Курить - бесу кадить


"КУРИТЬ - БЕСУ КАДИТЬ."

Как-то, о. Евлампий крестил. Чинно, проникновенно. После крещения подходит к нему молодец из группы поддержки, как называет батюшка многочисленных гостей, обычно присутствующих на крещении. В руках у молодца пачка сигарет.

- Возьмите, - говорит, - это вам.

- Что это? - недоумевает батюшка, машинально приняв подношение.

- Возьмите. Спасибо вам, - повторил молодец и метнулся было пойти.

- Постойте! Заберите! Немедленно заберите! - негодуя, прокричал священник. - Неужели вы не знаете, что курить - бесу кадить!

Молодец сильно смутился от столь непредвиденного поведения батюшки, забрал гостинец и, обескураженный, побрел догонять свою компанию.

Неожиданно припомнив об этом случае, о. Евлампий задумался. И вдруг вспомнились ему времена, когда он в молодости работал грузчиком. Вспомнился магазин, большой, продуктовый. Раздевалка в подвале, в которой коротались обычно нередкие в течение долгого рабочего дня перекуры. И кто только туда не наведывался покурить! Курили продавщицы, курили грузчики, курили водители. Курили мастера - холодильного, электро и прочего оборудования. Монтеры - вечно лопающихся и протекающих труб. И всех их друзья и родственники, случавшиеся проходить мимо славящегося бойким своим месторасположением торгового заведения. И также заходили покурить и все местные и почти местные, авторитетные и не очень, купно со многими своими сотоварищи, бывалые. То бишь, не те, которые - бывало, то есть когда-то здесь поработали, (хотя и они нередко захаживали), а такие, которые, по обыкновению, не только сами никогда не работают, но и другим, по привычке, спокойно работать не дают, потому как они бывалые, то есть, "по жизни", повидавшие и пожившие.

- Ты кто - по жизни? Да ты по жизни - никто! - слышал тогда от них молодой Евлампий столь часто, что невольно порой вызревало в уме убеждение, будто, для того, чтоб о жизни узнать, самому надо "зону топтать". Помнится даже, раздобыл он в библиотеке словарь тюремной лексики, прочитать, однако, который так до конца и не смог.

Но об этом о. Евлампию не хотелось сейчас вспоминать. А вспоминалось ему о трех памятных месяцах той бурной далекой жизни, в которые он и сам не прочь был иногда "покурить с рабочими", и особенно о том, как это все начиналось.

Был он тогда неофитом, то есть неопытным, начинающим христианином. Только что, можно сказать, прошел курс молодого воина Христова. Отговел Успенский пост. Понес назначенную духовником эпитимью за грехи, заключавшуюся в ежедневных духовных упражнениях, состоявших из определенного количества земных поклонов, чтения особых молитв и акафиста. Наконец, причастился. И приучился регулярно ходить на богослужения. А позади были два года несостоявшегося воцерковления. И вот, это дело начинало налаживаться, благодаря заботам духовника, с которым Евлампий познакомился как-то, будучи в одном храме перед вечерней службой. Высокого роста священник с распущенными волосами, показавшийся ему похожим на Христа, уверенным шагом направлялся в церковь, и на ступеньках храма был остановлен нашим героем.

- Вся моя жизнь неправильная! Хочу жить правильно и приносить пользу! - горячо обратился тогда молодой человек к подошедшему батюшке.

- Приходи на службу, поисповедуешься, там - посмотрим, - ответствовал священник.

Так началась для Евлампия настоящая церковная жизнь.

Тем временем, в магазине появился у него напарник Григорий, молодой человек, незадолго до того отслуживший в армии. Общительный, остроумный, но с характером. От всех других напарников он отличался постоянной трезвой внешностью, хотя и нельзя было сказать, что являлся таким уж и трезвенником. Любил читать. Обладал редкой способностью внимательно выслушивать собеседника, и получалось это у него легко, как будто по привычке. Мечтал о высшем образовании. Болтливому и просвещенному Евлампию общение с таким товарищем служило утешением. И между дел, и вечерами, перед закрытием магазина, они вслух читали книги, примостившись в подсобке на мешках и коробках из под продуктов.

- Пойдем читать про швальву!

- Пойдем.

Швальвой у них, для простоты, какое-то время назывался герой одного из романов Цвейга - Кекешфальва.

