Про гуру и хозяйку


ПРО ГУРУ И ХОЗЯЙКУ

А Витя Мальцев, в тот самый тяжелый для Евлампия первый год некнижной жизни, стал для него кем-то наподобие гуру. Словно из небытия, возник как-то утром в дверях раздевалки во всем великолепии роста и стати, бессменной улыбки, умного, глубоко проникающего взгляда и подкупающей спокойствием неторопливостью в каждом его уверенном и всегда и везде успевающем действии.

Все понравилось тогда молодому мечтателю Евлампию во внешности и поведении нового тридцатипятилетнего напарника. И особенно - слова... Много-много будоражущих, наставляющих и убаюкивающих слов и фраз, произносимых и непрестанно повторявшихся в течении каждодневного девятимесячного общения красивым жизнеутверждающим мужественным голосом с мягкими, со всем соглашающимися и все понимающими, убедительными нотками. И конечно же - радушие и веселость, которыми Витя всегда был готов поделиться со всяким встречающимся собеседником.

Но чувствовалось в нем и нечто эдакое... Скорей, угадывалось... Но верить в которое совсем не хотелось.

- Мы с тобой два капитана - два веселых морячка! -этот речитатив был самой популярной и постоянной из его фраз, обращаемых в адрес напарника.

- А когда я был в Афгане... Когда был на войне... Когда был там-то и там-то... Ну! И... там я - тоже был, - всему этому Евлампию порой хотелось не верить, но, почему-то, никак не получалось.

Иногда в магазин заходили старые Витины друзья, и, оказывалось, что они тоже являлись героями войны и... прочих былых побед. При этом друзья, обычно, помалкивали, подолгу не задерживались, и, как приходили с грустными, поникшими физиономиями, так и уходили, как будто чего-то не дождавшись. В них так же - чувствовалось Евлампию что-то такое... Но приходили и уходили они всегда трезвыми.

И, вопреки всем подозрениям, токающим в мозге молодого напарника, Витя совсем не курил, не выпивал и не матерился.

Однако, много чего рассказывал.

- Вот, посмотри, Лампик, на этих людей, - начинал он спокойным тоном Вергилия, приглашавшего юного собеседника мысленно поблуждать по адским бездонным пропастям столь болезненно поражавшего и возмущавшего тогда воображение Евлампия окружающего, - они никогда не станут хорошими стариками. Вино, разврат и грубость, весь этот "дым коромыслом" - погубит их окончательно. И они никогда не увидят достойной жизни.
Улыбаясь всем и вся, во время рабочих смен, на перекурах и в пылу труда, в компании, или наедине, на ежедневных часовых прогулках после работы, он говорил, говорил, говорил молодому другу, непрестанно побуждая его внимательно смотреть вокруг, понимать все и ничем не искушаться.

А иногда прерывался и подтверждал свои рассказы и примеры привычными, но уже удручающими Евлампия откровениями.

- И я там был... И я - так же...

И тут уж Евлампию и вовсе не хотелось верить. Но Витя непринужденно продолжал.

- И мне приходилось спать на лавочке. И я - погибал.

Но при всем том, что он так много рассказывал о себе, картина его прошлого представала пред молодым напарником весьма размытой.

- Я был женат дважды. Но сейчас... снимаю комнату. Живу, можно сказать, у хозяйки.

Наряду с тем, что в прошлом он был и поваром, и воином, и - кем только не был, он еще прочитал все книги...

- Библию? Конечно читал... И так как Библию придумали евреи, то...

Про это уже Евлампию слушать не хотелось.

- А что! Моя первая жена была еврейка... Евреи - умные люди!

Случалось, Витя прикалывался над юным коллегой. Вдруг убедит его в том, что "только что в зале, на глазах у всех, бомжиха с бомжом занимались сексом". А однажды - напугал, так напугал.

- Видел таджиков на улице?

- Видел, а что?

- Один из них зашел с мешком... Видел?

- Нет.

- А я видел. В мешке у него была настоящая гюрза.

- Что?

- Змея. Он проник в переход, где товарные весы. Когда я попытался перехватить его, было уже поздно. Он убежал с пустым мешком.

