, они преследовали его. И он старался заглушать их магнитофонными кассетами с записями песен про разлуки и разведённые мосты.

***

Потом в магазине снова появилась матушка Игнатия. И Евлампий вновь стал разговаривать с Алёнкой.

***

Евлампий и Алёнка гуляли по лесу. Молодой человек рассказывал девушке о том, как в детстве его мама часто приводила в лес.

– Какой ты счастливый, – задумчиво сказала Алёнка, – и какие счастливые дети, родители которых любят природу и прививают им эту любовь.

– Да, – едва смог произнести Евлампий, охваченный тёплым чувством от только что сказанного.

***

Как-то зимой, в канун нового года, Евлампий согласился помочь Алёнке перевезти на санках столик для утвари из церквушки, расположенной в лесу, в один магазинчик, в котором Алёнка собиралась поработать. Был тридцатиградусный мороз, и ярко светило солнце. Евлампий деловито шёл впереди, таща за собой нагруженные санки, а девушка в задумчивости следовала за ним.

Молодой человек молчал и слушал Алёнкины мысли. Вдруг он произнёс:

– Я должен прочитать две важные книги. Это очень серьёзные книги, и пока я их не прочитаю, то не успокоюсь. Я многого не пойму в жизни, пока их не прочитаю.

– А как долго ты будешь их читать?

– Мне нужно время.

Потом до вечера Евлампий катал Алёнку на санках по лесу, по замёрзшей речке, по холмам.

И Алёнка не пошла работать в тот магазинчик.

***

Наступило лето, самое раннее, самое свежее. И Евлампий с Алёнкой пошли в лес слушать соловьёв. Молодой человек прихватил на прогулку томик Бунина. Они уселись на полянке между берёзками на брёвнышке. Евлампий прочёл Алёнке «Русю» и «Чистый понедельник». Алёнка слушала молча, и, прочтя последнюю страницу, друг взял её за руку. Они слушали пение птиц в лесной чаще, шелест листьев и биение своих сердец.

И в тот день первый раз за два года знакомства гуляли они по лесу под ручку.

***

В один из жарких июльских дней Евлампий и Алёнка утомились от лесной прогулки и увалились на траву. Евлампий достал из сумки "Мастер и Маргарита" и прочёл Алёнке три первых главы. Потом Алёнка приблизилась к лицу Евлампия своим лицом. Она просто долго-долго и ласково посмотрела в его глаза своими глазами девочки с шоколадки. И он тогда в первый раз её обнял.

Потом до самого вечера Евлампий нёс какую-то чепуху и никак не мог остановиться. Перед прощанием же сказал, что ему нравятся её ноги. Алёнка оскорбилась. И Евлампий потом – целый год извинялся.

***

Евлампию приснился сон. Он был на войне. А где-то за лесом была Алёнка. Он отпросился, чтобы встретиться с ней. Он бежал, торопился вернуться. И вот, на опушке он заметил мальчика лет семи и почувствовал присутствие Алёнки. Но увидел он её лишь мельком и уже тогда, когда нужно было возвращаться. Он посмотрел на Алёнку и мысленно произнес: «Это наш сын. Ты сбережёшь его.»

Евлампий проснулся и вышел на улицу. Он знал, что скоро встретится с подругой и расскажет ей всё, что между ними случилось.

***

С полчаса уже стоял Евлампий на лесной тропинке ранней весной, бережно обняв Алёнку и уткнувшись лицом в её шапку. Алёнкина шубка была мокрая от моросящих дождиков. Наконец, он приподнял голову и взглянул в лицо подруги. Уже неделю он настойчиво готовил себя к тому, как прикоснётся к её губам своими губами. И это должно будет стать для него первым поцелуем в те единственные уста той одной-единственной, которая останется с ним навсегда и которую уже он никуда от себя не отпустит. Он смотрел в её до боли знакомые глаза, к которым привык. Он вспоминал её нехитрые слова и помнил наизусть все лучшие её фразы. Он из тысячи почерков узнал бы её, неповторимый, который перед глазами, лучший, красивый из всех, как в тех её письмах, бережно хранимых в самых любимых его книгах на домашней книжной полке. Но он не мог сейчас заставить себя сделать этот последний шаг, повернуть этот потаённый, маленький ключик, чтобы открыть дверцу в жизнь, заглянуть в подземные бездны... Что там в этих водах – кипящие ли бури, ледяные волны, или тихим, ровным, сладким и свежим ручейком потекут они по его сердцу и наполнят душу живительной отрадой?

Так много об этом прочитано. Как же мало сказано! Да и ничего ещё не сказано.

