Самгин вернулся


Самгин вернулся
САМГИН ВЕРНУЛСЯ

Самгин умер – да здравствует Самгин!

Ставрогин, Бердяев, подпольный человек Достоевского, опять Бердяев, Ставрогин, Ставрогин...

«Дался им всем – Ставрогин!» – к Евлампию этот недуг не прижился.

Матушка Игнатия отогнала от него этот недуг:

– Бесы всё это...

«Бесы... Хм! В том-то и дело, что – «Бесы»», – собирался – собирался прочесть, да так и прособирался.

Но с Самгиным оказалось непросто справиться.

– И что это опять с тобой случилось?! – недоумевала всё тогда Ирина Николаевна.

Матушкой Игнатией она стала позже.

И даже – мама... За каждую серию Самгина приходилось с ней воевать. А так как зачастую побеждала какая-то «вторая мама» из Мексики, то с двумя мамами задача для незадачливого становилась куда сложнее. Но по проторенной дорожке в библиотеку ходить ему никто не мог запретить. И нередко в те недели в его комнате гостила трехтомная последняя незаконченная повесть Горького.

В тот год Евлампий снова оказался на крючке. Не было ещё на его голову бати – духовника. А будущая мать Игнатия не знала, как управиться с хроническим недугом нарождавшегося иерея. Давно рассеялось впечатление от первой исповеди. А новые впечатления не вполне утвердившегося в церковной жизни молодого романтика, к тому же, приправленные идеями «истинных православных», невыветрившимися из его головы после двух-трёх посещений одной общажной комнатки, некогда приютившей в себя общину какой-то «свободной церкви», роились в его сознании червяками сомнений. Эти червячки не ускользнули от самгинского взора. И вновь в воображении несостоявшегося пастыря мечтательно замаячил крючок ловца. Писатель снова побеждал иерея. Сомнения сами нанизывались на крючок. И крючок увлекал в пучину.

А ещё на днях, казалось, всё шло так ровно. Евлампий с Ириной Николаевной побывали на родине её духовника. Точнее, он там служил в последние годы своей жизни. Молились на могилке. Даже поговорили с настоящим старцем. Но... По телевизору показали четвёртую серию. Самгин уже вырос. И матушки в церкви перестали быть похожими даже на Ирину Николаевну. На сельском кладбище будущая мать Игнатия с каким-то будущим иеромонахом пропели литию. А в памяти незадачливого всплывали «плахи с топорами» и «всё не так, как надо». Высоцкий заглушал слова молитв. А деревянная часовенка над источником в лесу уже походила на царёву избушку с киношными гардемаринами. А когда возвращались к храму, материализовались было и самгинские очки. Евлампий буквально забрасывал вопросиками проводника в подряснике... Алёша и Ракитка – ещё одно кино!

– Вот-вот... Начинается, – сетовала матушка. – Теперь держись, не отстанет... Всё выспросит. И о прошлом, и о настоящем.

Да будущий монах устоял. Волшебное «спаси Господи» вопросикам не чета. Но... От взора стремительно повзрослевшего Самгина вряд ли что утаишь, особенно то, чего нет. Однако, на радость матушки и спасения ради Евлампия, на месте оказался живой настоятель сельского храма, настоящий, современный. Его-то вопросы тогда и отрезвили позабывшего слова молитв подопечного Ирины Николаевны.

– Так кем же ты хочешь быть, священником или писателем... По мне, так одно другому не помеха... А молишься ли?.. Или – из этих, из «кающихся»? Мечтателей... Смотри – коль каешься, так – кайся... А то приезжай к нам. Поживёшь, потрудишься. У нас тут хорошо. И старчик у нас благодатный, святой. Подождите, вот прославят, мощи обретём, в храме поставим... Молись ему, Евлампий, он тебе поможет свет в душе найти.

– Мощи?.. Это, то есть – кости? – поморщился Евлампий. – Не понимаю я пока всего этого. Трудно как-то принять.

– Так вот я и говорю тебе – кайся... Кайся, а не медитируй. Каяться следует не только в делах, но и в помыслах... Ты не всем мыслям доверяй. В некоторых надо каяться как в грехах. Да вот, хотя бы, и в – этом... Чего – не понимаешь... И не поймёшь, пока не покаешься... Попробуй, мой тебе совет.

Евлампий, конечно, попробует. И поймёт. Но – это потом.

А в те дни Самгин в Евлампии благополучно дожил до двенадцатой серии. В конце этой серии главный герой познакомился с картиной Босха «Искушения святого Антония». Евлампий не помнил, был ли герой повести ранее знаком с Босхом, но сам Евлампий именно в тот очередной просмотр фильма впервые обратил внимание на этого художника. К тому же, в который раз подошёл срок возвратить в библиотеку незаконченную трехтомную повесть. Однако, красивое словосочетание Иероним Босх крепко засело тогда в голове Евлампия. И будто загорелась лампочка во мраке дантовского ада. И как-то, в читальном зале он нашёл альбом средневекового художника. В одной же из картин, в калейдоскопе страшных образов увидел образ матушек, так не похожих на Ирину Николаевну. И – что ему, казалось бы, до всех этих матушек? К нему лично в храме они вовсе не касались. Но как-то явственно он услышал на картине тот же звон монет и тот же шёпот:

– Матрона, Матрона, Матрона, Матрона – от всех болезней, от всех болезней...