- А змея? - в ужасе спросил Евлампий.

- Уверен, что там... Я искал, но ты же знаешь, сколько там хлама. Она, наверное, спряталась.

- Так надо же что-нибудь предпринять! Она же может ужалить!

- Конечно. Укус гюрзы смертельный.

Потом они пытались "что-нибудь предпринять".

- Не надо пока никому говорить, - озадаченным шепотом настаивал Витя, - начнется паника. Попробуем сами. В четыре глаза найдем, где прячется, а там я сам... Мне приходилось в Афгане.

И только вечером Витя признался обессиленному от тревоги и приготовившемуся к смерти напарнику в том, что разыграл. Но и после этого Евлампий не сразу ему поверил.

А поверил, например, в то, что нет никого, кто бы лучше Вити владел шахматами... Хотя, разве, - Гришаныч... Но - случай с Гришанычем - это уже из другой жизни.

В последние месяцы дружбы Евлампию пришлось поверить, что рядом, бок о бок, с ним живет хиромант.

- Палмистрия, - возбужденно констатировал Витя, - не хиромантия, а - Палмистрия!

Но впоследствии стало понятно, что гадание по руке для столь пытливого и разговорчивого собеседника было лишь одним из ключиков к миру тайн и смятений тех, с кем сводила его судьба.

Зато, когда рассказывал о женщинах... Приходилось-таки верить, что рядом новоявленный Казанова.

Но и про Казанову тоже рассказывал. И про Сведенборга. И про великих хиромантов, о которых ни по разу с увлечением читывал каждому обитателю магазина из книги о Палмистрии - единственной бережно сохраненной вещи из утраченного его прошлого.

Как-то научил молодого напарника одному простому делу. А именно - произносить слово "нет". Особенно, когда его так необходимо произнести, но, почему-то, не получается.

Один из грузчиков, по имени Владимир Ильич, старческим наивным голоском попросил Евлампия отработать за него смену. А у Евлампия как раз на то время были свои планы. Но, не устояв перед жалостными нотками дедушки, все-таки согласился, и после посетовал Вите.

- А ты откажись, - убежденно советовал Витя.

- Как это?! Ведь я уже согласился.

- Ну и что.

- Как "ну и что"? Что же я ему скажу?

- Скажи, что не можешь.

- Но надо же как-то обосновать?

- Не надо обосновывать. Просто скажи нет, и все.

- Не знаю.

- Давай, попробуй. У тебя получится. Он тебе даже не возразит.

Попробовал. Получилось. Не возразил.

Однажды начальство захотело отправить Евлампия в тридцатиградусный мороз разгружать вагоны с мукой. Евлампий сказал "нет". И вагоны тогда разгружал Витя.

Когда же Евлампий решился-таки увольняться, то на прощание сказал своему "гуру".

- Надоело внимать пьяным наставлениям бывалых и быть скотом, погоняемым всеми, кому не лень! Пойду поищу лучшей доли.

- Что ж, в добрый путь! - напутствовал "гуру". - А давай поклянемся друг другу встречаться здесь каждый год первого июня! Это день детей, и мы с тобой в этот день будем тоже как дети.

Евлампий промолчал и пожал Вите руку.

- Мы с тобой два капитана - два веселых морячка! - задорно промолвил Витя, прощаясь, и долго смотрел потом вслед уходящему другу все понимающим улыбающимся взглядом.

Через несколько дней бывший грузчик пришел в магазин навестить своего "гуру".

- Все! Запил твой Витя! - засвидетельствовали со знанием дела коллеги. - Ищи его теперь!

- Не может быть!

- Хм! Еще как может!

И, узнав у директора последний адрес Вити, Евлампий отправился на его поиски.

Входную дверь двухкомнатной квартирки в "хрущевке" открыла средних лет женщина. В квартире пахло спиртом и медикаментами. Витя лежал в комнате на диване в тельняшке и кальсонах с красным небритым опухшим лицом и всклокоченными волосами.. Он то ли спал, то ли дремал, и трудно было Евлампию узнать в этой сгрудившейся храпящей махине с неприятным запахом всегда опрятного и чистоплотного товарища.
Вера Николаевна, как звали хозяйку, пригласила молодого человека на кухню, и за чаем рассказала все.