Развлекались они и иначе... Нет, вино тогда пить им не было интересно! И даже, спонтанно, как-то придумали игру. "Нафигар". Сокращенное из двух нелепых слов - "нафиг" и "car", то бишь машина. Весь смысл этой игры заключался в швырянии друг в друга коробком со спичками - поймаешь, или упадешь, - так как игроки располагались по обе стороны длинного стола в вышеупомянутой раздевалке и раскачивались на задних ножках стульев. А на призывное - "Зайчики, машина!" - они отвечали: "У нас - нафигар!"

А зайчиками их называли продавщицы.

Разговорчивый неофит любил просвещать товарища в вопросах веры и церковной жизни.

- Гришаныч, - обращался бывало к напарнику, - послушай, какую назидательную мысль я вычитал сегодня...

И Гришаныч внимательно слушал. Слушал он также и многочисленные анекдоты из жизни незадачливого Евлампия. Слушал стихи, декламируемые наизусть, песни, певаемые под гитару. Слушал, слушал, слушал! И вот, однажды... закурил.

А предприимчивый Евлампий тотчас же придумал новую затею - собирать коллекцию из сигаретных пачек. И вместе с Гришанычем они смастерили полку, повесили ее на стену, и начали собирать. А куратором и дизайнером нарождавшейся выставки назначил себя Евлампий. Да и экспонатов для оной случалось у них предостаточно.

А время текло своим чередом, - вспоминал дальше о. Евлампий. И вот, пришел он как-то в магазин из церкви, после службы, поработать в вечернюю смену. В раздевалке царило обычное: "дым коромыслом", "хоть топор вешай". И именно про "топор"-то он всем им тогда и сказал. А еще и добавил.

- Вы что - не знаете? Ведь курить - бесу кадить! Вдыхаете в себя эту пакость, а прочие - нюхайте вашу утробную вонь!

И у всех - появилась свежая тема. И еще по одной закурили. И курили, курили, курили, курили!

Курили даже в снах Евлампия, в которых даже и он курил.

И вот, незадолго до рождественского поста, он, наконец-то, и впрямь закурил.

Дело в том, что на октябрь того года, в который происходили описываемые события, выпал Евлампию отпуск. И ждал он его, как ожидает студент экзамена по полюбившемуся предмету. Ибо на это время запланировано было им предпринять своего рода практикум по закреплению курса Христова воина, то есть устроиться потрудиться на какой-нибудь православный приход. Неофитская ревность повелевала ему, во что бы то ни стало, как-то сразу и круто изменить свою жизнь.

- Хочу трудиться в нормальных условиях, - сказал он тогда настоятелю одного строящегося храма, - надоело постоянно слышать матерную брань, внимать пьяным наставлениям бывалых и дышать табачной дрянью.

- Хорошо, - ответствовал настоятель, - но сначала посоветуйся со священником, у которого исповедуешься.

Евлампий и посоветовался. Но... как то так, что духовнику, вобщем-то, почти ничего не пришлось и советовать. Да и можно ли было не согласиться со столь праведным и благим решением!

- Как хочешь, - посоветовал духовник.

А хотелось-то так, что аж страшно было.

И с первых чисел октября начались для Евлампия долгожданные новые будни. С утра до вечера он красил какие-то батареи, носил какие-то стекла, размешивал какое-то известковое "молочко" и таскал его ведрами на строительные леса. И все было вроде-бы хорошо, и душа наполнялась радостью, но... чего-то ему не хватало. А не хватало ему общения: с кем поделиться душевной радостью, кому б рассказать бы о чем-то важном. А слушать тогда он еще не привык. Да и разговоры-то окружали все сплошь про иеромонахов да про иеродьяконов, как будто, окромя них, не существовало людей на свете. И о чем ни спроси, все одно - "спаси Господи", да "Бог благословит".

С трудом продержался дней десять, и вот... В какой-то праздник на приходе случилось застолье. "Господь благословляет скудную пищу, - запомнились как-то Евлампию слова известного старца, - и делает ее вкусною."

- "И вино веселит сердце человека!" - изрекали сидящии за столом. И в мелодичном пении праздничных тропарей изливалось из них веселье.

А у Евлампия сердце возвеселилось так, что необычайно сладкой показалась ему тогда едва случавшаяся, но вмиг испарявшаяся в сердцах присутствовавших на трапезе рабочих, водочка. И захотелось ему тогда - слушать. И он - слушал, слушал, слушал! Про архимандритов и игуменов, иеромонахов и просто батюшек! И наслаждался собою слушающим!

