Крила. Глава 16


Я помню эти тяжелые сумки, которые всегда приходилось на себе тащить, забитые ликёрами, коньяком и дорогой водкой в фирменных интересных фигурных бутылках, привезённые из Украины. Квадратные бутылки водки из зеленого стекла, как вытянутого из витражей. На поступление готовили магарычи- всевозможные ликёры абрикосовые и персиковые, обложенные со всех сторон бастурмой, балыками, копчёностями, колбасами. Приятная тяжесть.

Мамин рассказ: -Нужно было друзей угостить.
-Так ты им везла? Предназначалось им или для передачи?
-Просто для знакомых свезла, а они там уже, как сами договаривались. Начальник отдела с работы отца договаривался о поступлении собственного сына, видишь, какие были задействованы ресурсы. «А вы хотите, чтобы ваш сын бесплатно поступил? Ну, не знаю, не знаю. У меня там все схвачено. Там все расписано на 10 лет вперёд. У меня там такие корефаны!». И папа видит, что ничего не может сделать, и возмущался «За какой счет Леша будет поступать, у нас нет денег». Когда ты в техникуме учился, зарплату не платили, за счет садика выучился, благо была музыкальный руководитель, которая понимала, входила в наше положение, занимала постоянно денег, чтобы оплатить за учебу. Придет она, даст денег втайне от мужа своего, позичала. (Я и сам помню, как ходил к ней домой, где мост, у «железки» рядом жила, там она на лестничной площадке мне деньги давала, чтобы внести оплату за обучение.) Уже брать билеты в Москву на твое поступление, а он ставит условие «или поступать, или документы подаю на развод». Я тогда сказала «развод». (Правда, он и произошел, только позже, а когда поступил, всем говорил «у меня сын умный, сам поступил»).

Я помню, был конкурс, первый этап которого состоял в конкурсе самих документов на каждого кандидата. Когда Отец отвозил сначала для отбора документы на конкурс, тогда мои документы официально не взяли из-за моего малого возраста к рассмотрению. Формальный отказ породил в отце большое неверие в наших силах и возможностях. Когда Отец рассказывал эти все истории, но уже со своей стороны, в чем-то он был прав- ему объяснили, что без денег поступить практически невозможно, и поэтому он на этом и остановился, и решил больше не пробовать. Трудности его остановили. Одолел бесперспективняк. Он не хотел, чтобы я расстраивался, чтобы меня «сломила неудача». А может, он просто в меня до конца не верил. Это как в песне поется: «чтобы сын сам всего добился, бросил семью, и алименты не плачу». Пусть будет бурьяном-жизнестойким, точно выживет. Важно другое, что он не дал мне никакого паса, важно, что не неудача меня «сломила»- а он сам, первый, меня подвел, сам мне сделал «подножку». Может, причина ухода Отца-влияние более сильной, императивной, доминирующей и энергичной матери, которая привыкла все решать, договариваться, пробивать, ее гиперактивность в решении любых бытовых вопросов- от «выбивания» квартиры до решения элементарных бытовых вопросов, заставляли его уязвленно чувствовать собственную непрактичность и бесполезность, (как будто кто-то их науськивал на соперничество и соревновательность- кто больше сделает из них для блага семьи), маленькое денежное довольствие российского офицера не позволяли себя чувствовать именно охотником, которой ушел за костью мамонта, пока мама разогревала домашний очаг, и грела молоко. Но не вышло из отца добытчика, и как тяжело бы ни было это признать ему самому, в это время у него не было настоящих друзей, а как человеку до такой степени не состоявшемуся в плане социального статуса, и не обретшему согласие самому с собой, найти свое место в жизни-«прятаться за подолом» книжной страницы, найти уединение и упоение в перекладывании гаек и разводных ключей в гараже, променять казачий быт на «гречкосейство»?

Первая ночная прогулка с Мамой, до ее отъезда и возвращения на Кубань, была когда мы ехали куда –то, с трудом ориентируясь, только по станциям метро, которые были на схеме метрополитена, а так мы поехали трамваями. Мама предоставила мне записную книжку с переписанными ей известными адресами знакомых, которые, по ее разумению, должны были мне помочь хорошо устроиться в жизни или хотя бы пустить переночевать или накормить. Мы смотрели на угол дома, где жил прадед, и мама рассказывала, как приезжала к нему, когда была маленькой. Этот вечер я запомню по ее настроению, по тем контактам, которые она передавала мне, как эстафетную палочку, для подсказок в виде «звонок другу»- и указав на то место, где жил прадед, которое можно считать по праву нашим. Это место, по-своему, меня больно ранило, я почувствовал, что Мама хочет, чтобы мне запомнилось, чтобы я придал этому значение, как увидеть цель, маяк, или просто бросить якорь. Но не знала, как это правильно сделать и выразить, но сделала как надо-просто показала и все-а дальше все смыслы и конструкты я должен был сформулировать для себя сам. А боль и рана для меня заключалась в том, что я теперь должен был отработать этот заказ и оправдать ее доверие, раз я уже здесь, я поступил, и теперь несу сам всю ответственность и риски. В тот вечер Мама отделилась, как звено или ступень от ракеты при старте для полета корабля с космодрома, бычком я оторвался от материнского вымени, которого загоняют в стойло, он мычит и упирается, корова мотает головой, полными слез бедовыми глазами- но дальше уже сами по себе. Пора взрослеть и разлучаться.