- Год назад я шла с огорода с тяжелыми сумками. Меня окликнули: "Женщина, разрешите вам помочь". Он стоял неподалеку, растрепанный, и какой-то совершенно неприкаянный. Меня поразили добродушие и искренность в его глазах и голосе. У меня тогда был тяжелый период. Я чувствовала себя одинокой и опрокинутой. Мне не для чего было жить. Все, для кого я жила и кого любила, оставили меня. Не так давно цинично и жестоко бросил муж. А сын, в котором души не чаяла, обошелся со мной по-предательски и хладнокровно. Попал в беду, я пыталась помочь, потеряла абсолютно все, что нажила... Да что говорить... Вышло кек вышло. И страшно было. Мне угрожали бандиты. Издевались все, даже соседи. И тут, вдруг, что-то человеческое... Да и жалкий такой он был, худой, небритый... несчастный, как и я.

Вера Николаевна помолчала. Она улыбалась своей милой красноречивой улыбкой. Всегда плотно сжатые полные губы ее попеременно меняли положение, то растягиваясь, не показывая зубов, то, сжимаясь еще плотнее, выразительно вздымались кверху. Означало это либо что-то невысказанное, но понятное собеседнику, либо нечто такое, к чему и вовсе не подобрать слов. В выражении лица, повадках и обращении Веры Николаевны было много спокойной, какой-то выстраданной женственности и манящей естественной ласковости. Певучим уверенным голосом она продолжила свой рассказ.

- Он проводил меня тогда до дома. Мы разговаривали. Я как-то быстро расположилась к нему и рассказала обо всем, что меня беспокоило. Мне так необходимо было выговориться! А он слушал внимательно, смотрел понимающе и говорил, говорил так убедительно. Потом рассказал и про свою жизнь, такую интересную... И скорбную. Я пожалела его и пустила в дом.

А тем временем монотонные храпящие звуки из комнаты сменились на постанывания и покашливания, тотчас что-то заскрипело и вдруг упало.
- Проснулся, - сказала Вера Николаевна. - Пойдем. Он обрадуется.

Они прошли в комнату. На полу валялась табуретка. Витя ворочался на диване. Завидев вошедших, хриплым, позвякивающим голосом произнес.
- Вера! Вера, как плохо! Дай мне водки.

- Да подожди ты... Посмотри, кто к тебе пришел!

Витя прищурился.

- А! Евлампий...

Он попытался привстать, но сейчас же в бессилии рухнул.

- Вот видишь, Евлампий, - он глубоко вздохнул, - опять погибаю. Присядь-ка, хочу на тебя посмотреть... Эх! Как я соскучился по тебе! Дай мне, пожалуйста, руку.

Витя сжал руку Евлампия и, прокашлявшись, начал говорить. И долго-долго говорил, рассказывая про то, как раньше, когда погибал, с ним не было таких верных, хороших друзей, как Вера Николаевна и его молодой товарищ.

- Мы с тобой два капитана... Правда? И мы - победим!

Он рассказывал, что раньше ему приходилось еще тяжелей.

- Бывало, - вспоминал он и про это, - мне случалось пить одеколон... Как-то выпил у жены французские духи. А однажды, представляешь, вылакал даже зеленку!

Немного подумав, продолжил..

- Понимаешь. Мне тяжело. Вот, я немножко еще выпью... Потом выхожусь... И будет опять, как раньше... Вера! Вера!

Витя забеспокоился.

- Вот - Вера Николаевна! Она - человек! Вера Николаевна, принесите мне, пожалуйста, выпить.

- Сейчас, подожди, - женщина поманила рукой Евлампия.

Когда же они вышли, она прошептала.

- Ему нельзя сейчас водки. Приходила его жена... Она медик. Она сделала ему капельницу. Если дать ему выпить, то весь труд будет напрасным.

- Может - разбавить?

- Я думала. Он теперь плохо соображает. Действительно, может быть, запах успокоит.