Но... лиходей, должно быть, какой-то... вошел в его сердце тогда... через эту веселую водочку.

И от водочки до водочки продержался еще неделю.

Следующая водочка случилась послужить утешением рабочему люду, собравшемуся потрудиться в квартире отца настоятеля. Во время работы Евлампий не удержался и обратился к озабоченному от хлопот священнику.

- Хочу уходить от вас, батюшка. Что-то тяжеловато. Наверное, не готов еще... к такой жизни.

- Что ж, трудно тебе будет, Евлампушка, с эдакой тяжестью жить. Смотри, ведь от беса не убежишь, - ответствовал ласковый батюшка.

Но водочка успокоила временную тяжесть. И, в надежде на новое утешение, протянулся еще целый день.

На следующее утро надежда окрепла. В одном из строящихся приходских зданий давно уже находилась некая вещь, мешавшая людям работать, потому что не хотелось ее попортить, а что с нею делать и куда девать, никто не знал. И кто-то предложил идею.

- Может, отвезти ее батюшке? Пусть у него дома побудет. Оно ему даже понравится.

- Но, как же - без благословения-то? Надо дождаться батюшку. Благословит, тогда отвезем, - грамотно пояснил староста.

- Да отвезем же, Михалыч, давайте! Сделаем сюрприз! Вот увидите, он будет доволен! - вмешался Евлампий, предчувствуя скорое утешение.

И уговорил. Отвезли. Не понравилось. Пришлось привезти назад.

И что-то взбунтовалось тогда в душе Евлампия. Против всего того, что еще месяц назад так манило. Против иеромонахов и иеродьаконов, архимандритов и известкового молочка. И даже бабушки, каждый день рано поутру ожидавшие открытия храма, подпали под эту лихую волну.
- И чего это они тут ежедневно в такую рань? Я-то, понятно, работаю здесь. А они-то - чего?

И, как пробку из бутылки, вышвырнуло его этой волной из прихода! И с каким ностальгическим трепетом прибежал он тогда в магазин! И согревшей душу самогоночкой повстречала его в тот день вся ЧЕСТНАЯ КОМПАНИЯ!

И вот, - вспоминал дальше о. Евлампий, - "мир сей", который назад тому месяц лежал "во зле", в обновленных красках предстал тогда пред очами вчерашнего неофита. Чуть припозднившись в тот год, золотая осень радовала еще теплыми денечками, которых от отпуска оставалась неделя, манившая и увлекавшая его в просторы радужной свободы. И с головой погрузившись в эйфорию свободы, Евлампий спешил насладиться ею по мере сил и средств.

И как-то, в те дни, направлялся он на прогулку в лес, расположенный неподалеку от дома. По пути, остановился у одного из ларьков, в которых, в то время, поштучно продавали сигареты. Необходимо было какое-то утешение, без чего и прежде не обходились такие прогулки. Правда, раньше для этого обычно служили чипсы и лимонад. Теперь же, хотелось чего-то еще. И вот, решил он попробовать. Искушение было столь сильным, что за ним позабылись и принципы.

Самым же трудным, для начала, показалось - КУПИТЬ. Как бы сделать это так, чтоб никто не заметил, не обратил внимания. Было стыдно, хотелось убежать. Но голос внутри повелевал: "сделай это, не дергайся, это твое личное дело, и никому от этого хуже не станет".

Философия стоящего на пороге греха незатейлива, - размышлял, вспоминая, о. Евлампий, - спрятаться от всех и от Бога.

И Евлампий - попробовал! И участились лесные прогулки. Но только то, что когда-то так радовало в них, теперь потеряло значение. И даже, чем дождливее и пасмурней случалась погода, тем спокойней и уверенней он себя чувствовал. Меньше народа - меньше свидетелей. И по нескольку раз в день приходилось отправляться на эти прогулки. И каждый раз необходим был повод, потому что матушка его, с которой тогда проживал Евлампий, чересчур уж зорко следила за сыновними похождениями. И, конечно же, о том, чтобы курить дома, никакой не могло быть и речи. Да и на улице это не являлось возможным, потому как непременно бы стало известным родительнице, которая была наистрожайшей неприятельницей подобных вещей. И каждая прогулка требовала подготовки: влажные салфетки (чтоб отмывать лицо и одежду, приходилось, порой, отмываться и в луже), жвательная резинка (чтоб перебить запах), подходящая обувь (чтоб не промочить ноги, зарываясь в чащу). И, наконец, каждый раз - ПОКУПАТЬ! И, таким образом, это возникшее новое стало главным содержанием жизни и мыслей Евлампия.