***

Впервые Евлампий пришел к Алёнке в гости в её комнатку в коммуналке. Алёнка испекла вафельки трубочкой и заварила чай. Они пили чай и слушали песню Цоя про то, что «нам с тобой голубых небес навес», по старенькому магнитофону, позаимствованному как-то Алёнкой у её друзей. Потом Евлампий пропел эту песню под гитару, так же позабытую когда-то в этой комнатке Алёнкиными же друзьями. Но Евлампию всё хотелось поскорее уйти из этой комнатки, потому что она ему показалась такой чуждой всему тому, что так долго сближало его с Алёнкой, что даже каждая минута пребывания их в этой комнатке как-будто отнимала у подруги что-то от её красоты. И Алёнку тоже не радовали эти стены, которые, почему-то, она должна была называть своим домом. Ведь там не было никого, кого бы она могла любить и жалеть. Поэтому и обитала она обычно не там, а в квартире больного и одинокого своего отца.

И долго после Евлампий снова привыкал любить Алёнкины вафельки трубочкой – впрочем, они всегда ему нравились, и нравилось, когда подруга готовила их для него и приносила порой в магазин, - и её светлые глаза девочки с шоколадки.

***

Двенадцатый час уже сидят Алёнка с Евлампием у него дома, пьют чай, разговаривают, и слушают пластинку с «Песнью Сольвейг» на разных языках по старенькому проигрывателю, принесённому как-то Алёнкой еще три года назад и забытому ей там навечно. Сегодня они не пошли в лес. А вечером Евлампий проводит подругу домой, и, может быть, они встретятся завтра...

А, может – никогда?

***

Алёнка долго думала о чувствах, которые Господь, почему-то, не давал Евлампию, а Евлампий, слыша её мысли, говорил всё не о том. Когда же Алёнка устала думать, а Евлампий перестал слышать её мысли, он успокоился и больше не говорил подруге непонятных слов. А стремительное для всех окружающих время для них остановилось. Даже для того, чтобы встречаться, им уже не нужно было договариваться, потому что встречались они постоянно и повсеместно, как будто ходили по одной прямой дороге. И ни он, ни она совершенно не знали, что с этим поделать.

Алёнка, наблюдая спокойствие друга, что он не уходит с дороги, не бежит, не прячется, пыталась что-то осторожно делать. Она находила книги, которые любил Евлампий, и долгими ночами вчитываясь в каждую страницу, старалась вырабатывать характер. Евлампий же, догадываясь о её стараниях, не препятствовал ей в этом.

Евлампий просто ждал, и Алёнка ждала. И жизнь их тянулась как один долгий день. Когда-нибудь он обязательно закончится! Время непременно очнётся!

***

Алёнка была девушкой доброй. Но доброта её являлась неприкаянной, стихийной. Настолько, что Евлампию часто попадало от общих их знакомых за такую её доброту.

– Вот скажи на милость, и – куда ж она запропастилась?

– Обещала придти, и не пришла!

– Где она?

– Наверное, там, где сейчас необходима, – отвечал Евлампий.

А потом обычно добавлял.

– Что я – сторож ей?

– Сторож не сторож, а поговорить бы с ней не помешало.

– Вот и поговорите.

А доброта влекла Алёнку из дома, и не просто помогать, а жить и дышать этой помощью. Как лодочка работная, что постоянно на ходу, причалит с вечера к какому-нибудь дому, как к временному причалу, а утром – ищи её свищи. И никто не знал, да и сама она, где застанет её следующая ночь. Душа-то стремилась к очагу. Но «витамин материнской любви» никак не давал её душе успокоиться и бросить якорь где-нибудь в тихой заводи. Домоседкой никогда не была она, ни в жизни, ни на работе. И в жизни, и на работе удел её – поскору прибраться, навести порядок и в путь.

А уделом молодого грузчика Евлампия было – взвалить побольше, поскорей унести куда скажут и забиться в какой-нибудь уголок подальше от человеческих глаз.

И только в этот уголок Алёнкина лодочка заплывала всегда.

***

Однажды летом Алёнка с Евлампием решили сходить за грибами. Прихватили с собой ведёрко, ножичек и отправились. Более часа они шли по железнодорожной линии, затем углубились в лес и оказались у большого живописного озера. Нагулявшись вдоль озера, вернулись в лес. Вдруг Алёнка увидела кусты с малиной и обрадовалась. Евлампий тоже обрадовался, что обрадовалась подруга, и они собирали малину и кормили ей друг друга с руки. А грибов не набрали, потому что встречные прохожие убедили их, что грибы в том месте никогда не водились. Тогда молодые люди возвратились к линии и вскоре набрели на кладбище. Напротив кладбища располагалась красивая полянка. Путники спустились с линии на полянку и, набравши шишек, принялись играть. Они бросали шишки в ведёрко на меткость, им было весело вместе, а прохожие смотрели на играющую пару и улыбались. Вдоволь наигравшись, друзья решили зайти на кладбище. Там Алёнка вдруг захотела сделать что-нибудь хорошее и полезное. Она начала прибираться на некоторых запущенных могилах. Евлампия умилила такая непосредственная доброта подруги. Он наблюдал за работающей Алёнкой, любовался на её разрумянившееся в обрамлении платка лицо, думал о том, как она похожа на девочку с шоколадки, и непрестанно говорил. А согбенная подруга время от времени задорно взглядывала на него улыбающимися глазами.