Они прошли на кухню. Хозяйка достала из шкафчика бутылку и, налив немного в стопку, разбавила водой.

Выпив, Витя прилег и было успокоился. Но тотчас, сквозь дремоту, промямлил.

- Что вы мне дали? Дайте водки...

Он опять попытался привстать, но снова рухнул и захрапел.

Тем не менее, прошедшие два часа наполнили Евлампия тягостнейшими впечатлениями. Совершенно не хотелось верить ничему из того, что услышано и увидено было им за эти два часа. Но верить приходилось. И, тем более, не представлялось возможным поверить в реальность того, что "будет опять, как раньше". Ему захотелось бежать оттуда, забыть все это, как кошмарный сон, и он засобирался.

И, напутствовав ласковыми комплиментами нового своего знакомого, хозяйка зловещей квартиры проводила его с бессменной многозначительной улыбкой на тусклом фоне тепло поблескивавшего признательностью взгляда добрых женских глаз.

В следующий раз Евлампий навещал Витю в больнице. Прошло уже достаточно времени после шокирующего визита, и, успокоившись, молодой человек решился-таки еще раз придти в ту квартиру. Вера Николаевна, радушно встретив знакомого, дала ему адрес наркологического диспансера. И, купив на оставшиеся от последней зарплаты деньги немного черешни, он пешком отправился туда. Поднявшись на третий этаж пошарпанного здания, располагавшегося почти за городом, Евлампий весьма озадачился от присутствия решеток на лестничных площадках.

Витя тоже обрадовался старому знакомому, как будто и не было совсем того страшного месяца. Проговорив, как прежде - хотя и не дольше положенного по режиму - он, скормив молодому другу его черешню, по-доброму распрощался "до скорого", потому что "скоро обещали выписать".
И действительно, очень скоро Евлампий вновь был в гостях у добродушной хозяйки.

Время близилось к вечеру, и уже несколько часов, как Вера Николаевна пребывала в томительном ожидании. Еще утром Витя ходил в магазин рассчитываться, потом, забежав на минутку, сказал, что ему необходимо ненадолго съездить в наркологичку, отвезти друзьям водку, чтобы этим и "разом поставить все точки над и". Однако, приняла молодого человека с удовольствием и окружила всей своей обворожительной ласковостью, на которую была способна. Наскоро приготовив тесто, испекла в микроволновке пироги, которые, съев почти до единого, под прицелом нежных приятных глаз, Евлампий вдруг ощутил себя на седьмом небе от счастья. И захмелев от вкусных свежих пирогов, позабыв про все тревоги, он наслаждался тихим певучим голосом, явными и скрытыми оттенками улыбки и мягкой припухлостью щек, на восхитительном своей женственностью лице, и ладоней, на теплых руках гостеприимной хозяйки, которыми она в порыве ласковой нежности по-матерински прикасалась к его рукам и волосам.

Но правда жизни ненадолго отпускает на свободу, и в тот летний погожий вечер Евлампию пришлось-таки услышать ее неумолимый зов. Как не хотела Вера Николаевна омрачать подаренные ей другу моменты уютной радости, а все ж не смогла удержаться, чтобы не рассказать ему о страшных событиях минувшего месяца.

- Капельницы жены быстро тогда подняли его на ноги. Но он убежал. И вернулся уже не один. В течение первых трех дней он вынес из дома все, что нажито было за месяцы. У него оставались ключи, и мне пришлось отпроситься с работы, чтобы непрестанно днем и ночью дежурить в квартире. Запершись на засов, я безвылазно просидела почти две недели. Днем и ночью в мою дверь ломились его лихие друзья. Они угрожали мне. Это безумные, страшные люди. Они поминутно появлялись, то на улице под окнами, то на лестничной площадке. Возмущенные соседи вызывали милицию, но я боялась открывать даже милиции. А потом перестала приезжать и милиция. После пришел он сам и долго умолял впустить. А я по телефону умоляла о помощи его бывшую. Наконец, она привезла престарелую его мать, и тогда я впустила всех вместе. Был серьезный разговор. Затем, общими усилиями, мы и смогли устроить его в больницу.

