Возмутитель спокойствия (очерк о друге)


Возмутитель спокойствия (очерк о друге)
ВОЗМУТИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ

Очерк о друге

…Рождественский сочельник. До светлого праздника Рождества Христова – час с небольшим. Я всматриваюсь в темноту ночного неба, пытаясь усмотреть на небосклоне хоть одну звёздочку… Тщетно. Эта зима больше похожа на затянувшуюся осень. Такая долгая-долгая осень… Лето было, что называется, через пень колода. Встретили бесснежный новый год… Год Собаки. Собака – друг верный, надёжный. И бескорыстный. Я слышу, как на кухне возится с рождественским пирогом жена, ловлю простуженным носом чудесные кулинарные запахи… И думаю о своём курчатовском друге – Кольке Павлюке, который семь лет назад ушёл из своей и моей жизни…
Хочется верить, что его душа жива. Она всё видит, всё чувствует. Всё понимает. Год назад я с большим трудом отстоял главу о нём в своей книге «Чайки над Курской АЭС», посвящённой 40-летию атомной станции в Курчатове. Книга была из разряда «заказных». Нынешнему директору станции кто-то напел в уши, что Николай Павлюк, друг писателя Балашова, был возмутителем спокойствия, которому ни одному руководителю атомного гиганта не удавалось накинуть платок на его роток. К тому же, мол, нечист был на руку» - «как-то, кому-то продал пару своих гаражей»…
Что друг мой Колька был в атомграде Курчатове возмутителем спокойствия, знал весь город. Тайной это никогда не ни для кого не было. Тут, думается, дело в другом…Последний директор атомки, лично не знакомый с Николаем, видно, хотел предстать перед своей челядью святее папы Римского…
«Павлюка из юбилейной книги убрать!» - передали мне директорский вердикт в Информационном центре Курской АЭС. И показали искромсанную рукопись. Директор вымарал из рукописи главу о моём друге Кольке. Я расстроился и, не выбирая дипломатических выражений, сочинил «по горячему» докладную записку на имя «главного заказчика» юбилейного издания с подзаголовком «История Курской АЭС в лицах». Не буду её пересказывать всю. Написал, что атомную станцию, конечно же, строили не ангелы. Люди грешны. Но такой большой грех – продать два своих гаража? Семечки, если сравнивать со временами, когда государственные мужи в перестроечные годы, а потом в лихие 90-е с лёгкостью необычайной чуть не продали с потрохами страну нашу, Россию-матушку. Да и на самой станции, как утверждал мой друг Колька, немало было управленцев, «атомных менеджеров», у которых рыльце было в пушку…
Главу о Николае Павлюке всё-таки оставили.
Только попросили переписать её, сделать суше, что ли… С чисто «производственным уклоном». Я ничего переписывать не стал. Рука не поднялась. И всё восстановил, как и было без «высочайшей правки». Чудеса да и только – глава о «возмутителе спокойствия», друге моём Кольке, вошла в чистом, первозданно-девственном виде, прости Господи!.. Запретили вкушать от древа познания добра и зла… А я опять вкусил. Чем, думаю, вызвал августейшее раздражение главного заказчика. Но как иначе постигнешь смысл нашей жизни, если не вкусить от древа добра и зла? Никак.