Потом они, уставшие от прогулки, медленно шли по линии в сторону дома Евлампия, то помалкивая, то принимаясь вдруг вспоминать запавшие в душу детские и молодые лица с памятников на могилах и разговаривать о бренности человеческого житья-бытья.

И до позднего вечера потом Алёнка сидела за столом в комнате Евлампия, рассматривая альбомы с фотографиями и любуясь лицом и чертами задремавшего после ужина на диване друга.

***

Однажды, в день рождения Евлампия Алёнка пришла поздравить его в магазин. На ней была нарядная новая кофта, и впервые за время их знакомства она немного подстригла волосы и сделала красивую причёску. Алёнка подарила Евлампию одеколон и аудиокассету с записью музыки Шопена. И с тех пор для Евлампия музыка этого композитора станет самой любимой из всей классической музыки.

А потом, несколько дней подряд, вплоть до самых новогодних праздников, Алёнка с Евлампием ходили друг к дружке в гости, пили чай, слушали Шопена. Молодой человек любовался такой новой и непохожей на прежнюю подругой, и друзья договорились вместе встретить новый год и впервые провести целую ночь вдвоём.

Весь день накануне они провели в предвкушении.

Но всю ту ночь они простояли обнявшись, как-будто прощались.

И под утро пошли спать в разные комнаты.

***

Алёнка с Евлампием часто и подолгу гуляли: по лесам, по паркам. Однажды летом пешком отправились на водохранилище. Ходили вдоль реки, смотрели на воду. Потом полдня бродили по красивому лесу. Устали, присели пообедать. Алёнка достала термос с чаем, варёные яйца и хлеб. А Евлампию всё хотелось покурить. И вот, наконец, он оставил подругу и убежал в чащу.

Евлампий иногда не говорил Алёнке о том, что ему по-настоящему хочется.

Однажды Евлампий пошёл в лес один, без Алёнки. Он купил пиво, забрался в чащу, подальше от человеческих глаз, и там выпил и покурил. И ему стало так хорошо одному, и он захотел искупаться. Когда он купался, рядом с ним вдруг начал тонуть мальчик. Сам не зная, что делает, Евлампий кинулся спасать утопающего, и в результате утонул вместе с мальчиком. Мальчика спасли. И Евлампий спасся.

Но с тех пор он более не ходил в лес без Алёнки.

***

Алёнка с Евлампием были бедные, поэтому всегда и много ходили пешком. Однажды отправились через весь город на кладбище навестить могилку родственника Евлампия. Евлампий не любил копаться в земле, и Алёнка вызвалась ему помочь. Молодой человек приготовил обед для подруги, чтобы накормить её, когда она проголодается. Но день стоял жаркий, а путники, к тому же, заблудились. В каком-то месте дороги они вышли за город, чтобы там, по возможности, срезать, но, в результате, вынуждены оказались полдня проходить на солнцепёке по окружной. Неоднократно принимался Евлампий уговаривать подругу пообедать, но, всякий раз Алёнка отказывалась:

– Сначала дело, а потом уже трапеза!

Но до кладбища добрались только к вечеру. И когда наконец, на обратном пути, изнемогая от усталости и от жары, присели они на обочине поужинать, то оказалось, что обед уже испортился.

Так, день за днём, в похожих будничных событиях тянулись годы шествия бок о бок Алёнки с Евлампием, и ничего не портилось в их отношениях.

Но и пообедать всё ж не удалось.

***

Евлампий захотел учить французский. И Алёнка раздобыла где-то учебник дореволюционного издания.

Евлампий захотел петь для Алёнки романтические песни. И подруга на последние деньги купила ему кассету.

А Алёнке всё хотелось забиться к нему «под крылышко» и греться.

Но Евлампию всё надо было куда-то «лететь».

***

С МАЛИНИНЫМ В УШАХ.

Когда Алёнка с Евлампием первый раз поехали к старцу, они перед тем не молились, просто поехали и всё. Духовники благословили, мамы не возражали, и они поехали.

Ехали в общем вагоне, с Малининым в ушах, но батарейки у Малинина быстро сели... Вот бы и помолиться! Да на старца понадеялись.

В Троице Сергиевой Лавре тоже не помолились. Продремали всю службу и только.