Вера Николаеана перевела дух.

- Он сам проговорился мне тогда о своих жертвах, - продолжила она рассказ. - Изломанные судьбы... Месяцами он мог слоняться по улице, пьяный, жалкий, грязный. Но как только на горизонте появлялось измученное одиночеством сердце, он, словно паук, словами, как паутиной, окутывая в мягкий кокон, впивался в него ядовитым своим жалом, усыпляя и питаясь, пока не высосет все до кровинки. Он каялся и клялся мне, что со мной будет не так... Поверила ли я ему? Ох, не знаю... И где он сейчас? И что меня ожидает сегодня, завтра?

Евлампий чувствовал, как на него наваливалось что-то тяжелое, придавливало к табуретке, и он не мог шевельнуться. Впечатление от услышанного рассеяло все надежды, и тревожное предчувствие заполнило кухню, комнаты, и еще невыносимей стало оставаться в этой квартире, хотелось бежать и скрыться, и никогда не слышать более ни этой правды, ни этого голоса.

Вера Николаевна подошла к окну. Машинально поднялся и подошел Евлампий. И долго они смотрели не на играющих на детской площадке детей, а на остывающий после жаркого дня опустевший асфальт.

- Тебе нужно идти. Уже поздно, - спокойно и убедительно выдохнула женщина.

Молодой человек воспрянул и, воспользовавшись минутой, засобирался. И для того, чтоб теперь уйти, он готов был пообещать что угодно... Даже то, чтобы снова придти утром. И он пообещал. А хозяйка потрепала его волосы своей теплой и мягкой рукой, и, нежно взглянув на прощание, ласково пропела.

- Добрый, чистый, искренний вы человек. Приходите, когда захотите. Я всегда буду вам рада.

Но следующее утро началось для Евлампия с кошмара. Ему приснился Витя, валяющийся на улице. Евлампий отвернулся и хотел пройти мимо. Вдруг лежащий, приподнявшись, сел и, облокотившись о землю руками, радостно широко улыбнулся и пьяным, хриплым голосом окликнул его по имени.

- Евлампий! Еалампий! Мы стобой два капитана! Два веселых морячка-а! - Витя кричал во всю мочь, бесцеремонно продолжая произносить его имя.
Молодой человек ускорил шаг и поспешил перебежать на другую сторону улицы. Услышав же напоследок зловещее, - Евлампий! Ты меня бросаешь! - он, наконец, проснулся и мигом вскочил с кровати. И первым, что всплыло в его голове, стало вчерашнее опрометчивое обещание.

К Вере Николаевне он отправился пешком. И не потому, что денег на проезд у него уже не было, а для того, чтоб протянуть время, в надежде на нечто возможное, или невозможное, случающееся, подчас, и непременно заставляющее отвлечься, позабыть о сказанных кем-то словах и данных кому-то обещаниях. И к этому, успокаивающему смятения, нечто, как на молитву, устремлялись мысли Евлампия. И вновь пульсировало и убаюкивало волшебное манящее "нет". Но, жалкое во всей своей правде и неправде, оно неприятно напоминало о Вите.

Тем не менее, ноги сами привели Евлампия к порогу неспокойной квартиры. Собравшись с силами, он позвонил... Тотчас открылась дверь и... чистое, гладко выбритое и трезвое лицо Вити, с привычной улыбкой, но несколько озадаченное, внезапно ошарашило взгляд молодого человека.

- О! Вот и Евлампий!

И свежим утренним уютом приятно дохнуло из прихожей, очутившись в которой гость сразу же погрузился в немного напряженную, но спокойно-обыденную атмосферу озабоченности приготовившейся к выходу семейной пары. На Вите сверкал новизной только что выглаженный белый летний костюм, а Вера Николаевна также была нарядно одета по-летнему. Они даже обулись, и лишь женская половина, замешкавшись, что-то деловито укладывала в сумку.

- Вот как? Вы уходите? Значит, у вас все хорошо? - неприкаянно и не совсем учтиво не смог сдержать изумления Евлампий.

- Конечно! - браво и с пониманием ответил Витя. - Ведь я говорил тебе, что мы победим!