1999 год.

Мама сказала, что мы переехали в Украину не потому, что закончилась отцовская служба, и мы «чувствовали себя лишними в чужой земле», а потому что Бабушка вызывала нас, подстегивала, настаивала, стимулировала. У родителей еще на Кубани был «бзик», большая надежда от упорных слухов, что процесс запустится, и скоро в облцентре откроют аэропорт, который простаивал после перестройки. Но рассчитывать на это было рискованным, все что принимать желаемое за действительное. Тогда же, после переезда какое-то время жили недалеко от аэропорта в доме Тети Аллы, который в народе назывался «китайская стена», и казалось, что все к месту складывается, все «в масть» после увольнения Отца- до будущей возможной «работы мечты» уже рукой подать. «И вот, когда вы в двух шагах от груды сказочных богатств». Хитрый шанс.

Мамин рассказ: Когда мы впервые приехали в этот садик, я сама себе работу нашла перед 15 августа. Заведующая детским садом оказалась землячкой Отца, слово за слово в общении, и мы подружились. Когда мы уже окончательно переехали, она сказала: «Ваш муж военный пенсионер? Давайте мы возьмём его на работу!». А у меня то ли не было каких-то документов или нужных справок на руках, что она меня оформила только дворником, говорит: «Зато муж будет работать». Он всерьез, по-деловому взялся за работу, и она говорит ему: «Вам тут работы то скамеечку подбить, то стул отремонтировать. Вы будете дворником в течение дня, вам то там, то там работать». Она, чисто по-человечески пошла навстречу. А он так включился в работу, впрягся, что даже и на обед не идет. Она: «Чего же на обед не идете, а работаете? Зачем вам работу на один день? Просто одно можете сделать в один день, в другой день- сделать другое». Но дворником нужно было приходить регулярно и убирать. Потом Отец даже Брата приобщал к труду, и так как началом трудовой деятельности был конец августа, мы так все вместе, на радостях, собрались в этом детском саду, перед ним была размещена детская площадка, и что-то Брат там бегал вокруг нее, там была настоящая лодка большого размера из металла. И я говорю ему: «Давай передвину лодку», и смыкаю ее сама. А он, как всегда, не очень хочет помочь, как всегда, не спешил включаться в работу. И я дергаю сама, и срываю ноготь на большом пальце ноги, как сейчас помню, и мне идти на работу, и я позычаю, беру у Брата шлепки, пляжные танкетки, чтобы было легче идти шкандыбать. Я так серьезно сорвала, что чуть ли не «скорую помощь» вызывали, побежали в медпункт ж.д. вокзала, как идти на вокзал, мне потом принесли перекись водорода, заливали рану, я даже идти не могла. Просто такой знак был нехороший, очень символичный- перед самым началом работы и после приезда на новое место. Сначала отец работал, за все брался, потом вдруг он поехал в село, к Бабушке. Баба Варя там была тоже. Потом оттуда он не стал приезжать в город на работу, а бабушки его спрашивают: «Чего ты не идешь?». А он: «Я заболел. Я не могу ходить на работу. Я не могу, мне состояние здоровья не позволяет». Они: «А почему ты не хочешь ехать? Что же у тебя такое?». Как всегда, тут же он настолько сымитировал и смоделировал свое состояние, что он не может работать, потому что у него заболело, и что он уже не может работать, никак. Но тут же надо выходить на работу, он уже официально оформлен, и ведь его оформили только недавно, так уже его увольняют. И заведующая с нескрываемым удивлением и не пониманием, говорит ему: «А что же вы не ходите работать, как же это так?». Он уже тогда стал уходить. Все в окружении еще не знали, что он пошел в церковь. Потом мы много с ней общались, она поддерживала с нами отношения, часто приходила к нам в гости, при этом постоянно подчеркивала: «Ваш муж, он же тогда таким вежливым считался. До сих пор там есть женщины, которые его добрым словом вспоминают. Все женщин до сих пор были убеждены, когда садик закрыли, что у вас муж, такой же, как и вы, творческий человек. Я не понимаю вашего мужа, как он придумал из семьи уходить в церковь». Когда потом все они тоже ушли с работы после закрытия садика, я с ней какое-то время поддерживала отношения, потом контакты просто как-то затерялись. Она была неплохим методистом, сейчас то тут, то там всех бывших сотрудников из коллектива встречаем. Одна сотрудница в киоске работает. Может, все они думают, что мы продолжаем вместе жить, но я не рассказываю, что вместе не живём. Так он и ушел с работы, а потом перебрался в церковь. Он и остался работать на этом же месте и после официального закрытия садика. Потом садик закрылся, я пытаюсь его устроить военруком. Он говорит: «Я не хочу военруком. Они меня не будут слушать. Я не буду за ними бегать!». Или предлагали трудоустроиться преподавателем. «Я работаю в церкви, я буду не успевать, и потом какой из меня преподаватель, я всегда был никудышным преподавателем. Я не то, что те преподаватели, которые были у меня». А я говорю: «Тут ты по сравнению с местными намного выигрышнее смотришься». Ему предлагали перевод с должности преподавателя на должность военрука, что найдут выход, как оформить, будет получать нормально. Когда он стал дежурить, уже возражал на предложение устроиться туда по совместительству: «Как буду бегать с той работы, подстраиваться. Даже если мне «сделают» расписания, я не смогу так работать!». Я сама тогда работала на 4 работах- мне платили копейки, мы с трудом, но выживали. Был какой-то праздник религиозный, то ли спас. Директор говорит: «Я буду в этот день работать, приходите на собеседование». И я ему сказала, немножечко приукрасила, что кто-то очень сильно хочет его видеть, и уговорила его идти. Мы начали с ним идти, и уже дошли до середины парка, по пути к церкви, как разворот. «Дальше я не пойду, я все равно не буду там работать, я не буду успевать». «А как же я все успеваю, и бегаю, и туда, и сюда?!». «Ты выкручиваешься, ты нигде толком не работаешь, поэтому у тебя и неприятности со всеми. Ты всегда опаздываешь». «Да, конечно, но я же хочу копейку заработать!». Тем более, что Брат тогда в школу уже начал ходить, и надо было письменный стол за свои деньги купить. Бабушка занимала деньги в магазине, у нее самой тогда не было денег. Сто гривен позычила, а потом сказали еще стул за счет своих денежных средств покупать. В школе ни денег на закупки, ни самого необходимого не было. Потом Брат ехал на море с хором, тоже денег не было, и я говорю Отцу. Он пообещал с церкви принести то, что ему заплатят. А потом увидела, что денег не стоит ждать, ведь он на добровольных началах там работает. Не выдержала, набралась смелости и напрямую спросила: «А он здесь у вас что-то получает?». А мне удивленно: «Почему вы спрашиваете?». «Ребёнок едет на море». «Нет»- говорит: «Да, а что, вам нужны деньги? Разве вы испытываете недостаток в деньгах?». «Да, я работаю на трёх работах». Меня переспросили: «На трёх? Я у него спросил, а он мне сказал: «Не надо нам денег, мы не испытываем недостатка в деньгах, у нас все есть.». Я у него спрашивал: «Как у тебя дела в семье?». «Слава Богу, все хорошо». Я тогда Отцу: «Ты же лукавишь, когда он спрашивает, ты же говоришь, что «все слава Богу», а на самом деле, «не все». Отец говорит: «У нас так принято говорить». И даже если принято так говорить, то это не соответствует действительности, когда есть финансовые затруднения.