Ну, посмотрели на Лавру, и – к старцу. Там-то помолиться самое время – много-много времени.

Но разболелся живот у Евлампия, ой, как разболелся.

Сидели у дверки в келью старца, сидели. Алёнка уж и молилась, и в дверку стучала. Открыли, посмотрели на Алёнку, посмотрели на Евлампия и снова закрыли.

И старец выходил – спрашивай – а спросить-то и нечего. Так и ушли.

А живот не унимается – домой просится. А до дома день ещё да ночь.

Ходили-ходили по Лавре, не помогает. А без молитвы-то и заняться нечем. Так и просидели на вокзале – восемь часов до поезда.

На вокзале, через четыре часа сидения, милиция жребий стала кидать. Подошла, спрашивает Евлампия – что, дескать, хорошо сидим? Алёнка билеты показывает. Проиграла милиция.

Вдруг девчушка неприкаянная – подошла, присела рядышком. Разговорились. Она экзамен не сдала на регентский, переживает. Евлампий хоть и корчится, а девочку-то жалко. Достал Малинина – вроде работает – предложил девочке. А девочка серьёзная, говорит: «Лучше лекции почитаю». Евлампий вспомнил про кассету с осмогласием, только что прикупленную в Лавре. Достал, протягивает. Девчоночка обрадовалась:

– О! Это дело!

«Как хорошо, когда знаешь, чего хочешь», – позавидовал Евлампий.

И Алёнку Евлампию было жалко.

«Но она-то тоже знает, чего хочет», – подумал и снова скорчился.

Так и сидели они на вокзале, между двумя мирами: размеренным монастырским миром Лавры, тихо бурлящим совсем рядом, и далёким, маняшим всем своим понятным и непонятным, домом.

Вдруг знойную и вязкую суету вокзального зала взбудоражило и сосредоточило на себе внезапное появление батюшки. Худощавый, в тёплой рясе, в шерстяной скуфейке, с мокрым от пота лицом, он пробежался от кассы к кассе, от объявления к объявлению, затем в нерешительной задумчивости посидел на стульчике и, снова пробежавшись по залу, вышел. Евлампий, наблюдая за озадачившимся священником, вспомнил о матушке Игнатии, с её разговорами об иерейском поприще, вспомнил о благословении духовника на эту поездку и невольно задумался о впечатлениях от этого первого и столь неудавшегося паломничества. И мысли о Лавре – конечно же восхитившей его величавой своей красотой – вдруг неприятно застучали в висках и комком провалились и застряли где-то внутри него. И ещё сильнее заболело в животе. И с ещё большей и тоскливой безнадежностью и нетерпеливостью захотелось ему поскорее вернуться домой.

Алёнка с Евлампием ещё раз поедут к старцу. И не с Малининым в ушах, а с акафистом преподобному. И будут перед тем две недели молиться. И доберутся-таки до старца!

Но это уже совсем другая история.

***

Однажды летним вечером Алёнка с Евлампием бродили по городу и забрели в глухую местность с дореволюционными фабриками вдоль дороги, маленькой рощицей в овражке и в рощице неширокой речушкой со старинным, ветхим деревянным мостиком через неё. Друзья поспешили поскорее взойти на этот мостик с частично выломанными, а где-то и сгнившими досками. Это сулило опасность, мостик качался под ногами, накренялся, и брёвна, на которых он держался, могли сломаться под тяжестью. Но молодым людям захотелось запечатлеть своим присутствием этот красивый живописный уголок, затерявшийся в таком глухом и неприглядном месте. И ещё им нужно было непременно что-то сделать с купленным зачем-то Евлампием, незадолго перед тем, апельсином. Евлампий крепко взялся за чудом сохранившееся перило, Алёнка, опершись на руку Евлампия, наклонилась над речкой и, вытянув свою руку к воде, сполоснула в ней апельсин. Затем, поднявшись и еле удержав равновесие, протянула его другу. Евлампий чистил апельсин, отделял дольку за долькой и протягивал их подруге. Они ели апельсин, наслаждаясь удачей того, что он оказался сладким и сочным, и – запахом, мгновенно распространявшемся по округе. Они слушали тишину, всё глубже и ярче сосредотачивавшуюся в плеске воды вокруг пошатывавшихся брёвен, в потрескивавших досках под ногами, в шелесте листьев на деревьях и в ласковом шорохе ветра, слегка заглушавшем едва доносившиеся звуки города и дороги. Потом сидели до темноты на досках, что покрепче, спустив к речке ноги, и провожали, вместе с далеко улетевшим уже ароматом апельсина, последнее солнце дня, подарившее им в этот чудный августовский вечер столько радостных часов, звуков и запахов.