Впрочем, про Матрону -- это, кажется, позже. Но в памяти о. Евлампия, почему-то, именно эта фраза обычно всплывает, когда он вспоминает о тех далёких чёрных днях своей юности. И обронена она была не матушкой, а какой-то женщиной из очереди в церковную лавку. Но что-то именно такое шептали тогда голоса из внутреннего ненастья Евлампия в тот час, когда он рассматривал эти страшные картины. А – матушки...

«Вот они, стоят. Молчат. Стоят и молчат, молчат и смотрят со строгими лицами...»

«Игуменья с крестом на груди... И с какой стати я должен брать у неё благословение?!..»

И, почему-то, именно их увидел Евлампий, рассматривая репродукции из альбома, на какой-то из картин, в образе толстого католического монаха, благословлявшего суетящихся вокруг монахинь. Он жадно, помнится, искал монеты на картине, не находя которых, всё-таки был убеждён, что они подразумевались, и что без них весь этот маскарад бессмыслен. А толстый монах был похож на одну из матушек. И лишь случайно в описании он прочитал, что то – монах, а не монахиня. И большинство из всех просмотренных картин и триптихов слились в уме Евлампия в одну масштабную и ужасающую картину. И по всей этой картине ползают гады...

«Сальвадор Дали отдыхает, – думал Евлампий, не обращая внимания на образы преисподней. – Вот они... Клерикальные бестии... Спрятались в уголке, и ни до кого им и дела нет... Ни до всего этого Содома... Ни даже – до Антония... Чем они помогут Антонию?»

Кто такой этот Антоний, Евлампий ещё не знал. Это после он прочитает житие преподобного Антония Великого. А пока что его устраивала параллель из фильма – Антоний-Самгин.

В представлении Самгина, Антоний был подавлен изображённым художником окружающим. Евлампий же тогда не заметил, что в глазах и в облике святого отсутствовало самгинское удивление. Кругом ножи, пронзённые тела, ненасытные чудовища, поперхнувшиеся людьми. На фоне свершающегося катаклизма сожжённые, аморфные и омертвелые остовы зданий. И в том же месиве – живая свежесть красок на терзаемых обнажённых телах. А в центре – Антоний, безмолвный философ.

«Но, если – философ, – думал Евлампий, – то не из его ли воображения изверглись все эти красочные безобразия? – «Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»»

Но тот философ испарился вместе с Самгиным. Двенадцатая серия в тот год оказалась последней. Остальные серии остались недосмотренными. А Ирина Николаевна нашла, чем отвлечь подопечного от его так и не воплотившихся в чудовища червяков. Она написала письмо и передала его Евлампию через сотрудников магазина, в котором Евлампий, в тот год, работал грузчиком. В этом длинном послании матушка объясняла, что такое исповедь, что писали Святые отцы об исповеди, и кто такой духовник.

В тот же вечер Евлампий заявился к ней в гости и почти до ночи советовался с ней, кого же ему выбрать себе в духовники. Ему, конечно же, хотелось – старца. Ну, или, на худой конец, кого-нибудь из необычных. В ходе беседы, возникли две кандидатуры: истинный пастырь и бывший психиатр. Евлампий сразу было уцепился за – бывшего. Но, посовещавшись, решил последовать рекомендации матушки и покамест познакомиться с –истинным. И всю следующую неделю знакомился. Пока знакомился, матушка вспомнила про третьего, который, как оказалось, являлся не только просто истинным, но ещё – старцем и, по совместительству, почти психиатром. В воскресенье, вместе с матушкой, Евлампий отправился к нему на службу. Там, после службы, по времени помноженной на три, он и узнал о себе кое что интересное. А именно, что он – бесноватый. В принципе, его бы это не смутило, если б об этом ему сказал сам истинный почти старец. Но узнал он от нескольких матушек, причём, не явно, но так, что ему это неминуемо дали услышать. К тому же, как-то стало понятно, что эти их утверждения на его счет совсем не зависели от слов старца, и что определили они всё сами, хотя бы на основании того, что во время бесконечно долгих мучительных пауз в богослужении Евлампий не стоял как вкопанный, а выходил и прохаживался взад-вперед по коридорам. И, в результате, поняв, что «почти психиатры» там все до единой, Евлампий не захотел знакомиться и с главным. А с просто истинным, не старцем, не почти и даже не бывшим психиатром, подопечный Ирины Николаевны перестал знакомиться после того, как узнал что у него в храме по ночам поют ангелы.

А посему, предпочёл всем старцам – хотя и бывшего, но, всё же, не почти психиатра, и не какого-то там истинного, а самого обычного, из всех необычных, пастыря.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 08.01.2018 Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2161660

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1