А единственным человеком, кому он доверил тогда свою тайну, стал Гришаныч. С ним-то и покуривал иногда за компанию. И теперь у них было, о чем говорить с обоюдным желанием. И все новыми и новыми экспонатами с лихвой одаривалась вновь оживавшая выставка, повыкидав из которой все лишнее, товарищи решили наполнить ее лишь собственными экземплярами. И самым тщательным образом, на вкус и иные достоинства, опробовывался всякий экземпляр! И дни напролет набиравшии опыт курильщики наперебой делились друг с другом впечатлениями от своих начинаний! И подвигом становилась - каждая выкуренная пачка!

Но наступил рождественский пост. ЧЕСТНАЯ КОМПАНИЯ посерьезнела. И Евлампию пришлось отвлечься от нового смысла жизни и снова засесть за книги. Ибо вдруг - приходящих курить в раздевалку всех разом объяло насущное! А насущным, обычно, у них являлось, конечно же, то, о чем им поведал вчера о будущем дне телевизор.

И Евлампий три дня добросовестно рассказывал им о посте.

Но, наконец, на четвертый день тема опять поменялась, и отрапортовавшийся неофит зажил прежнею жизнью. Но произошло непредвиденное. Гришаныч внезапно задумался. И решился... бросить курить. А - Евлампий! Ну зачем он тогда с ним поспорил?

И вот, - вспоминал дальше батюшка, - остался Евлампий один. Вернее, один на один с одолевшей тогда его страстью. И стало не с кем об этом поговорить. А с духовником и подавно. Да и в церковь совсем перестал ходить. И книги вдруг стали неинтересными. И мир вновь окрасился мрачными красками. А жизнь требовала новых утешений. И в ней воцарилось пивко. Сначала бутылочка, затем две, три, дошло до пяти. И так каждый день. А матушке, Гришанычу и окружающим находились философские аргументы: об экзистенциальном поиске, о познании себя, о необыкновенной усталости и опустошенности, и о том, что непременно бросит, когда отдохнет душой. И Гришаныч внимательно слушал, матушка слезно молилась, а окружающие пытались понять. И народившийся философ ненадолго воспрянул к жизни.

А тем временем приближались торжества:

"Новый год к нам мчится,
скоро все случится..."

И все увлеклись предвкушением!

Но в угаре предвкушений снова взгрустнулось Евлампию, и поуставшего от утешений философа потянуло опять в христианство.

- Ох, - сокрушался он, допивая очередную бутылочку, - в храме сейчас служба, духовник молится перед престолом, обо мне, может быть, молится, а я...

Захотелось иных утешений.

И опять возобновилось чтение. Теперь в прокуренной раздевалке и в пропахшей бакалеей подсобке зазвучали великие мысли Достоевского и Бердяева: о разврате Ставрогина, о мятежном Раскольникове, о горниле страданий, прошедшей сквозь них осанне и о Кане Галилейской.

- А знаешь, Гришаныч, - делился Евлампий товарищу вечером, 31 декабря, перед закрытием магазина, старательно упаковывая водочку, купно с другими утешениями, приготовленными для домашнего застолья, - знаешь, какую назидательную...

- А знаешь-ка, Лампыч, - перебивая, вдруг начал Гришаныч, - послушай-ка теперь, что я тебе скажу!

И он сказал. И о том, что "задолбался" слушать его назидания. И о том, что - "врачу, исцелися сам". Ну и, конечно же, о том, что "курить - бесу кадить".

- На себя посмотри! Сам чему кадишь! - с хладнокровной улыбкой и поразительным спокойствием высказывался Гришаныч, выговаривая и выплескивая из себя всю мощь своего характера.

И всем великолепием ума, джентельменской осанки и роста припечатав Лампыча к стенке, глубокомысленно заключил.

- Чему только в Церкви вас учат?

И с достоинством, по-английски, не прощаясь, ушел восвояси.

Обескураженный, приплелся тогда Евлампий домой. И, выставив на стол бутылку, отрапортавался матушке.

- Сегодня последний раз.

- Ты что - всю бутылку собрался? - забеспокоилась матушка.

- Ну, праздник же... успокойся... все будет хорошо.