Отец сказал Маме, когда оформил себе увольнение: «Ну что, я послужил- теперь ты будешь работать!». Как поставил перед фактом, с такой ехидно-довольной ухмылочкой. Типа Мама до этого не работала, а прохлаждалась. Мои родители женились в облцентре, и их возвращение в этот город на ПМЖ спустя девятнадцать лет могло дать мощный толчок во всем, что касается даже их сугубо личных отношений- открылось бы второе дыхание, они могли начать достойную, сытую, размеренную и ровную жизнь, не скитаться по чужим углам, не скатиться «кубарем вниз» в своих неограниченных и невоздержанных выпадах друг против друга. Я вспоминаю, как мы выбирали дом с Мамой и Отцом, когда ездили в разные районы города, и примерялись к домам в частном секторе, и думали-гадали, что в этих домах предстоит менять, и сколько в связи с этим предстоит будущих трат, чтобы трезво оценивать свои возможности и сопоставлять их с реалиями. Такое ощущение было странное, что я изначально не «верил» ни в один из этих доступных тогда вариантов. Более того, я не думал, что мои родители хотя бы уже на одном из них остановят свой выбор. Наверное, ты должен войти в свой дом иначе, чем в свободный гостиничный номер, в который ты приходишь, принимая, что есть свободное место, и пользуясь случаем, должен отозваться на то, что тебе по доброте душевной дают, а тут ты должен еще понять, что это именно тот вариант, который лучший, удобный и достойный по всем показателям. Это как женщине, которой нужно «влюбиться» в покупаемые туфли. Само место должно к тебе благоволить и располагать, ты должен чувствовать рассвет и закат, любую погоду, в которую ты будешь здесь находиться. Трезво оценить все «плюсы и минусы», и сопоставить со своими возможностями. У нас прежде не было опыта приобретения частного дома в городе. Сама специфика частного дома в городе не как дома, а как дома с прилегающим земельным участком и двором, где оценивается все, начиная от обустроенности и местоположения участка, до получаемых от этого выгод и преимуществ. Наверное, самое главное качество покупателя – это его отношение к предстоящей покупке- чтоб он готов будет в ней менять и что вложить, та деловитость и хватка, с которой он, по- хозяйски, возьмется за приращение и обустройство. В доме, где поселились мои родители, жил и трудился творческий человек, подчеркивает нашу близость, если даже не сказать косвенное отношение к культуре- не к потреблению культуры, а ее творческому созиданию. Как говорится: «Талантливые люди талантливы во всем», и признавая в себе наличие таланта, хочется объять все и пробовать себя проявить во всем, во всех видах творчества, чтобы реализовать свой потенциал. Как во всех еврейских сказках духовными отцами человеку на склоне его лет и на закате жизни задается всего один вопрос-«Вот у тебя был талант, и как ты его употребил?». Так и здесь. Чувствую быстротечность жизни, хочется вновь фиксировать эти моменты, прокручивая их как фотопленку, чтобы все живые образы близких, вертящиеся у меня в голове, восстановить все, реконструировать все, от маленьких сцен до штрихов к психологическим портретам моих родных, чтобы они всегда были рядом, тем более тогда, когда все от меня далеко. И я это ведь по большому счету, больше пишу для себя, а не для кого-то, и, будучи честным перед самим собой, неужели это будет еще кого-то интересовать, кроме меня, и кто-то будет, как и я, ломать голову и преломлять копья, сделав головоломку из проблемы: «Почему же Отец ушел из семьи?».