- Ну, я рад. Тогда - до свидания!

- Все хорошо, - суетливо, взглянув исподлобья, певуче выдохнула согбенная Вера Николаевна.

Затем, выпрямившись и долгим, спокойным взглядом взглянув на молодого друга, она выразительно улыбнулась своей красноречивой улыбкой с едва заметным, но, с некоторого времени, ясно улавливаемым Евлампием оттенком, сожалеюще-подбадривающим и, вероятнее всего, означающим.

"Что ж! Вышло, как вышло..."

Больше Евлампий в тот год их не видел. Он не решился более придти в ту квартиру. И что там стало с ними? И как у них там вышло? Он всячески стремился избегать этих обессиливающих временами вопросов. И страшная фраза - "Ты меня бросаешь!" - неумолимо преследовала его во все последующие месяцы и годы... Пока...

В тот год, и очень вскоре, после последней утренней встречи, помыкавшись в поисках лучшей доли, Евлампий вернулся-таки в магазин. И в течении нескольких лет, в угаре некнижной жизни, не раз случалось ему мучительно вспоминать... и рассказывать коллегам историю про несчастного своего "гуру", и про то, как малодушно он его предал. И даже какое-то время Евлампий с каждодневным ужасом боялся представить себе хотя бы возможность того, как Витя, припомнив о бросившем его "морячке", взыграет вдруг в разудалом своем порыве и заявится - покуражиться пред лихой компанией... Но... случай с Гришанычем окончательно исцелил Евлампия от затянувшегося невроза и освободил от власти мучительных воспоминаний.

Гришаныч же был последним из напарников Евлампия. Звали его Григорий, и пять лет, бок о бок, они проработали вместе. Это был статный, остроумный молодой человек, отслуживший в армии. И в год, когда Витя - через несколько лет, после истории с "гуру" - вдруг вспомнил, и заявился, Гришаныч уже заканчивал второй курс института.

Едва появившись в тот день в магазине, Витя, словно магнитом, привлек к себе Евлампия. Он выглядел неприглядно в своей распахнутой спецовочной куртке, с опухшим красным небритым лицом, растрепанными волосами, блуждающим, возбужденным взглядом и невыносимо резким, каким-то медицинским, запахом, насквозь пропитавшим, казалось, и тело, и лицо и одежду. Завидев Евлампия, зычным неровным голосом, уверенным тоном бывалого, но и с приниженными нотками, он скорее потребовал, чем попросил проводить его в раздевалку "перевести дух и напиться водички".

- Старому другу нельзя в таком отказывать! - Витя был радостно возбужден.

Проводив "старого друга" в раздевалку и усадив за стол, Евлампий, отправившись было за водичкой, поспешил разыскать Гришаныча.

- Слушай, Гришаныч, - встревоженно начал Евлампий, - там в подвале тот самый Витя... Ну - помнишь я тебе рассказывал?

- А-а, - гуру, птица-говорун и великий гроссмейстер!

- Ну, да... Я не знаю, что мне с ним делать... Он совершенно непредсказуемый... И... я... не смогу его выпроводить...

- Понял! Сделаю! Но... интересно-интересно!

- Спасибо. А я тут пока подежурю.

Минут через сорок, со смутной надеждой спустившись в подвал, Евлампий был разочарован. Витя в возбужденном состоянии оправдывался перед Гришанычем и перед всей честной компанией, собравшейся на шум, покурить по поводу события, ознаменованного тем, как Гришаныч сумел всухую выиграть все партии в шахматы у столь когда-то знаменитого в этих стенах чемпиона. И перед тем, как победоносно удалиться по делу, Гришаныч не преминул констатировать обескураженному своему собеседнику.

- Так что, хоть ты и отличаешься умом и сообразительностью, - молодой человек ехидно прогундосил, изображая крылатое существо из фантастического мультика, - но все-таки ты - птица-говорун, и, если не улетишь отсюда через полчаса, то рискуешь остаться без крыльев.

