Матушка Игнатия


ВОСПОМИНАНИЯ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ МАТУШКИ ИГНАТИИ

Давняя знакомая о. Евлампия пожилая монахиня Игнатия была самой что ни на есть взаправдашней монахиней, какое-то время жила в монастыре, в котором даже чуть не померла, так как ее тогда поселили в келье с молодкой, у которой было нелегкое послушание - не верить в благонадежность новоявленной послушницы и, стало быть, порядком ее поиспытать. Так что, пока бабушка вкалывала, молодка добродетельнейше наблюдала. Но умереть в монастыре в те дни мать Игнатия так и не сподобилась, а умерла в больнице, удостоившись за неделю до кончины стать законным инвалидом первой группы, хотя еще задолго до того имела полное право замечательнейшим образом скончаться в той прославленной обители. Впрочем, тогда бы и повествование о такой кончине послужило бы подходящим материалом для какого-нибудь жития. Но только матушка в тот год решила предпочесть поддаться искушению и едва успела унести оттуда ноги на автобусе с паломниками из родного города. И, благо, ноги уцелели. Да и за квартирку пришлось повоевать. Потому как матушкину квартирку почти успели прибрать к рукам зорко наблюдавшие тогда за ее похождениями родственники, что даже, под это дело, чуть было не поженили какую-то парочку.

Так что - не ищите Жития святой монахини Игнатии на этих страницах. И не будем возлагать столь непосильной ноши на плечи странствующей по дорогам вечности. А просто вспомним о давно почившем добром человеке.

Доброта ее была сродни той простоте, о которой говорят, что - хуже воровства. Стоило лишь какому-нибудь матушкиному собеседнику покрасочнее да поплаксивей распространиться о невзгодах, случившихся с ним, как она тотчас же была готова позабыть о собственных проблемах и с отчаянным самозабвением кинуться, как в омут с головой, в пучину новых тягостных и обременительных забот. К примеру, как попросит ее бывало какая-нибудь неисправимая столичная паломница пожить день-другой в московской своей квартире, чтоб присмотреть за внуками и кошками, покуда сама съездит в очередное паломничество, так о. Евлампий сразу же почувствует, что с матушкой разлука будет долгой. А матушка, прощаясь до послезавтра, с неизменным постоянством будет вновь проделывать одно и то же - доставать из сумки кошелек, извлекать из него какую-то сумму и настойчиво протягивать батюшке деньги.

- Вот, возьми... И не спорь! Пригодится.

Эта добрая женщина по-матерински опекала не только о. Евлампия, но и иных начинающих священников, добывая для них, подчас, одежду и продовольствие и по собственному желанию помогая в делах служебных. Договориться о встрече с владыкой. Организовать постой для ставленника из села. Поддержать приунывшего от безденежья и неопределенности батюшку, впавшего в нелегкое психологическое состояние. Поприще священника, утверждению которого в том или ином молодом человеке матушка служила беззаветно, для нее было поистине свято, и с неудержимой энергией, она сама напрашивалась на любые послушания, лишь бы дело пастырское спорилось. "Пастырем в юбке" - иронично называли ее священники помаститей. И, действительно, нередко можно было наблюдать в те годы картину: матушка уверенной поступью следует по городу, а за ней, как утенок за мамкой, плетется понурый молодец в подряснике. Для матушки Игнатии не составляло труда написать сочинение для семинарии, или составить проповедь, так как читать и писать для нее являлось настоящей родной стихией. Книг у нее было много, книги приобретала охотно, но, с еще большей охотой, она их сразу прочитывала, а, прочитав, - тотчас же писала. Писала заметки: на полях, на титульных листах, в записных книжках, в общих тетрадях. Причем, обладала редкой способностью писать не отрывая ручки от бумаги.

- Хватка ума у нее была - мужская, - вспоминали о ней знакомые.