Гараж Деда в селе представлял полный хаос, в котором Отец неделю только разбирался, наведавшись в отпуск уже первым летом после смерти Деда, расставляя инструменты, сортируя их по местам, и по категориям, педантично, но уже по-своему, рассовывая гвозди, шурупы и гаечные ключи, распихивая их по коробкам и жестяным банкам. «Новая метла по-новому метет». «Все, касающееся прежнего императора, подлежит забвению». На этом наведение порядка, генеральная уборка и «показательные выступления» завершилось. Так, энтузиазм отца иссяк и «спал» еще на разложенных дедовых инструментах и переносе туалета на пять метров во двор подальше от Деда Гришки, со словами «представляешь, когда, почти у тебя во дворе кто-то гадит» - с этой недюжинной его аргументации я понял, что Отец не то, что не отстаивает интересы семьи- а сам, не вынужден, не по просьбе или под давлением, а по своей личной инициативе, идет заведомо на невыгодные для себя условия, идет на уступки, что непозволительно лишь потому, что это не его личные достижения, а достижения Деда и всей нашей семьи, на что был положен труд и усердия целой семьи, что бесславно и бессловесно им просиралось. «Как, ты сам бы был против, чтобы прямо напротив твоего двора гадили?»- когда Отец это проговорил, как для самооправдания, все более укрепляясь в своем неизменном решении, несколько раз, передвигая наш туалет, дальше в сторону от соседского двора, как будто это был политическим шагом-равным крушению Берлинской стены или ликвидации военной базы СССР на Кубе, убирая ракеты, нацеленные в форточки США. Это самое страшное, когда такие люди наследуют-они не понимают, что им досталось, потому что сами не достигли этого, не заработали, не заслужили этого, напряжением воли, силы и талантов. Надо также отдать должное, что Отец смастерил сам, по своим собственным чертежам, как положено, двери хорошие, цельные, годные, как по правилам пожарной безопасности огородить помещение, и покрасил так, что они выглядели, как влитые, как они идеально вписались в обстановку дома, как будто они изначально были в наличии при постройке дома. Но ломать не строить. Отец рьяно палил и закапывал в огороде, ломая старые пластинки, не распорядительно, самовольно, самоуправно и самостоятельно приняв такое неоправданное, и ни с кем не согласованное решение. Для меня этот поступок был не оправдан с точки зрения того, что вещи и одежда и обувь, по сути, старый хлам, а если иначе взглянуть, то это артефакты, это вещи, которые связаны с близкими мне людьми, которыми я дорожил. И более того, эти вещи для меня, как насущное напоминание о них, я тоже не волен распоряжаться этими вещами, поскольку, утратив связь с дорогими мне людьми, терять и этот скромный фетиш, считал бы неразумным и расточительным. Отец жег обложки дисков, которые он по своему разумению посчитал «сатанинскими» по своему содержанию, после того, как у меня образовалась коллекция перстней с черепами, бандана с пауком и черепами. Отец уничтожал фантики, фишки и картонки, которые собирал Брат, и игрался с ними в садике и школе. В довольно -таки безобидных предметах всегда находил какую –то дьявольскую сатанинскую опасность- обращая внимания на близких, занимаясь «охотой на ведьм», причиняя боль самым слабым, которые не могли возразить со словами «обуздуй свои страстя». При этом я всегда удивлялся, почему Мама позволяет Отцу хранить фотографии блондинки в его военных альбомах, трудно подумать, что это какая- то его «сестра», потому что фотографий этой девушки действительно много: тут она и в форме моряка, то с гитарой, то с распущенной косой. Почему все это, как тайна, какое –то непроизносимое, незримое присутствие этой женщины, со своей внутренней чужой нам энергетикой, есть даже не в общих семейных фотоальбомах, но это не изъято, не сожжено, не предано забвению. Как Мама могла допустить фотографии другой женщины в своем доме? «Что это еще за женское имя в моем доме?». Почему на сожжение наших дисков Мама не наносила «симметричный ответ»? Я говорю о том, что отец нарушал наше личное пространство, в то время как его личное пространство и его вещи мы всегда уважали, оставляя за ним безусловное право содержать в нашем доме фотографии тех «левых» людей, которые не относились к нашей семье «по определению». Отец разбирал машину, когда нужно было, даже по многу раз, стоически проводил все выходные, перемазавшись в машинном масле, в хрестоматийной синей спецовочной робе авиационного техника, которая была у него, как у меня камуфляж, «вторая кожура». Отец пыхтел, не перепоручая эту важную работу автомобильным мастерам- не потому что было «западло» обращаться к другим, или стесняться не сделать самому, руководствуясь по жизни «золотым правилом», что «мужик должен уметь делать все» и иметь «золотые руки». Мужик должен разбираться в технике, быть механиком. Недаром у Отца столько было книжек про устройство автомобиля, что, имея элитное инженерное образование по устройству авиационной техники, он сам справлялся с устройством автомобиля, которое априори было проще. Сейчас кругом автосервисы, и мы разленились до такой степени, что даже не переносим из телефона контакты в записную книжку, проще попросить кого-то переслать. Мы не помним нужных телефонов на зубок, даже свой собственный номер затрудняемся назвать со словами: «Откуда я знаю. Я что сам себе звоню?». Себя не надо заставлять и приучать вставать в одно и то же время, это нам заменяет программа будильника, установленная в телефоне. Почему Отец, имея все навыки и задатки, унаследовав огромное хозяйство, не стал им заниматься- скорее от лени, чем от отсутствия призвания. Жизнь в городе в определенной мере мотивирует человека, но и одновременно разлагает его, даже расположенного к труду. Само желание быть на своей земле хозяином и ощущение рантье входят в диссонанс с тем, к чему человек себя готовит, и из-за любви к комфорту и уюту уже не хочет снижать планку- возвращаясь к архаичному крестьянскому труду, даже с механизацией. В какой сейчас все находится разрухе и словами описать тяжело и сердцу больно. Бабушка продала старый дедовский мотоцикл родственникам. Мы все ездили на старом-хотя в девяностые была возможность купить новый мощный коричневый мотоцикл относительно за небольшие деньги. Опять упущенная возможность. В последнее время и бензина не было-ни на мотоцикле было некому ездить- в коляске мотоцикла лежали крупные луковицы и чеснок сохли до грядущего употребления. Всему нужна хозяйская рука -и луку, и мотоциклу. Потому Бабушка и отдала велосипед Серхио- он уже был неисправен, тот его починил и оставил у себя, с бабушкиного согласия за какую -то проделанную во дворе работу в помощь ей. Реально понимая все это, чувствуешь, как постепенно по всем фронтам сдаются позиции –милые вещи, как воспоминания детства, уходят под воду, как град Китеж-постепенно с каждой вновь прибывшей волной или песочным замком постепенно сравниваются с уровнем земли, постепенно уходя под грунт, все, что ты сам не берег, но что хотел оставить- у всего может появиться более способный, энергичный и рачительный хозяин.