Но через полчаса Витя, мертвецки пьяный, уже храпел без задних ног в подсобке, уютно примостившись на коробках. И как это у него тогда получилось, никто из честной компании так выяснить и не смог. Видно, по части умения "напиться водички", он был куда способней, чем во всех остальных умениях.
И лишь перед закрытием магазина, Гришаныч смог, наконец, вытолкать его. И как не пытался Витя демонстрировать при этом совершенные когда-то познания в боевых искусствах, молодой гроссмейстер и в этом оказался искуснее.

И с тех пор Витя в магазин никогда более не приходил.

В последний год житья-бытья своего в магазине, Евлампий в выходной пришел как-то в церковь. И во время литургии он вдруг увидел - ее?.. Нет! Он, конечно же, не поверил своим глазам. Это не могла быть она. Это была монахиня. Просто, похожа... Но как - как она была похожа на нее! И всю службу он не мог оторвать от нее своих глаз.

"Ну, все-все, как у нее: и глаза, и движения, и, главное, та же - та самая улыбка!"

И, чтобы окончательно разувериться, он решил дождаться ее после службы.

И он догнал ее... И даже спросил... Эх, лучше бы не спрашивал! Ведь в этот момент, когда спрашивал, и понял тотчас, что она... Но...
"Что, если вдруг скажет, что не она? Что думать-то?"

Но женщина в черных подряснике и апостольнике, слегка удивленно взглянув на подбежавшего к ней молодого человека, серьезно, с достоинством, но спокойно и мягко как будто пропела протяжным, до боли знакомым голосом.

- Да, это я.

- Вера Николаевна!.. Как же?.. Да... Я спрашивал... Вы теперь мать Варвара... А я - Евлампий... Помните? Помните - Витя, Евлампий...

- Я - помню... Помню, конечно же... Да! Вот теперь вспомнила! Как же вы меня нашли?

- Я был на службе. А тут вы...

- Да, да, конечно.

Они помолчали. Немного успокоившись, молодой человек смущенно начал.

- Вы... вы - простите меня, пожалуйста, за то, что я вас тогда бросил...

- Ну что вы, - выдохнула мать Варвара. Взгляд ее пояснел. Она улыбнулась и стала прежней и ласковой. Они присели на лавочку в церковном дворике и уже спокойно стали разговаривать. Матушка распросила Евлампия о его жизни, скупо сказала о себе.

- Вот, познакомьтесь - мои прекрасные послушания, - она, рассмеявшись, показала на распластанные у их ног цветочные клумбы.

Затем, положив свою руку на руку Евлампия и, слегка сжав ее, она искренне и от всей души, напевно воскликнула красивым, чуть низким, но ровным грудным голосом.

- Как я рада! Как хорошо, что вы пришли к Богу!

Она красноречиво улыбнулась, еще более поддержав его своей улыбкой.

Сомлев от столь мощной, ласковой, матерински-теплой силы ее порыва, Евлампий, едва слышно ответил.

- Спасибо. Спасибо вам. Мне теперь легко. Но, - молодой человек ободрился, - скажите и вы... Расскажите, как вы пришли к Богу? И... как жили все эти годы?

Но мать Варвара не была многословна.

- Что сказать! Про Витю, скажу, что - слава Богу - вырвалась, вроде бы, из под его жала. Правда, пришлось поменять все из немногого оставшегося от прежней жизни. Дом, даже одежду, - она опять рассмеялась, - ну, и саму жизнь.

- Кошмар тогда повторился? - осторожно спросил Евлампий.

- Сразу же после твоего ухода...

- Я знал...

- И много, много, много раз.

Она помолчала.

- Витя тогда привязался к тебе. И... думаю даже, что только благодаря тебе он смог так долго держаться. Ты был таким наивным, доверчивым, чистым юношей... А он... А ему это помогало верить в себя... Его слушали, у него учились, им интересовались. Он был, словно заигравшийся ребенок... Но ты ушел, и игра закончилась. А я... из доброй феи превратилась в нелюбимую падчерицу, об которую можно и вытереть ноги. Витя из таких людей, которых либо следует боготворить, либо сразу гнать, если получится... Я выбрала третье - спрятаться. И теперь ни одна живая душа из когда-то близких и знакомых мне людей не знает, где мой дом, где я живу, и чем живу. Даже здесь никто не знает моего адреса: ни духовник, ни прихожане, ни даже в канцелярии. И тебе, - она задорно улыбнулась и пропела, - не скажу. Вот такова моя жизнь.