***

…Гигантская строительная площадка всего в 40 километрах от Курска, огромное скопище рабочих людей, приехавших сюда не только (а зачастую и не столько) за длинным рублём, работали днём и ночью. Стройка века напоминала разбуженный муравейник – всё пришло в движение, повинуясь невидимому дирижёру, задававшего чёткий, порой убыстряющейся до немыслимого allegro, как говорят музыканты – быстро, быстрее, ещё быстрее!..
Это было время свершений. Это было время молодых романтиков, едущих на Всесоюзную ударную комсомольскую стройку в одиночку, бригадами а то и целыми комсомольскими спецпоездами. А неугомонный Коля Павлюк, не секретарь комитета комсомола стройки, а «вечный двигатель», «генератор энергии и идей», формировал из этих парней и девушек, которых не пугали временные передвижные посёлки, состоящие из вагончиков «поезда неисправимых романтиков», комсомольско-молодёжные отряды «Курчатовец» и «Гайдаровец».
Это вообще было время романтиков. Среди простых работяг – сварщиков, шоферов, монтажников - не счесть сколько было истинных (не показушных) романтиков того неповторимого шумного и бурного времени. Были песни у костра? Встречи рассветов над Сеймом? Конечно, были...
Это тогда из вагончиков ПДУ доносилась песня уже известного стране барда, позже приехавшего на один из первых фестивалей авторской песни «Соловьиная трель» на поляну дичнянского леса, что рядом с Курчатовом: «А я еду, а я еду за туманом; за туманом и за запахом тайги...».
Коля Павлюк приехал в Курчатов не с Белгородчины, где родился и окончил школу, а из Суджанского района, где он работал вторым секретарём Суджанского райкома комсомола. И ехал он, конечно же, «не за туманом»... Уже тогда, Николай Михайлович, дипломированный учитель истории, окончивший истфак Курского пединститута в 1969 году, к тому времени успел поработать и заместителем директора школы, и послужить в армии. Коля уже многому знал цену. И почём радости в его родном селе, и почём фунт лиха - тоже знал не понаслышке...
В том, как Коля Павлюк, которого в Курчатове знала каждая собака, принимал молодёжные отряды «Курчатовец» и «Гайдаровец», - ходили легенды и были. Не даром же именно ему, моему другу Кольке, была вручена грамота ЦК ВЛКСМ и было предоставлено в числе лучших из лучших принять участие в торжественной вахте по пуску в эксплуатацию самого первого энергоблока Курской АЭС.
Я приехал в Курчатов значительно позже Николая. Сдружились мы в первый же мой рабочий день, когда Павлюк вызвался «сопроводить» меня, редактора многотиражки «Энергостроитель» в так называемую «промзону». Там – ей-ей! – во время пускового периода без провожатого и впрямь можно было запросто заблудиться. И тогда, и позже, когда Николая перевели на работу в штаб стройки, он не уставал «информировать», а лучше сказать - подпитывать редакцию «Энергостроителя» живым словом участника великой стройки. Не было дня, чтобы он не забегал или не звонил в редакцию многотиражки, пугая журналистов великой стройки резкими оценками любого сбоя в работе комсомольско-молодёжных бригад, чем радуя радужными рапортами. На строительстве Курской АЭС его знали все. И это не гипербола. Его знали все – от начальника стройки, заслуженного строителя РСФСР Льва Абрамова и до ночного сторожа строительных вагончиков. Забывали о Кольке только при торжественных награждениях. Кроме грамоты ЦК комсомола – ни одной медальки за все годы строительства. А под конец жизни и вовсе отвели Павлюку скромное, но отнюдь не тихое, местечко председателя гаражного кооператива. Было ли ему обидно? Бог весть... Думаю, что всё-таки было.
Весной 2010 года, когда он первым прочитал мои заготовки к документальной повести «Курчатов и курчатовцы» (позже переименованной мною в «Чаек над Курской АЭС»), он заскочил на часок ко мне на Набережную. Задыхаясь от уже берущей за глотку болезни загудел:
- Ты вот о чём не забудь, Дмитрич... Во временном поселке ПДУ, в отделе кадров стройки, находящемся в вагончике первый директор станции Воскресенский и начальник отдела кадров Руднев как раз и принимали специалистов, прибывающих на строительство. На этом вагончике, как сейчас помню, висел плакат: «Ты приехал на строительство ГРЭС!». Об атомной электростанции тогда официально нигде даже не упоминали. Чёрт его знает, почему... Собрались ГРЭС строить, гна угле донбасском. А потом, уже по ходу строительства, начали возводить Курскую атомную станцию. С колёс чертежи шли в дело! А когда опубликовали в «Правде» постановление Совмина о строительстве в 40 километрах от Курска атомной станции, всё встало на свои места....
Он заметил, что я что-то чирикаю в своём блокноте, перевёл дух. Спросил:
- Успеваешь записывать, Пимен?..
- Я всё это знаю. Ты о себе давай подробнее. Свою комсомольскую опупею…Я лучше диктофон включу. Хотя ты и не в голосе нынче…
Он хрипло засмеялся:
- Ну-ну, летописец. Пиши, не жалко…Так вот, в мае 1971 бюро обкома ВЛКСМ приняло постановление «Об участии комсомольцев и молодежи в строительстве Курской АЭС». Так что сперва стройка была объявлена областной комсомольской ударной. А в январе 1972 года специальным постановлением ЦК ВЛКСМ строительство Курской атомной станции уже было объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. А в 1973-м я стал секретарем комитета комсомола Всесоюзной ударной комсомольской стройки, принимал первые комсомольские отряды «Курчатовец» и «Гайдаровец», прибывшие на ударную стройку. Потом работал старшим инженером-диспетчером штаба строительства КАЭС.
Я, кивая, записывал его хриплый больной голос на диктофон. Потом сказал, глядя, как мой друг Колька, этот «вечный двигатель и генератор идей» комсомольской братии, вытирает со лба холодный липкий пот:
- Я тут вот эти строчки своего старшего товарища, замечательного курского поэта Егора Полянского подобрал. В качестве, так сказать, цитаты нашего «давно прошедшего времени».
И вслух прочёл любимое им стихотворение Егора:


И снова по путевкам комсомола
на жестких полках тысячи парней,
как говорится, нового помола,
а все ж ребята нашенских кровей
не на блины спешат к любимой теще
и явно не в курортные места...


Он долго молчал, отводя взгляд куда-то в сторону. Понял: избегал зеркала. Не мог Колька видеть себя немощным, исхудавшим с налётом болезненной желтизны на пергаменте кожи... Кажется, это был его последний визит Николая Павлюка ко мне. Не думал я, конечно, не гадал тогда... Думал, что выкорабкается друг мой Колька...
Сколько их, неисправимых романтиков своего проклятого бойкими перьями нынешних, но счастливого (именно так – счастливого!) времени нашей молодости, уже ушло из моей жизни. Из жизни нашего поколения... Из нашего лихого времени. Это ведь об этом со знакомой мне болью и неизбывной щемящей тоской писал Высоцкий: «...В этой скачке теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом – товарищей нет». Ушли из жизни друг мой, прозаик, эссеист и миниатюрист Володя Детков, лучший телеоператор Курской области Володька Тертичников, поэты, мои друзья Егор Полянский, Алексей Шитиков, Володя Шилов, Вася Другов, мои литературные учителя Сан Саныч Харитоновский, Пётр Георгиевич Сальников… Пусто без них. И некем заменить незаменимых.