Евлампий приходил потом на этот мостик – даже смог взойти на него не раз, пока он совсем не разрушился – уже без Алёнки, и после того, как закончилась прямая и долгая их дорога, после того, как вернулось время и разметало все их запахи, звуки, часы и минуты.

И апельсин, так же, как и тогда, принесённый им как-то сюда, уже не был таким сочным и вкусным.

Интересно, приходила ли Алёнка?

***

Алёнка записалась на курсы на швейную фабрику. И Евлампий надеялся, что сегодня подруга где-то там, в грохоте стен этой большой фабрики. А на улице зима и мороз, и утром уже было солнце. И молодой грузчик захотел посвятить выходной, чтобы найти Алёнку и рассказать ей про солнце.

Три часа простоял он на двадцатиградусном морозе у проходной в предвкушении встречи. Потом, засомневавшись вдруг, он принялся докучать дежурившей на проходной женщине просьбой узнать, позвонить, выяснить - там ли Алёнка с такой-то фамилией? Нашли и Алёнку, и с фамилией, но не ту.

А его Алёнка была на другой фабрике. Но – была... И училась! Она училась жизни... И хорошему делу, чтобы лучше получалось жить. Она внимательно слушала всё, что говорили, и записывала в ту самую тетрадку, в которую ещё год назад она записала правила счастливой жизни. Жизни – рядом... И ему – ему! - она расскажет сегодня обо всём, чему её здесь научили.

Евлампий замёрз. И, чтобы не заболеть и когда-нибудь встретиться, он поспешил домой... Но вернулся... И боялся пропустить... Но резало и слезилось в глазах... И он ушёл.

Ах, ну почему – почему Алёнка не назвала ему адреса той фабрики? Не этой, мимо которой уже протоптана была их тропка...

Ах, зачем – зачем они не говорили о жизни, не берегли время? Зачем говорили про солнце, которое ушло?

Но не раз ещё Евлампий будет проходить мимо этой проходной, по их тропке... И будет светить солнце... И оно всегда будет восходить!

И будет много, много времени! И долгая, долгая жизнь! И в ней всегда оно – одно и то же яркое, тёплое, незабываемое солнце жизни!

***

Майским вечером Евлампий и Алёнка сидели на лавочке в скверике и слушали соловьёв. Молодой человек обнял девушку одной рукой за плечи, а девушка склонила голову на его плечо. Алёнка была задумчива.

– Евлампий, – вдруг спросила она, – а эти твои старцы не могут ошибаться?

– Да что ты, Алёна! Ведь это же – старцы!

А старцы предсказали войну с китайцами. И через два года – ни больше, ни меньше – Евлампий пойдёт воевать.

– Ах, как жалко! – вздохнула Алёнка. – Вдруг тебя убьют... А был бы ребёночек, на тебя похожий, то и мне бы не одной свой век коротать...

– Вот именно, поэтому-то, и не надо торопиться. Вернусь, поженимся, и – всё у нас будет.

– Да, – недоумённо кивнула девушка и плотнее прижалась к любимому.

А войны с китайцами так и не случилось. И Евлампий с Алёнкой не поженились.

***

У СТАРЦА

Через два года, после первой поездки, Евлампий с Алёнкой опять отправились к старцу. Две недели перед тем они каждый день читали акафист преподобному Сергию. А духовник сказал, что к старцу, наверное, не попадёте, но всё равно без пользы не съездите.

В общем вагоне было душно и матерно. И Евлампий не знал, чем помочь Алёнке. Помогла Алёнка. Нашла приличное местечко, уложила на него Евлампия, а сама присела рядом.

По дороге к Лавре разговорилась с ними бойкая православная девушка, с которой Алёнка познакомилась в вагоне.

В храме у преподобного на службе в этот раз почти не дремали. И знаменный распев, и братский молебен, и Литургия – настраивали друзей на молитву.

У старца в очереди тоже оказались не последними. Да только старец оказался не тот, к кому ехали. Того-то – как и во время их первой поездки – не было в Лавре, а этот всех направлял в монастырь. Посидели Алёнка с Евлампием, посидели в приёмной у старца и, когда старец вышел, опять ничего не спросили. Зато Евлампий обратил внимание на юношей, время от времени пробегавших мимо с какими-то баками и кастрюлями.

– Вот, – произнёс тогда Евлампий, – какие счастливые, трудятся в таком святом месте.

А потом у Евлампия разболелась голова. И болела, болела, болела – до самого вечера.

А приехали-то на два дня, и нужно было что-то решать с ночлегом. Поехали в Черниговский Скит, про который говаривали, что там когда-то на ночлег запускали в храм. В Скиту дождались настоятеля, а тот да и скажи:

– Ну, что вы! Такого у нас давно уже нет.

А голова трещит у Евлампия, домой просится, и таблетка не помогает.