Евлампий выслушал рассказ монахини. Но теперь ему не было так мучительно внимать этой правде, как тогда. На расспросы же о том, как она пришла к Богу и оказалась здесь, мать Варвара ответила лишь пресловутой многозначительной улыбкой, - "так вышло", или "так было надо", или "зачем спрашиваешь о том, о чем и сам знаешь", - и, поднявшись со скамейки, еще раз взяла в свои теплые руки его руку и, мягко, напутственно похлопав по ней ладонью, слегка озабоченно, но ласково пропела.

- Ну! Мне пора. Не забывайте нас. Приходите. И, может быть, еще поговорим.

По иронии судьбы, через несколько месяцев Евлампий вынужден был снова оказаться в том храме. Духовник направил его туда на несколько дней поупражняться в пономарской практике. А присматривать за начинающим алтарником поручили как раз его старой знакомой.

Как-то, взялась помочь ему почистить алтарную утварь. От запаха керосина у него разболелась голова, и после нескольких часов усердного шлифования, Евлампий вконец возмутился на то, что матушка никак не соглашалась принять зачета, так сказать, за вычищенное им до блеска праздничное кадило.

- Ну, почему? Что вам не нравится? Что вы все придираетесь?

- Я придираюсь? - с горящим взором ответствовала послушница. - Узна-а-ешь, как придираются, если не переделаешь своей работы! Вот, посмотри, - она указала Евлампию на едва заметное на нижней наружной части под чашкой пятнышко, спрятавшееся глубоко внутри между лапками треножника.

- Да как же к нему подобраться-то? Да и кто на него обратит внимание...

- А вот они считают, что обратит. Потому как - кадилом когда машут, оно подпрыгивает, и, стало быть, есть вероятность, что кто-нибудь да обратит.

- Делать ему нечего, - бурчал незадачливый алтарник, силясь рассмотреть коварное пятно, - как обращать внимание на этакие пустяки.

- А вот тот, кто обратит - от того-то тебе и достанется! И мало, я тебе скажу, не покажется.

Так они и поговорили!

Когда же Евлампий стал священником, то и вовсе перестали разговаривать. Потому как - ох, уж эти священники...

- То плитку в алтаре забудет выключить, когда все уйдут, а ему - молиться надо! То - элементарно, просто, по-человечески - за собою прибрать! И - слово ему не скажи!

И так и не узнал тогда Евлампий, как монахиня Варвара к Богу пришла.

По прошествии же лет, как-то показалось ему, что из окна своего авто он видел ее - в "прежнем" облике, заботливо выгуливающей очередного внучка, или правнучка... Но, вероятнее всего, он обознался. Ибо более с тех пор, за все эти годы, в храм тот о. Евлампий не заходил.

Но и бывшего гуру - также увидел однажды. Из окна маршрутки, буквально врезался глазами в не совсем еще пожилого, статного, опрятно одетого, симпатичного худощавого мужчину, в котором ни за что и никогда не узнал бы Витю, если б не спокойно и прицельно блуждающий по сторонам - не то глумливый, не то сожалеющий, посверкивающий из едва заметных морщин - умный, глубоко проникающий взгляд, от которого, почему-то, о. Евлампий поспешил тогда отвести глаза.

И не знал он, сожалел ли Витя о чем-то в ту пору, или искал, по привычке, над кем поглумиться, затевал ли какую игру, играл ли успешную роль, или, наконец, вдоволь уже наигравшись, "увидел" настоящую "достойную жизнь" и захотел "стать хорошим стариком"?

Но, поразмыслив, о. Евлампий, все-таки заключил.

"Да! Разберись тут, пожалуй - где она жизнь, а где игра? Когда - играем? И когда - живем? И за какую жизнь дадим ответ Богу - за ту, в которую играем, или за ту, про которую думаем, что живем?"





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161665

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1