Таким образом, жизнь матушки наполнялась все новыми хлопотами. И пока о. Евлампий ее знал, всегда убеждался, что для себя она не жила.
Познакомился с ней батюшка еще задолго до ее монашества, будучи студентом университета. Каким-то ветром тогдашнего Евлампия занесло в одну полуцерковную общинку. В какой-то общажной комнатке собирались студенты, лаборанты, аспиранты, и даже преподаватели. Лидером этой группы считался некий полубатюшка-интеллигент, кстати и посвятивший эту комнатку, согласно чину православного Требника, в некоторое подобие домового храма. Община являлась частью какой-то автономной Православной Церкви (руководство которой осуществлялось откуда-то из заграницы) и объявляла себя свободной от "беспредела" РПЦ. Члены данной общины занимались созданием некоего центра, долженствующего впоследствии объединить всех "истинных" православно-верующих христиан города под знаменем истинной, свободной, православной, христианской жизни. Просвещеннейший настоятель этой общины (бывший клирик РПЦ) благословлял своих просвещенных подопечных, для личных нужд, покамест посещать существовавшие в городе храмы, но оставаться безучастными к их приходской жизни . Тем же, видимо, ветром занесло в те дни в общажную комнатку и будущую монахиню Игнатию.

Через пару лет повстречал ее Евлампий в продовольственном магазине, где трудился грузчиком. Ирина Николаевна, как называлась она в миру, проходила там послушание от православного храма. Поначалу целыми днями простаивала с ящиком для пожертвований, а потом обзавелась столиком, на котором вскоре появился церковный товар: христианские книги, иконки, серебряные крестики с цепочками и прочая утварь. На робкое приветствие молодого человека послушница ответила радушно, с удовольствием припомнив в бывшем студенте того "худенького юношу", который когда-то в общажной комнатке молился "по-церковному". В магазине Евлампий пытался было покровительствовать матушке, но Ирина Николаевна, будучи человеком общительным и простодушным, сумела сама легко и ненавязчиво наладить добрые отношения со всеми (от директора до грузчиков и уборщиц) сотрудниками торгового заведения. Продавщицы частенько подходили к ней с житейскими (каким-то образом пересекавшимися с церковной темой) вопросами, и Ирина Николаевна всегда отвечала им просто и по-дружески. Речь у нее была ровная, складная, но говорила она по-мирскому, так что понятно было всякому. И теперь все минуты, а то и часы, прежде проводимые в подсобке, куда частенько устремлялся рабочий люд побездельничать, Евлампий проводил возле матушки, и, таким образом, не заметил как и сам превратился в подшефного. Временами, закуток с матушкиным столиком становился местом для собраний разночинных покупателей, удосуживавшихся постоять часок-другой и потолковать с Ириной Николаевной и между собой о духовности. А молодой грузчик прислушивался, наблюдал, но, особенно, старался внимать разумным наставлениям пожилой послушницы. Послушница же, по привычке, наметанным взглядом желала разглядеть в пытливом, еще неиспорченном миром юноше, столь присущие ее бывшим воспитанникам знакомые устремления. Посему, тщательнейше тогда постаралась поскорее помочь загулявшемуся неофиту в затянувшемся воцерковлении. Когда же воцерковление затягивалось непотребно, и неутвержденный ум юноши уклонялся в искушения, то зорко следившая за тем Ирина Николаевна писала ему, по свойственному ей в ту пору обыкновению, письма. О. Евлампий эти письма и до сих пор у себя бережно хранит.

Вечерами молодой грузчик помогал пожилой послушнице упаковывать утварь, иногда напрашивался в провожатые и так сдружился с интересной собеседницей, что по выходным стал наведываться в гости.