***

…Будь он проклят, тот аномальный июль 2010-го!.. Самая середина распаренной макушки лета. Обжигающий воздух дрожит и плывёт мимо пышущих жаром стен домов. Бьётся о раскаленный бетон и устремляется ближе к морю, туда, где вода уже достигла 30 градусов и совсем не верится, что она охлаждает атомные «котлы» реакторов.
Невыносимо.
Но я знал: что бы ни случилось – аномальная жара, очередной ледниковый период, цунами, землетрясение - к вечеру он, как легендарный Штирлиц, всегда выходил со мной на связь. И я уже только по звонку точно определял: это звонит Павлюк. Как всегда, Юстас – Алексу.
- Вчера ночевал на даче, - говорит он, потом молчит и только тяжело дышит в трубку. (Если верить Хлебникову, то именно так, когда умирают, дышат кони...).
- Ну и как? – интересуюсь я.
- За городом дышать легче, - продолжает Николай. – Но надо было срочно в город. Мэр вызывал. Ты представляешь, хотел выходные туфли надеть, а они на распухшие ноги не налезли.
- Ничего, - успокаиваю я Николая Михайловича. – Он тебя и в лаптях примет. Обязан принять. Ты ведь - история. А историю у нас начальство любит...
- Как собака палку, - смеётся он. – Ладно, утро вечера мудренее... Иду ложиться в койку.
До «мудрёного утра» он не дожил каких-то три часа... Всего три часа до рассвета.
...Я молча шёл из мемориального зала, где город прощался со своим первым романтиком, и думал, что друг мой Колька – Николай Михайлович Павлюк – был нетипичным, «неправильным» комсомольцем. Он ведь не приватизировал даже пачки бумаги из комитета комсомола стройки, не увёл из штаба стройки ни одной строительной каски «на память» о бурных и буйных «застойных годах». Главное для него было не казаться, а БЫТЬ! Он давно – да, да, давно! – сам себе ответил на невыносимо сложный, гамлетовский вопрос: быть или не быть? А если быть, то каким? Он точно знал: нужно – БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ.
Потому, как я полагаю, и без ропота и всхлипов покорился судьбе - стал председателем «ГСК», что в переводе на русский означает: гаражно-строительный кооператив. Это его никак не унижало. Работа, которую он всегда делал, надрывая уже и тогда изрядно истрёпанное сердце, никак не могла его унизить и на этом скромном посту...
Душно... Господи, как было душно в городе атомщиков, которому он посвятил самое дорогое, что у него было – жизнь, длинной почти в 40 «атомных лет».
Отец Роман, настоятель Успенского храма в Курчатове, прибывший на гражданскую панихиду 19 июля в морг, в тесный зальчик, приспособленный для прощания с усопшими, хорошо сказал о «потерянном поколении», воспитанном на воинственном атеизме. Он вообще говорил искренне и без ложной патетики. Ему хотелось верить. Очень хотелось... И мне до боли в моём оперированном сердце жаль, как и доброму нашему священнику, тоже жаль, что не нашёл мой друг Колька свою дорогу к Храму... А может, нашёл, да не успел по ней пройти, уйдя из этой жизни до срока?
Не знаю, как бы отреагировал Коля на «организацию своих похорон». Знаю точно: чиновникам бы досталось на орехи! Уж больно Коля не терпел вранья. Аллергия на враньё была у этого человека, редкая по нынешним временам болезнь – и всё тут. Отсюда и ни орденов на лацкане, ни даже юбилейной медальки на малиновой подушечке. Как писал поэт, «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
...Я стою со своей супругой, тоже не одно десятилетие знавшей Николая Михайловича, у самого гроба... Пот катится градом. Слова, слова, слова....Нечем дышать.
Невыносимо...
Живое Слово всегда пропущено через сердце. Согрето и освящено им. Честно и проникновенно – до слёз многих присутствовавших! – говорил в мемориальном зале только бывший руководитель Управления строительства КАЭС Евгений Ипатов. Знаю, что ему уже за 80... Болезни одолели Евгения Владимировича физически, но не сломали его нравственный хребет. Этот, подумалось мне, той же, что и Коля, закалки. Этот человек в праве сказать каждому: честь имею!
Это же, как? Не верю! - скажет нынешний ловкий «рыночник» об Ипатове. Уму непостижимо: больше двадцати лет быть у руля строительства Курской АЭС, сидеть не то что на миллионах – миллиардах! – и не украсть ни копеечки, ни дощечки... Коля Павлюк помогал ему строить маленькую (одноэтажную!) дачку. А потом Ипатов помогал Коле.
Нет, не понять нынешним крезам и власть предержащим романтиков того времени. Другие времена, другие нравы.
А вся моя литература – это история нравов. Это и онтология. И литературная социология.
Колька не раз говорил, что он – убеждённый атеист. Называл себя «последним безбожником». Но я точно знаю: он ВЕРОВАЛ. В Бога. В его человеколюбие.
Как-то, помнится, он спросил меня: «А что это за библейское выражение – «взыскующие града»? Что оно означает?».
Я пожал плечами, честно признавшись, что не знаю.
А сейчас докопался: оказывается, в литературной речи выражение «взыскующие града» раньше употреблялось для характеристики людей, ищущих лучших форм жизни, социальной справедливости.
НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ – вот с чем никогда не соглашался мой друг Колька, вечный возмутитель спокойствия. Тем и был неугоден тем, кто сегодня доволен всем. Для них Николай, даже во Царствии Божьем, - вечный возмутитель их прекраснодушия и спокойствия. Значит, вечный их враг. Они бы его с радостью из всех тонких и толстых книжек, даже из благодарной памяти моей вычеркнули бы… Кабы могли только.

***

Сразу после Колиных похорон еду с женой, с которой был на печальной траурной церемонии, подальше от душного, наэлектризованного в этот день завистью, шипеньем недругов и паточным враньём Курчатова. В глухую, умирающую под враньё орловского губернатора деревню Антоновка, что рядом с усадьбой великого писателя Николая Лескова.
Невыносимо днём. Чуть легче ночью.
Распахиваю окна старенького деревенского дома, который помнит мою жену молодой и влюблённой в меня. Легче не становится.

...Бесшумный звездопад. И только шумно разбиваясь вдрызг о землю, падают и падают в июльской ночи недозревшие, больные яблоки...
- Что там, Саша? – тревожно спрашивает Людмила.
- Яблокопад, - отвечаю.
- Что-о? – переспрашивает жена.
- Яблоки до срока падают…
Маясь от бессонницы, листаю «записную книжку» мобильника. И вдруг в безголосой тишине умирающей русской деревни машинально жму пальцем на клавишу, вызывая моего друга Кольку... Жду, затаив дыхание. Секунду, другую... И страшный, равнодушный голос громкой связи рвёт тишину звёздной ночи.
- Абонент временно недоступен, - раздаётся из динамика телефона.
Если бы – временно. Если бы...

г. Курчатов.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 24
© 07.01.2018 Александр Балашов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2160553

Рубрика произведения: Проза -> Очерк
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1