Однако, бутылочка не сработала. К тому же, на дворе воцарилась ночь, а, стало быть, прогулка не требовала подготовки. Да и давно уж хотелось пройтись с сигареткой по улице! И, снарядив сумку, он бросил в нее еще не опробованный экземпляр, зажигалку, паспорт ( так как, отправляясь в новогоднюю ночь на прогулку, и прежде всегда брал с собой документы) и, поскольку матушка уже легла, то, воспользовавшись обстоятельством, улизнул.

И вот, наконец-таки, шел он по темной безлюдной улице, и ничто не мешало теперь воплотиться его мечте. И деловито достав из сумки будущий экспонат, привычно встряхнул его, и, зубами выдернув желанное, закурил. А потому как считал себя воспитанным человеком и гордился своими принципами, то не стал, по обычаю многих курильщиков, с умным видом и отрешенным взглядом разбрасывать по сторонам ненужную часть упаковки, а, чинно покомкав, засунул в карман. Закурив же, попытался пройтись. Но только собрался сделать ритуально задумчивое лицо, чтобы сосредоточиться на чем-то таинственно важном, как вдруг почуял неладное. Да и ослабла уверенность поступи. И внезапно поняв, что причиной тому послужил перебор с утешениями, осознал, что единственным в ту минуту для него утешением явилось бы поскорее вернуться домой.

Однако, на пороге его повстречала матушка. Заметив же запах, принялась выяснять. Но провинившемуся сыну было не до того. А через преисполненный страданиями час он мучительно засыпал под доносящиеся из соседней комнаты рыдания.

Наступившее утро, - вспоминал дальше о. Евлампий, - ознаменовалось в тот день для него чувствительнейшей невзгодой. Да и матушка не разговаривала, и голова разламывалась. Но еще обнаружилась и пропажа. Желая замести следы вчерашних похождений, незадачливый курильщик попытался было перепрятать из сумки сигареты. Но, открывши сумку, позабыл про сигареты, так как в ней... совершенно отсутствовал паспорт. Отсутствовал он и в куртке, и в брюках, и даже во всей квартире. И на месте ночной прогулки он также совсем не присутствовал.

- Это, наверное, знак, - завершая бесплодные поиски, заключил, пригорюнясь, Евлампий, - всему должна быть мера.

И с щемящею душу тоской помышлял он тогда об утраченной чистоте. И мечталось забыть, и извергнуть из жизни, из мыслей минувшие месяцы тьмы. И сердце томилось по свету. И хотелось скорее покаяться. Но дума о неминуемой скорби, грядущей разразиться из-за случившегося, мучительно тяготила и мысли, и сердце, и душу.

Однако, паспорт вернулся. Его подобрал проживавший в соседнем доме художник, и, так как он знал Евлампия, и даже любил с ним беседовать, то сразу же и принес. А заодно, пользуясь случаем, поинтересовался, что бишь означает то-то и то-то на какой-то попавшейся ему на глаза иконе.
- Хочу вот... попробовать... нарисовать.

А вечером того дня, Евлампий стоял уже в церкви. И очень легко поисповедовался. И с той же легкостью ответствовал ему духовник.
- Как? Ты еще не выбросил? - это о недоопробованном экземпляре.

И вскоре, по выходе из храма, молодой человек избавился от несостоявшегося экспоната, обрадовавшись подходящему случаю вручить его какому-то бедолаге, усердно копошащемуся в урне для мусора, в поисках желанного утешения. И с неменьшим усердием бедолага возблагодарил Бога за нежданный новогодний гостинец.

Евлампий же, промучившись неделю, вконец-таки успокоился. И утешений больше не требовалось. Успокоилась и матушка.

А Гришаныч опять закурил. Бросал. Начинал, и снова бросал. Но напарники больше не ссорились. И за несколько лет их совместной работы они прочитали еще много книг. Григорий заочно выучился. А Лампыч - пошел по церковной стезе. И их пути разошлись.

- А, может быть, не стоило мне сейчас так... грубо разговаривать с этим парнем? - притомившись от воспоминаний, восклицал о. Евлампий. - Может быть, следовало поговорить спокойно, без этого праведного гнева? Без каких-то, не понятных для него, цитат?.. Сам-то помнил ли тогда о тех цитатах, когда предавался утешениям в прокуренной подсобке? И не из-за того ли, что осуждал других, и сам вляпался в искушение?.. Эх, не вляпаться бы еще во что худшее!.. Конечно, легче сорваться, наорать, топнуть ногой... Но как потом-то за базар отвечать?.. За базар-то отвечать придется!.. Фу ты... кажется, никто не услышал.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 20
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161664

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1