Однокомнатная квартирка Ирины Николаевны вполне походила на келью: в углу - иконы, в шкафу - книги, посредине комнаты - аналой, скромненький поломанный диванчик, письменный стол со старой настольной лампой, покрытой прозрачной тканью вместо абажура, кресло, стул, тумбочка с телефоном, за перегородкой - кровать, обшарпанные двери, балкон, маленькая кухонька, ванная, туалет, в прихожей - шифоньер с одеждой. Телевизора у матушки не было в помине. А на стене в комнатке висела увеличенная фотография первого матушкиного духовника. И вообще, вся обстановка в квартире и, особенно, постоянная тишина располагали к созерцательности. На протяжении многих лет квартирка эта служила пристанищем как для разного рода мечтателей, любивших побеседовать о сложных путях духовной жизни, так и для некоторых заблудившихся, успевших уже поплутать по оным незримым тропинкам. Сюда приходили и начинающие священники, и молодые люди, грезившии о духовном поприще, монахини, послушницы, странники... Нередко случались и чудаки, кстати, от общения с которыми матушке немало пришлось пострадать.

Ирина Николаевна была на редкость отзывчива и гостеприимна. Однако, оттого, что иные не только пользовались, а и злоупотребляли ее добродушием, у нее наблюдались приступы подозрительности. Но даже и в этом нечастом проявлении своего характера она показывала такую бесхитростность, что и здесь находились охотники поживиться, напрашиваясь в союзники и используя это ее состояние в собственных целях.
Ирина Николаевна (впоследствии - монахиня Игнатия) любила рассказывать молодым друзьям о своем первом духовнике старце-архимандрите Леонтии, к которому когда-то, в дни ее молодости, она, по мере возможности, ездила в село М., расположенное километрах в тридцати от областного города. В том селе старец доживал последние годы жизни, служил священником в местном храме, а после кончины был похоронен на сельском кладбище. Не одно десятилетие потом могилка его служила заветной целью для православных паломников. Теперь центром паломничества в тех местах является храм, где покоятся мощи архимандрита, перенесенные туда после обретения их, по случаю прославления старца в лике святых.
Кстати, однажды матушка вызвалась сопроводить Евлампия в одно из таких паломничеств. С городского автовокзала на рейсовом автобусе добирались они до города Ф., далее больше часа шли по какой-то узкоколейке, по которой когда-то хаживал и приснопамятный архимандрит (случалось, и по нескольку раз в день, необходимость чего для больного старца обуславливалась в те советские годы жестким требованием богоборческой власти, предписывавшим каждому сельскому священнику перед совершением какой-нибудь частной требы непременно являться в областной центр, чтобы получить официальное разрешение от уполномоченного Совета по делам религии).

Паломники тогда посетили могилку старца Леонтия, побывали в храме села М., познакомились с настоятелем, навестили одну бабушку-старожилку, помнившую архимандрита, и даже сподобились в какой-то древней избушке без электричества повстречаться с неким старчиком, бывшим капитаном дальнего плавания, который находился там на покое, переводя дух перед очередными монашескими подвигами. Подобно призраку вышел тогда он из сумрака комнаты, похожей на хлев, в своих потрепанных, пропахших затхлостью, иноческих облачениях. И матушка, помнится, сразу же стала хлопотать о том, чтобы Евлампий непременно смог " не упустить возможности" заполучить благословение старца на "иерейское поприще" ( о коем Евлампий незадолго до того начал было поговаривать с ней, после прочтения книги "Отец Арсений", из которой, кстати, и узнал о существовании слова "иерей" ). Старец согласился выслушать юношу, но юноша вдруг, испуганно покосившись на собственное плечо и указав на него пальцем, с озадаченным видом спросил.

- А это не клещ?

На плече у молодого человека сидело какое-то насекомое.

- Не-е, - добродушно произнес батюшка, внимательно рассмотрев существо, столь напугавшее молодого человека. И затем, рукою смахнув оное с плеча Евлампия, старческим, но уверенным голосом деловито добавил.

- Это лосиная муха.

Далее матушка говорила сама. В завершение же той памятной встречи, могущественной рукой бывшего моряка, только что спасшей Евлампия от страшного насекомого, старец благословил молодого человека и на прощание сказал.

- Ты, юноша, изучай Евангелие и Послания святых Апостолов, люби Бога и Его Святую Церковь!