Вдруг – та самая бойкая девушка, подошла к Алёнке, шепчутся, на Евлампия внимания не обращают. Алёнка обрадовалась, подходит к другу, говорит:

– В городе есть странноприимный дом на Вифанской. После службы нас отведут.

А Евлампию всё равно:

«Домой! Домой! Хоть и женюсь! Но – только б домой!»

Но Алёнка не слышала мыслей Евлампия, а думала лишь о том, как помочь, как выйти из положения.

А голова-то на службе прошла – то ли от таблетки, то ли от пения монахов знаменным распевом. И наступила эйфория у Евлампия. И домой уж совсем не хотелось.

Бойкая православная девушка проводила друзей сначала до остановки, а потом до самого до странноприимного, но после куда-то исчезла.

В странноприимном доме молодым людям вручили по лопате и предложили что-то окучивать. Алёнка работает, разрумянилась, на Евлампия поглядывает, улыбается. Евлампий держался-держался – а настроение-то хорошее – тоже заулыбался. И все смотрят на странную пару и улыбаются.

Паренёк какой-то загляделся на Алёнку, подошёл к Евлампию:

– Твоя?

«Моя!» – подумал Евлампий, и сказал:

– Со мной.

Потом ужинали. После трудов праведных вкусно всё. Затем развели их на ночлег по каким-то чуланам без электричества. Засыпая, Евлампий вспоминал Алёнкино румяное лицо и глаза девочки с шоколадки.

Наутро снова – знаменный, молебен, литургия, всё как на крыльях. После службы и прогулки по Лавре Алёнка куда-то сбегала.

– Здесь трапезная для паломников, – сказала, вернувшись, – пойдём пообедаем...

– Да что ты всё не о том думаешь! Какая трапезная? Кому мы там нужны?

– Да я договорилась. Мы поработаем немножко, я посуду помою, и нас покормят.

– Ладно.

Евлампий первым уселся кушать. А Алёнка с какой-то матушкой посуду намывали. Вдруг подходит к нему послушник, спрашивает:

– Какая хорошая! – показывает на Алёнку. – Твоя?

«Да что они, сговорились?» – подумал Евлампий и промолчал.

После же обеда послушник вручил ему с одним товарищем бак с супом и велел куда-то нести. Они отнесли и вернулись. Им снова вручили, опять отнесли. И снова, и снова, и снова... Между делом, Евлампий обратил внимание на то, что носят как раз мимо кельи вчерашнего старца, и вспомнил про юношей с кастрюлями. В какой-то момент товарищ спросил:

– А вы знаете, что здесь сейчас и другой старец. Приехал сегодня в Лавру ненадолго, скоро уедет...

– Как! Тот самый?

– Да. Если хотите, проведу...

– Проведи.

Евлампий бросился к Алёнке:

– Здесь старец, к которому мы ехали... Ты подожди меня у проходной в монашеский корпус.

– Хорошо. Удачи тебе. Помощи Божьей!

– Спасибо.

Товарищ проводил Евлампия на закрытую для паломников территорию, где располагались монашеские кельи. В приёмной у старца несколько священников и миряне. Дверца в келью приоткрылась, и оттуда донёсся старческий голосок:

– Приём окончен, окончен...

И приёмная ожила в нетерпеливом предвкушении выхода старца.

– Ну что ж – благословиться хоть...

– Можно и по дороге спросить...

Евлампий напрягся и превратился в глаза и уши.

Старец вышел, и все кинулись под благословение. Евлампий сам не понял, как, не чуя ног под собой, оказался на бордюре рядом с батюшкой и громче всех стал лепетать какие-то просьбы. Затем, наперегонки с каким-то мальчуганом и двумя бабушками, очутился на крыльце в монашеский корпус и успел услышать заветное «подожди». Остальные люди уже оттеснены были охранниками. И на крыльце остались бабушка с внуком и Евлампий. Охранник направил сначала строгий взор, а потом и стопы свои по направлению к молодому человеку.

– Батюшка сказал мне «подожди»! – остановил и успокоил охранника Евлампий.

Он смотрел на икону великомученицы Варвары, висевшую над дверью в корпус, сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки, и он молился, молился святой. Он просил одного – воли Божьей.

Как вдруг обернулся и увидел – Алёнку. Далеко-далеко, сквозь окошко проходной... По ту сторону забора, она стояла с сумками, кротко склонив голову. Но ничто не могло прервать горячей и столь многотрепетной молитвы Евлампия. И он был уверен – подруга тоже молилась.

И вот, наконец, вышел старец. Поскору разобравшись с внуком и бабушкой, обратился к Евлампию. Тот же, не помня себя, залепетал опять: об иерейском поприще, грезившемся ему, о монастыре, про который не раз заговаривал с ним духовник, о больной матери и непростых беседах с ней про то, жениться, или не жениться, и вообще – о браке и безбрачии...