Когда мы зимой ехали на дискотеку в соседнее село, неподалеку от райцентра, то я держался за штырь от снятого израсходованного запасного колеса, вцепившись в него, как в продолжение коляски, без кресла внутри, выброшенного за ненадобностью и для пущей вместительности. Было реально холодно, мы ехали сквозь мглу и морось и изморозь -которые летели в лицо, как водные мошки и маленькие водообразные насекомые. Я переживал за то, как водитель справится с управлением, хотя хотелось зажмуриться от этого колесного «ада», и приехать поскорее уже на место, чтобы эта утомительная и рискованная дорога закончилась. Чтобы нас какая сила или телепортация переместила на место целыми и невредимыми, чтобы этот дорожный кошмар поскорее закончился. Когда мы приехали в барчик, то купили сразу водки «Десант», и сразу выпили ее, еще накупили карамели, и я ходил и раздавал карамель красивым девушкам и местным пацанам, как раздавал «сею-вею» направо-налево баранки, как, гуляя, делал датый Киса Воробьянинов. Драк там не было. Я даже угощал взрослых парней и местных мужиков конфетами –всех встречных на пути- смотрите, какой я добрый. Настроение было веселое. Танцевать особо никто не танцевал- все, как всегда, стояли по стенам огромного зала, где диджей или просто манипулятор кассет и дисков ставил неактуальную музыку. Настроение было веселым, и его ничего не могло испортить. Потом резко стало скучно. Во всю стену было панно с изображением гуляющей молодежи на селе после трудов праведных. На этой же дороге разбил машину вдребезги Краб, но каким-то непостижимым чудом его угораздило остаться в живых.