Впоследствии о. Евлампий слышал от матушки много историй об этом старчике. Да вот хотя бы про то, как он, будучи игуменом монастыря, однажды так вразумил досаждавшего братии пьяного дебошира - спустив того с лестницы и как следует потрепав - что у одного из молодых собратьев игумена, при виде той сцены, случился приступ нервной болезни, и что даже из-за этой болезни юный батюшка перестал быть собратом игумена, и что матушка Игнатия - изрядно потом хлопотавшая о выздоровлении юного батюшки - много способствовала после, чтобы он снова смог стать как-то где-то и чьим-то собратом. Рассказывала матушка и о заветной мечте бывшего капитана дальнего плавания. И о том, что как будто бы даже она и сбылась. И что теперь этот пламенный игумен целеустремленно строит (а может уже и построил), аж на Северном полюсе, часовню, а может быть даже и храм. И что монахиня также и здесь потрудилась для помощи этому делу.

Еще матушка рассказывала о том, как она в годы гонений на Церковь частенько ездила в Загорск (ныне - Сергиев Посад) в Троице Сергиеву Лавру к другому старцу-архимандриту, одному из лаврских духовников, весьма способствовавшему в те лихие лета духовно-нравственному просвещению через распространение православной самиздатовской литературы. Оттуда послушница Ирина сумами привозила машинописные книги, кое-что перепечатывала, переплетала и раздавала верующим.

О том, как Ирина Николаевна превратилась в монахиню у о. Евлампия (из рассказов же матушки) воспоминания слишком туманны. Он даже не может припомнить, в каком монастыре все это происходило. В смысле даже - в женском, или мужском. И пусть не удивится читатель подобному повороту. Ибо в оные времена и таковое могло приключиться... Нет! Не то, чтобы прямо в мужском... А так, как бы около, или на фоне - монастыря.
Положим, имеется где-то в прославленной местности - древняя известная святая обитель. Ширится, процветает и привлекает к себе множество странников, паломников, разных и всевозможных ревнителей: благочестивого, иноческого, и прочего честного жительства. И начинают образовываться вокруг этой обители всякие общины, общинки и общества. А поскольку, добрый процент в том потоке нередко сопутствует женщинам, то и, стало быть, как же и почему же их в этих правах ущемлять? В общем, как-то, чрез это, в какой-то похожей общине (и уж, разумеется, в женской) Ирина Николаевна и сподобилась тогда приобрести новые статус и имя.

И о том, архиерейским ли посылом, или, опять-таки ж, кого-то из существовавших тогда старцев, угодила она после пострига в очередную историю, о. Евлампий также не может припомнить. А случилось в ту пору ей попасть на послушание в огромный столичный Собор. Алтарь в том Соборе по размеру как раз походил на какой-нибудь храм (из немаленьких), что высятся где-нибудь в центрах губернских городов. И оказалась новоиспеченная монахиня в том Соборе, ни больше ни меньше, - алтарницей. Ну и, конечно же, там она - вкалывала: мыла полы каждый день, пылесосила, выбивала ковры, чистила утварь. Короче, порядком и подраила, и потаскала. Молодые же, верней, совсем молоденькие "алтарчата", появлявшиеся на время богослужений, чинно и важно расхаживали в своих крошечных стихариках со свечами и с кадильницами и ничего никогда и не драили, и не мыли, и не таскали, потому как они были еще маленькими, и спроса от них никакого. А помогал ей лишь сменщик, мечтавший о духовном поприще юноша-алтарник, без которого матушка б там, вероятно, загнулась. Но загибаться ее отпустили домой.

Так что всю жизнь свою, смолоду до последних дней, мать Игнатия служила смиренной церковной послушницей. В советские годы работала в Кафедральном Соборе, трудилась в других православных храмах. Особенно, в последние годы жизни стали обычными командировки в Москву для сбора пожертвований, где нередко случалось попадать ей в милицию, откуда ее, конечно, сразу выпускали, так как к "братьям и сестрам" шарлатанам, распространившимся одно время в столице, она никогда не принадлежала.