Старец спросил. Слова вопроса были теплы, просты и точны. И куда уж точнее оказался ответ молодого человека.

И роковое слово БЕЗБРАЧИЕ тихонько сорвалось с уст уходящего старца и оглушило Евлампия неясной сумбурной надеждой. На мгновение опешив и в нерешительности оглянувшись по сторонам, он снова увидел Алёнку. И, вспомнив про подругу, устремился вслед за старцем на лестницу.

– Батюшка! Батюшка! А – как же она! Она же здесь...

– А что тебе до неё, – обернулся и улыбнулся батюшка, – ты теперь монос...

«МОНОС! МОНОС! МОНОС!» – грохотало в мозгах у Евлампия.

И, пошатываясь, поплёлся он к проходной.

Долго, мучительно долго сверлили Евлампия – навсегда угасая для него – пронзительным кротким взглядом Алёнкины глаза с шоколадки. Но, ни о чем не спрашивая, пошла она за поникшим спутником, как Исаак за Авраамом, вон из Лавры, подальше от молчаливых – как и она теперь, всё понимающих средь бурлящей людской суеты – крепостных монастырских стен в пустыню домишек, дорог и машин окружающего их города. И где-то, за источником, у речки, постепенно приходя в себя, Евлампий объяснялся с подругой. А Алёнка всё говорила про то, что объяснять ничего не нужно. И после они молчаливо бродили по городу до самой вечерней службы.

На всенощной, в переполненном людьми соборе Евлампий оказался впереди, близ алтаря. А Алёнку толпа оттеснила почти к притвору. Собор был не тот, что утром, и пение было другое, не знаменное. Всё вокруг казалось таким торжественным и праздничным. Но совсем не то происходило внутри Евлампия. Вдруг его взгляд сосредоточили на себе два человека в подрясниках, но не студенты богословских школ, а, скорее, священники, молодые, но зрелые, твёрдо знающие о себе, что хотят, люди. Они, как и он, были здесь вдали от дома и куда-то устремлённо шли, пробираясь сквозь толпу...

"Они-то знают, куда идут!" – подумалось Евлампию.

Позади непрестанно позвякивали пейджеры из карманов солидно выглядевших людей со спокойными лицами. И эти тоже твёрдо знают, что им нужно. Они сегодня отправятся по домам, и им, в общем-то, не надо никуда спешить. Евлампий вспомнил о доме, о маме... И, почему-то, вспомнил даже об отчиме, который в то время находился дальше, чем мама, но ближе, чем эти молодые и целеустремлённые батюшки в подрясниках. И вдруг Евлампия прорвало. Внутри у него всё стало клокотать, и он, безнадёжно пытаясь, но не в силах удержать себя, принялся беззвучно рыдать. И от этих неожиданных рыданий его тело сотрясалось, и слёзы ручьями полились из глаз. Никто не обращал на него внимания. А он всё пытался оглядываться – где же там Алёнка?

После службы, торопясь на вокзал, попутчики шли в молчании. Непривыкшему так подолгу молчать Евлампию показалось на миг, что Алёнка своим молчанием мстит ему. Но он сразу же отогнал эти мысли. Он знал, как тяжело Алёнке. Но он и чувствовал, что, несмотря ни на что, она пока с ним. Он рассказал подруге о том, что с ним случилось на всенощной, но она продолжала молчать.

В поезде Алёнка опять помогла. Она договорилась с проводницей, и их устроили на свободные плацкартные места. Но они долго не решались прилечь, хоть и устали. Евлампий сидел, облокотившись локтями на столик, а Алёнка, прильнув к другу, положила голову на его плечо.

Так и ехали они домой, навсегда уезжая друг от друга.

***

Сегодня вечерняя смена. И Алёнка с Евлампием медленно шли на работу. Молодой грузчик к своим машинам и подсобкам, а скромная церковная книгоноша в магазин, где всё ещё трудится её молодой грузчик.

Шли они уже несколько часов. И всё это время не переставало, мягко пригревая, светить и радовать путников уходящее солнце последней в их общей дороге золотой поры осени. Земля и пыль на их обуви и одеждах, на асфальте под опавшей, но не утратившей красок и запахов, листвой, всё ещё одурманивали ароматами деревьев, тепла, бревенчатых домов бесконечно длящихся улиц частного сектора, дыма от костров и из печных труб. Осень как-будто не отпускала сегодня друзей из своих щедрых объятий, запутывая тропы... И небо, которое для Алёнки и Евлампия уже завтра навсегда закроют тучи, дожди и холодные ветры, также не уставало обнимать их прозрачным опьяняющим дыханием прошлого.

Евлампий мурлыкал мелодию, а подруга вспоминала слова старинной песни «Чёрный ворон».