Когда мы уже летом ехали на мотоцикле, мотоцикл был одноклассника -мы ехали втроем – а до этого искали бензин и перекупали у кого-то жалкие оставшиеся «по сусекам» литры, чтобы хотя бы доехать, в пластиковую бутылку из-под воды или трехлитровую стеклянную банку. Еще передо мной ехала девушка- у нее волосы круто и сильно пахли карамелью. Я обнял ее за талию, вцепился руками в ее живот, чтобы не упасть, от инстинкта самосохранения, а не от страсти или влечения, я –то и лица ее толком не видел и не разглядел в темноте. Я мог легально без возражений с ее стороны ее обнимать. Она не против. Помнишь первое прикосновение к незнакомой девушке? Помнишь, как прилипают пальцы к ее телу, и ее пот, «работает» как клей, в котором вязнут твои пальцы, она как смоляной бычок и сама карамель на палочке, петушок, которого облизнули. Пока тебя не гонят, пока не прогоняют, и пока позволяют удерживать пальцы на ней, ты кайфуешь. Она, сама, как большая корова, которая не сгоняет муху головой или хвостом, или бегемот, который не сгоняет птицу-секретаря, с которым они в диком симбиозе. Твои пальцы от прикосновения становились чем-то помеченным, как краплёными картами, или помеченными красящим веществом купюрами, когда тебя трогала букашка бздюха, от которой пальцы воняли едким и резким запахом. Когда мы уже приехали в соседнее село, уже там столпилась многоногая многорукая толпа местных со свадьбы и нас повалили на землю. Не помню, чтобы был сильный удар, и куда меня именно ударили- но я свалился, то ли от подсечки, то ли от приема, но точно, что не от неожиданности, страха или удивления. Помнишь, как в первый раз по –настоящему участвовал в массовой драке. Нет, не в той, в которой был статистом, манекеном или очевидцем, а реальным участником. Получал по зубам -помнишь удивление, смятение, помнишь этот ни с чем не сравнимый эффект неожиданности от удара, прилетающего в голову. Помнишь характерный звон в голове от удара, как из глаз реально летят искры, в голове что-то такое раздается, как фейерверк раскрываются хризантемы, одна за другой. Потом нас окружило численное превосходство противника, и нас заставили уехать. Несмотря на то, что в соседнем селе все были родные и родственники, и на этой свадьбе тоже были Виталик и Олег, я не стал их звать, и дополнительно разбираться-выяснять, потому что в этой потасовке и драке не нужен был иммунитет для одного, мы были связаны общей проблемой, бедой, пусть даже и подло спровоцированной местными. В тот момент моей родней и моей семьей были наши ребята, мои друзья-товарищи, которых били вместе со мной. И в этот миг все эти разговоры, что когда -то в селе была «черная сотня», которая загоняла молодежь из остальных соседних сел на мотоциклах в воду, в реку, и от страха все остальные ополчения деревень бежали, было уже или в далеком привранном прошлом или научной фантастикой. Все эти россказни, и легенды, может, когда и имели место и основание под собой. Но сейчас, нам вовсе не помогло- ни страх перед нашими предками или их победами. Времена изменились. Это была не победа большинства, когда пьяная свадьба стала беспричинно бить парней из соседнего села- а была их слабость и трусость, или месть за прошлые «разы» и обиды. Бог им судья. Хотя здесь очень много пищи для размышлений, и много места для работы над ошибками. Когда нас там дубасили в соседнем селе, повалив на землю, и били ногами, не помню, о чем мне думалось в тот момент, сжимая все тело от инстинкта самосохранения, скорее, было желание остаться целым, ведь это было оправданным и естественным. Вот ты хватаешься за голову, чтобы не попали ни пяткой, ни каблуком, пытаясь раздавить как гнилую тыкву, ни острым мыском, вот сжимаешь бедра, прижимая, чтобы не задели по яйцам. В детстве все иначе, ты балуешься, и ползешь под праздничным столом, залезая под клеенчатую скатерть, или под тканевую с густой бахромой, когда сидят вокруг гости и перелезая через балки стола и перегородки, кто тебя случайно задевает ногой, не понимая, ребенок ты, или забравшаяся собака или кошка, заплутавшая случайно, все же осторожны и предупредительны, как бы случайно, нечаянно и непроизвольно задев ноги впереди и напротив сидящего. И от прикосновения вздрагивают, как от столкновения с препятствием. А тут, напротив, намерены ранить, уязвить, коснуться, причинить боль, ударить, нанести поражение, попрать. Всем выпало быть битому- и мне, и Отцу, и Деду. Прадед терял сознание в войну во время задания, дед по отцу получил ранение в Березнеговато-Снигиревской операции, прадеда по отцу ранило во время войны. Только когда скинхэды дубасили это было одно, а в соседнем селе все это уже совсем другие удары, это были «родные удары». Как говорят, две большие разницы.