Вообще, Москву матушка часто жаловала своим присутствием. И москвичей любила.

- Какие они все культурные, любознательные! - бывало помянет их добрым словом.

Как-то пристал к ней подвыпивший молодец из богатой семьи, проигравшийся в казино. Разговорившись с монахиней, проникся и передумал идти на реванш.

- На, мать, возьми, - протянул ей тогда оставшиеся у него деньги, - забирай, все равно проиграю, или пропью.

Собеседников в Москве мать Игнатия привлекала к себе присущими ей искренним радушием и внимательной отзывчивостью. Разговориться с любым человеком она умела легко и непринужденно. Поэтому и с пожертвованиями у нее никогда не случалось провалов. И, пожалуй, в этом деле послушница была профи, что даже архиепископ, обращавший внимание на столь превосходный ее дар, направлял матушку для помощи в финансовых трудностях на самые безнадежные приходы. А из среды благочестивых состоятельных москвичей появлялись у нее даже в столице и собственные покровители, кое-кто из которых, кстати, и теперь иногда покровительствует о. Евлампию. Эти добрые люди, добровольно и настойчиво, сами, подчас, вызывались способствовать ей в разрешении личных проблем. И когда умирала, помогали с лекарствами, а впоследствии и с похоронами.

Вот так оригинально матушка следовала по жизни. Но не менее оригинально она и умирала. Прибыв из очередной командировки, позвонила о. Евлампию и попросила приехать. Прощаясь с ней в тот день, батюшка порадовался за монахиню - в кои веки возжелала наконец-то пожить дома и отдохнуть.

- И правда, - ответствовала на одобрительные восклицания о. Евлампия тогда матушка, - похожу в поликлинику, подлечусь, устала...

На этом и распрощались.

На следующий день, с утра до вечера и ночью, о. Евлампий пытался дозвониться до матушки по телефону. Но, успокаивая себя доводами, что неугомонная мать Игнатия куда-нибудь опять укатила, пытался не придавать значения привычному обстоятельству. На другой день, за хлопотами, позвонил только поздно вечером.

- Ну, точно - укатила! - не без досады успокаивался батюшка.

Но с следующего утра вовсю предался тревоге - не выходили из памяти последние матушкины слова. Стал названивать по мобильнику всем близко знавшим монахиню. Те же хором успокаивали напрасно встревоженного священника, ссылаясь на то, что матушка, должно быть, в Москве и что будто бы видели ее с ее пресловутой тележкой и сумкой как-то рано поутру стоящей на остановке. Но к вечеру, освободившись от дел, священник отправился-таки по адресу: звонил, стучал в дверь, что даже привлек внимание соседей пропавшей монахини. Те тоже поутешили беспокойного батюшку, пообещав проследить и послушать и после передать разыскиваемой соседушке просьбу поскорей отзвониться по телефону незадачливому знакомому.

А утром о. Евлампий огорошен был вестью. Позвонили на приход из больницы. Все-таки встревоженные визитом священника соседи, весь вечер звонившие в дверной звонок и стучавшие в железную дверь матушкиной квартиры, наутро уговорили одного из соседей монахини перелезть через балконную перегородку на балкон пропавшей жилицы и уже оттуда посмотреть и послушать.

Матушка лежала на полу без сознания, с искривленным от парализации лицом. Разбив стекло, сосед-доброхот проник в квартиру, открыл запертую изнутри дверь и вызвал скорую. Выяснилось, что больная пролежала в таком состоянии более трех суток, и организм ее был почти обезвожен. Но она тогда все-таки выжила. Но уже не поправилась.

В больнице матушку привели в чувство, и ее правосторонняя парализация вопреки не очень утешительным прогнозам поддалась-таки лечению. Монахиню выписали. Пожить к себе ее согласилась принять пожилая матушкина родственница, тоже монахиня. И как-то на пасхальной неделе о. Евлампий навещал поправляющуюся знакомую уже не в больнице, а на новой ее квартире. И все было бы хорошо, если б...