Сегодня Алёнка окончательно передаст дела в магазине матушке Игнатии и завтра с головой предастся заботам «прежних дней».

И до позднего вечера будет обещать Евлампию вечно хранить в памяти их вёсны и дороги, запахи и песни и уходящие мгновения последней золотой поры осени.

А Евлампий, впервые за все их лета и часы, будет просто молчать, слушать и запоминать слова своей подруги.

Очнувшееся же с новыми силами время разбудило и возмутило вихри жизни. И жизнь, вырвавшаяся из кокона долгого дня, приготовила уже Алёнке и Евлампию новые будни и новые праздники на многие годы. Годы других дорог и совсем иных песен.

***

Вскоре, после поездки к старцу, Евлампий написал ему письмо. На большом листке, крупными буквами. И на маленькой, оставшейся неисписанной, части этого же листка, старец ответил убористым почерком, благословив молодого человека следовать призванию, на которое призывает его Господь, и во всём доверяться советам духовника. К ответу старец приложил несколько иконок: Божией Матери – в трёх экземплярах, и Иоанна Крестителя – образ Первого и Второго обретения его главы.

Потом Евлампий узнал, что данный образ Божией Матери чествуется как раз в день именин духовника, хотя старец не мог, казалось, знать его имени. Один экземпляр этой иконки Евлампий и отдал духовнику, второй подарил Алёнке, а третий оставил себе.

С образом же Иоанна Крестителя случилось интереснее. На приходе, куда впоследствии Евлампий прибыл, сначала как послушник, а потом священник, и где и поныне служит, он появился как раз в день празднования события Первого и Второго обретения главы Иоанна Предтечи.

И Алёнку старец не оставил без молитвенной поддержки. Вскоре Бог послал ей мужа. Да такого, что при взоре на эту пару никак нельзя усомниться в том, что это судьба. Они оказались похожими друг на дружку как родные брат и сестра.






Рейтинг работы: 23
Количество рецензий: 3
Количество сообщений: 11
Количество просмотров: 69
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161672

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 6, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 8 авторов


Елена Леонова       22.01.2018   17:37:48
Отзыв:   положительный
Эдуард!
Спасибо Вам за удивительный рассказ!
Эдуард Поздышев       22.01.2018   23:36:12

А Вам, Елена,, - спасибо за отзыв!!
С поклоном и уважением!
Глеб Копчёный       18.01.2018   15:07:03
Отзыв:   положительный
Вчера по странному стечению обстоятельств прослушал почти всего Цоя.
И у вас вот прочел его "нам с тобой голубых небес на вес" - эту фразу вы услышали по-своему. Но тоже интересно.
Я-то всегда считал, что у них голубых небес навес - ну, то есть, навес, полог, купол, ЗАнавес и так далее.
Интересно получилось :-)

Со Крещением Господним подступающим.
Спаси Господи!
Эдуард Поздышев       18.01.2018   16:34:27

Исправил, Глеб.
Глеб Копчёный       18.01.2018   16:41:08

Да это же и наша молодость, конечно. Хотя, первое, что я у него услышал, с чего началась подростковая цоемания - конечно, "Группа крови" :-)
Эдуард Поздышев       18.01.2018   18:59:29

А я на "Белый снег, серый лёд" повёлся)
Глеб Копчёный       19.01.2018   11:50:48

Этот концерт, само собой, пошел уже просто "на ура". Тем больший был шок, когда Цой погиб. И вот тогда мы начали слушать его ранние концерты.
Это был воистину певец поколения...
Глеб Копчёный       18.01.2018   16:39:52

Да это как бы и не ошибка :-) Свое прочтение. Но у Цоя музыка вчера понравилась из его первых концертов - "45", "46", "Начальник Камчатки". У него там такая... дворовая инструменталка своеобразная. После довольно тяжелых вещей прикольно послушать.
Эдуард Поздышев       18.01.2018   16:32:14

Спаси Господи, Глеб! И Вас - с Крещением Господним! Благодарю за отзыв. Вот, не помню, чтобы текст этой песни Цоя читал - слушал, сначала кассету, потом - диск. Действительно услышал так). Заглянул в интернет - "навес", точно). Спасибо.
Елена язева       11.01.2018   06:28:24
Отзыв:   положительный
" Продлись, продлись, очарованье",- хочется сказать автору и совсем не хочется расставаться с героями этого удивительного рассказа. Столько в них непосредственности, чистоты, милой неуклюжести, столь неценимых, и попросту изгоняемых в наше циничное время.И того целомудрия, которое не ограничивается только телесной чистотой.
Эдуард Поздышев       11.01.2018   10:01:08

Елена, м-м-м... Чем бы Вас ещё порадовать? Спаси Господи!

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1