Были и те случаи, которые я уже не помню, выветрились или стерлись из памяти, которые Бабушке мне приходилось напоминать, когда она забирала у отца ремень, с которым он меня бросался, когда порывался выпороть за пьянку. Тогда я по ночам уходил к Городской, и когда я нажрался до усрачки. Отец, было, кинулся меня воспитывать, и Бабушка сказала, что вцепилась мертвой хваткой ему в руку, и не дала ему наказать. В отношении меня Отец, тот еще, хотел свой произвол чинить, проучить меня, когда пустил все мое воспитание на самотек, а в каких-то типовых или патовых нестандартных ситуациях решил меня наказывать силой. Так это последнее дело, когда срывался на крайности, он же никогда не бил, не дубасил, но это уже и не тот у меня возраст был, шлепать ремнем по попе, когда уже все оказалось запушенным. Несвоевременность, вот главная причина тех неправильных действий, которых он собирался допускать, и не делал, благодаря, и во благо Бабушке, что она его удержала от бытового насилия. Я ведь уже не ребенок был тогда, мне было уже 18, и это уже выходило за рамки воспитания, поскольку к тому инциденту я достиг совершеннолетия. Отец всегда отвергал насилие в воспитании, поэтому приведенные мной случаи в «Сувенире»- это, скорее, исключения из правил- это его исключительное поведение-на которое я резко обратил внимание. Если бы это было нормой в обращении со мной, я бы сказал, что Отец был грубым и жестоким. Но сказать так- и тем более написать- ложь. Я не искажаю действительность, как потерпевшая сторона, и не намерен перетягивать голоса или очки в пользу матери, я не приемлю коалиций и союзов, и не хочу выступать в роли третейского судьи и арбитра-я хочу, чтобы в семье воцарился мир и согласие, совет да любовь. И это кажется, именно кажется мне практически достижимым! Помнишь, как бьет отец, или бьет тебя мама. Отец без садизма- треснет и все! Мама реально садист. Мама издевается над будущей жертвой. Мама сначала хочет морально сломить, плюнет в лицо, ударит ладонью, стиснет зубы, шипит, сгримасничает, сделает злое лицо, на котором нет ни кровники, но в котором написана полная ярость, граничащая с бешенством. Отцовская злоба не страшна- удары каким бы они не были сильными и меткими, не касались, они хоть и дают боль, но не несут в себе такого кумулятивного эффекта, который Мама закладывает в удар. Еще начинка удара ее ярость и гнев. У Отца все мгновенно, все на импульсах, все рефлекторно, скоропостижно, стукнул и через секунду уже забыл. Мама мстительна, помнит и выжидает часа, чтобы уязвить, когда ты особенно слаб или не ожидаешь удара. В мамином бытовом насилии все статистически, системно и методично -мама ударяет, ее удары, как иголки или занозы, которые оставляют в теле гной. Мамины удары никогда не заживают. Они, может, только рубцуются сверху, но никогда не заживают. Им просто не дано зажить- «мама лупцюють», и «мама дала жизнь». Мама любит тебя больше всех, и мама самое драгоценное существо, и Мама самый страшный и изощренный садист, которого ты только знал. Все умещается в одном человеке. Правда –«разрыв шаблона»? Мама любила давить мои прыщи, положив мою голову себе на колени, и я так терпел и нервничал, и выл от боли, а мама все садистки выдавливала их, и я не понимал, что эта «экзекуция» необходима с точки зрения гигиены, и с точки зрения ухода за собой, но дикая боль от впившихся ногтей в кожу лица заставляла меня изрядно мучиться и кричать «мама хватит», срываться и даже уходить от мамы. Вот так было по нескольку раз в неделю, потому что прыщи постоянно воспалялись, а мамины ногти были всегда наготове. Я и сейчас давлю эти прыщи-угри-потому, что мама пугала, что не выдавив его, он вылезет сам, а потому тебя все лицо будет рябое, как после оспы, от этих освободившихся пор и сальников- вот так в неведении, и в невежестве, в своих познаниях гигиены и физиологии я страдал-и ни с кем не консультировался, и ничего не узнавал в данном вопросе. Маме это было по кайфу -а я мучился. Принимая на себя то, что я должен выглядеть лучше. Допустимая жертва. И я сам как жертва «Стокгольмского синдрома», с подавленным мамой настроением- с сочувствием к своему «мучителю». Просто раны, нанесенные мамой, не заживают никогда. За отказ дать выдавить прыщи, провести косметологические процедуры, здесь она срывается на грубость, шипит, как гусь со словами «скотина, ты меня в гроб загонишь», «скотобаза», «гадюка», «ты бессовестный», «гадость», «ехидна». Пугала отдать меня в детский дом. Наверное, набор детских страхов везде одинаков, не может, по определению, быть разным. Наверное, надо было приучить не искать добра где-то на стороне, убедить в том, что лучшее то, что есть и на этом успокоиться. Брызжет слюной, как верблюд, агрессивна, и выходит из себя, заводится от того, что не знала, как мне сделать больно, чтобы подчинить, бесится, может укусить, тянет за запястье, выкручивая руки. Ранит агрессия мамы. Мама сначала морально подавляет личность, унижает, чем подавляет волю к сопротивлению, это ее тактика. Тактика Мамы идет от садизма Деда, который лупил Бабушку «по канону», или по какому-то своему придуманному мотиву, беспричинно. Бумеранг Деду вернулся в виде боли тем, что его самого отлупили. Бабушка его поставила на ноги и выходила, потом жизнь покалечила всех бивших 47-летнего человека подлецов. Потом жизнь скрючила и самого Деда, сработали последствия травмы через какое-то время. Дикое время. Маму ранят, в свою очередь, все наши слова, действия, неправильное поведение, грубость, не внимание, не уважение, даже проявленное в мелочах, оно, от этого, ранит не меньше, и такие действия и слова все равно, что удары, с чем их еще сравнить? Если бы ты думал, что камень, о который ты споткнулся, тоже испытывает сопоставимую с тобой боль, ты бы внимательно ко всему относился, ты бы, по крайней мере, задумывался. Ты бы работал над собой, занялся бы воспитанием своего характера, не то, что был бы миролюбив и внимателен).