Позвонила о. Евлампию на приход мать Феогноста, вышеупомянутая родственница матери Игнатии.

- И что ее дернуло начать убираться в квартире, когда я отсутствовала, - возмущенно докладывала батюшке мать Феогноста, - не может, видите ли, быть нахлебницей в хозяйском доме! И - вот! Обширный инсульт... под себя ходит. Прогрессирующее слабоумие. Врачи торопят... Поскорее бы выписать.

С большим трудом о. Евлампий с матерью Феогностой транспортировали "выздоровевшую" мать Игнатию из больницы в старую ее квартирку. К себе матушку родственница более брать не хотела.

- Сама на ладан дышу.

Когда матушке помогали подниматься по лестнице родного подъезда, спутникам приходилось перед каждым шагом минут по десять объяснять ей, какая нога у ней правая, а какая левая, потом, какой ногой вступать на ступеньку, и после опять - все по новой.

В квартире о. Евлампий смастерил матушке приспособление для туалета из стула и тазика, поставил телефон рядом с кроватью, полчаса объяснял, что делать и как, если что, поступать.

Через час о. Евлампию пришлось вернуться, чтобы окончательно убедиться, что никакие объяснения не работают и что матушку уже оставлять ни на минуту нельзя.

На помощь откликнулись прихожане, верней прихожанки. И самоотверженно, сами немощные, бабушки по двое, утром, вечером, а то и ночью, приезжали к умирающей монахине из другого города, где служил о. Евлампий.

- А нам было в радость, в радость! - вспоминают и доселе доброхотные старушки о тех давно минувших днях.

Позднее, по благословению архиепископа, к заботам по ухаживанию за бедной монахиней подключились другие монахини. Таким образом, утром и днем трудились прихожанки о. Евлампия, вечером же и ночью - монахини.

Умирающая, теряющая ум от болезни мать Игнатия была покорной, тихой и податливой подопечной. Для каждой из ухаживающих у нее находилось, хотя и сумбурное, но доброе и ласковое словечко, отчего всем, участвующим в этой историйке, было теплее и радостней.

После третьего инсульта, бесчувственную монахиню, по настоянию о. Евлампия, на скорой отвезли в больницу. Там дежурство продолжилось. И хотя в себя мать Игнатия не пришла, но случилось тогда одно чудо. Находясь в коме, умирающая монахиня дважды причастилась. Среди смельчаков, согласившихся послужить матушке в этом непростом деле, принял участие и наш батюшка. И всем в те дни показалось, что сквозь хрипы и клокотание бесчувственной умирающей проблескивали искорки четкого осознания присутствия рядом с ней Того, Кто был во всей ее жизни главным ее содержанием, Кому она верно стремилась служить и причастным Кому быть настойчиво призывала всякого, кто встречался на жизненном ее пути. И все потом свидетельствовали, что неспособная, вследствие болезни, ничего понимать она, причащаясь, помогала, насколько могла, совершаемому. И то, что невозможно было разглядеть, все, кто были рядом с матушкой, ясно и твердо почувствовали тогда эту матушкину помощь пытавшимся поучаствовать в столь важном и главном событии всей ее многозаботливой жизни.

Кроме доброй памяти о добром человеке и памяти о многочисленных добрых ее делах, после матушки остались ее записи: выписки из творений Святых отцов, собственные мысли и заметки и, главное, ее книга - Тайна Спасения, которую она составляла и писала в течение жизни. Книга была издана. И даже вскоре после напечатания и поступления в продажу, ее невозможно было купить - разошлась мгновенно. И доселе благодарные православные читатели разгадывают столь вожделенную для себя и для всякого христианина тайну и при помощи этой книги.

Много еще чего хотелось бы написать о давней знакомой о. Евлампия, но что он пока припомнил, мы с его слов записали.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 22
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161663

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1