Купальщица-двоюродная сестра или дальняя родственница нашего соседа Олега, как потом оказалось, была женой нашего дальнего родича- родственника. Так случилось, когда мы шли к девчонкам-она присоединилась к Олегу, она все кружила вокруг нас, как самолет, заходящий на посадку, как-то суетилась, и это ее поведение, хотя я ее прежде и не знал совсем. Мне почему-то казалось неестественным и перевозбужденным (хотя бы даже по голосу), как будто, когда человек волнуется, есть такие пасы- симптоматика, и я пошел с ними- хотя они были старше меня, а моей, более молодой компании в тот вечер и не было. Хочется утепляться в темноте, не видно, во что ты одет, можно не напрягаться, не обязательно должен быть спортивный костюм по последней моде, все говорят, все чувствуют себя вальяжно, свободно, легко и развязно, никто не стесняется ругаться, или приходить уже датым. Нет четкого разделения ролей, нет никаких изгоев и нет четко выраженного лидера. Это такая площадка и формат общения, где царит полная демократия, и твое лидерство состоит в том, насколько долго ты можешь концентрировать на себе чужое внимание, будь это то, что ты сделал за день, или удачно пошутил, или где-то отметился и чего отчебучил. Человек, который много читает, много о чем может поведать и рассказать. Особенно человек, живущий в городе, который видел и другую жизнь, чем в селе. Жизнь, которую они хотят увидеть и попробовать на вкус. И в какой бы ты среде не оказывался, ты не чураешься, ты не зазнаешься, ты не стесняешься их, не брезгаешь общением с ними, и поэтому свой. До «своего в доску» еще далеко- но и это по местным меркам не так уж и плохо. Мы долго искали самогон, чтобы выпить (наверное, этим и отличалась молодежь, которая была меня всего на четыре года старше), или купить у кого -то хотя бы маленькую пляшку, в итоге получили, что хотели, даже не в бутылке, а получили в литровой баночке – и хоть это было непрезентабельно- но в этом был живой колорит и аутентичность. Как ты чувствуешь первый вкус самогона, как он обжигает нутро, плавное тепло, медленно разливающееся по венам, как заполняющее в тебе все пустоты, пластилин- залепляющий все шероховатости реальности для тебя, первый алкогольный удар в нутро, и первые ощущения, его не смаковать, как травяной чай. Ты набираешься. Алкоголь, как таблетка в тебе, которая накапливает свой чудодейственный эффект, чтобы ты потом фонтанировал наружу. Ты пьешь, не жмурясь, никак не можешь приучиться хлопать стаканы залпом, еще удивляешься, как много так помещается в стакане, еще захлебываешься, когда пьешь, из-за того, что не можешь правильно построить выдох и дыхание. Проливаешь запрокинутый стакан под общее нытье, укоры и колкости: «а, что на тебя продукт переводить». Говоришь всем, что ты куришь, а ты не куришь, просто хочешь выглядеть старше, взрослым, бывалым, казаться «лучше», чем ты есть. Тогда кури. Ты куришь и кашляешь. Тебе говорят вдыхать дым в себя глубоко, на всю широту и глубину твоих легких: «вдыхай, выдыхай», и говори: «мама пришла». Всеми поколениями курильщиков испытано на себе. Тепло, тепло, теплого летнего вечера, которое медленно втягивают в себя, высокие деревья, прохлада наступает неспешно, она идет, как сквозняк, еще стелется по траве, слой за слоем, как будто кто-то напускает ванную, она медленно набирается, и сначала ты зябнешь, только наоборот, начиная с шеи, потом лопатки, пояс и колени. Мы выпили и закусили тем, что принес Олег, и что успел схватить и вынести из дома я. А потом все полезли купаться у «тарзанки» в ночную реку, а может только смелый один я. Я забрался в воду, но от прохладной воды меня стало трясти так, сильно трясти, что я весь дрожал, и даже не как осиновый лист, стуча не только зубами, а как заяц, выбивающий барабанную дробь задними лапами, она подплыла ко мне в воде, в моей надетой толстовке «босс»-(которую мне подарила Тетя на двадцатилетие) и обняла меня ногами, как щипцами, чтобы я согрелся. Но я не грелся, холод реки и ночи меня вывел в состояние ступора, и я дрожал, как отбойный молоток или подросток- который впервые смотрит эротические программы «Плейбоя». Она шептала на ухо: «Мущина, яки у вас запашни парфюми»- и мне казалось, как она говорит не на родном языке, и не на его диалекте, а на каком- то западнославянском, польском.

Потом несколько недель спустя, или год, как -то летом, стоя с мамой и Братом на платформе дизеля, в ожидании электрички, я видел, как Купальщица в обтягивающих лосинах, стояла с железным ведром, набитом доверху спелыми абрикосами, покрытыми «ржавыми» пятнышками, мы сделали вид, как будто мы не знаем друг друга. Ночью все кошки серые, а я пьяный не обязан все помнить. Мама, кстати, ей кивнула, а потом очень долго говорила про Купальщицу и все расспрашивала, допытывалась - что у тебя что-то с ней было-«она замужем за нашим родычем, у нее есть сын». Странная женщина. Странные объятия. Судороги от холода меня от нее отвадили. Наверное, увидеть ее при дневном свете и не при магии ночи, было совсем иным впечатлением. Я помню, как мы ее довели до того кутка-части улицы, где она жила, и там даже не было нормальной грунтовой дороги. Так и люди живут всю жизнь, пытаясь получить какое-то впечатление или развлечение, интрижку, а взамен запаха дешевого одеколона на шее получают набитое абрикосами ведро на железнодорожной платформе, но которое свое, с огорода, за которое не нужно платить, и тем и счастливы. Она жена нашего родыча- она женщина нашей семьи. Я не могу ее взять. Я не могу ее раздевать, даже глазами, даже если очень хочется, даже если невмоготу, даже если все внутри меня разбужено. Остается быть двигателем внутреннего сгорания, гасить все в себе. Все зло внутри нас мы гасим в себе.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 07.12.2017 Алексей Сергиенко

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1