за все – наличными. глава восьмая 1-2


За все – наличными
Роман

Глава 8. ТОГЛАР

Август в Ростове плавно перетек в сентябрь, стояли удивительно погожие дни, только ночи были чуть прохладнее, но пока без заморозков. Могучие дубы, высаженные в центре города еще в прошлом веке, уже роняли первые тяжелые желуди, хотя настоящей желтизной тронуло лишь канадские клены. А в полдень было еще по‑летнему тепло, даже жарко. Тоглар рассчитывал прожить в «Редиссон-Ростове» дня три-четыре, не больше, а пошла вторая неделя. Он наслаждался волей, прекрасной ресторанной кухней, щедро тратил деньги, частенько вспоминая при этом изречение Юлиана Семенова: деньги – это отчеканенная свобода.
После встречи с чеченцами в «Камее» Константин Николаевич с помощью Аргентинца обзавелся многозарядным итальянским пистолетом «беретта», а на улицу выходил в шикарных темных очках «Полис», закрывающих пол-лица. В первые три дня после случая в ювелирном магазине он нанял, опять же при содействии Городецкого, двух парней, которые сопровождали его в прогулках по городу, а вечером, когда он ужинал с Натальей в гостиничном ресторане, занимали по соседству столик. Позже он понял: чеченцы наверняка решили, что он тут же рванул из города или надолго и прочно залег на дно – и то верно, разве здравомыслящий человек мог так рисковать? Ведь вопрос стоял о жизни и смерти. Но то по трезвой логике, а Фешин был влюблен – в таком состоянии часто теряют голову, и здесь Тоглар не был исключением.
Аргентинец оказался верен своему слову: позвонил из Москвы через неделю, передал кучу приветов от братвы, рассказал, как обрадовались давние приятели сообщению, что Тоглар жив и здоров, добавив, что кореша твердо решили собраться по случаю его возвращения, помянуть старые времена и старых друзей. Тронуло Тоглара и внимание Аргентинца, тот предложил на первое время остановиться у него, на той самой шикарной квартире, отремонтированной и обставленной по изысканным проектам французских и итальянских дизайнеров, которую он выиграл всего за одну фартовую ночь. Конечно, Городецкий знал, что у Тоглара в Москве была квартира, и не одна, он не раз там бывал, особенно на той, которую Фешин считал своей рабочей и где прятал специальный инструмент, картотеку и архив. Но они оба понимали, что на любой из квартир его может поджидать чеченская засада. Тоглар поблагодарил Городецкого за приглашение и заверил, что непременно заедет к нему на Кутузовский. Его действительно заинтересовали апартаменты, захотелось иметь что‑то подобное, и желательно в том же районе, где стоят величественные сталинские дома, построенные на века.
За недолгое время проживания в «Редиссон-Ростове» Тоглар настолько привык к уюту, комфорту и ненавязчивому сервису пятизвездочного отеля, где все желания постояльца исполняются моментально, что решил в Москве первое время пожить или в «Национале», или же рядом, в «Метрополе». Тем более, что старый кореш Олег Лозовский по кличке Дантес снимает там целое крыло на пятом этаже. Паспорт с ленинградской пропиской позволит ему переезжать в столице из гостиницы в гостиницу. Там, в Москве, как упоминали его бывшие хозяева – чеченцы, теперь такие отели отгрохали: «Софитель-Ирис», «Олимпик-Пента», «Президент-отель», «Редиссон-Славянская», «Палас-отель» … Да и старые известные «Будапешт», «Берлин», «Савой» отреставрировали до неузнаваемости, а главное, там изменилось отношение к постояльцам.
Наталье он, конечно, про случай в «Камее» не рассказал, зачем прежде времени настораживать девушку, уж очень ему хотелось добиться ее расположения. Впрочем, это не совсем точно – он добивался не просто ее внимания, а любви, настоящей, той, о которой мечтает каждый мужчина. Возможно, первый раз он всерьез задумался о своем будущем и о той, которая должна скрасить ему все оставшиеся годы жизни. В эти осенние дни в Ростове надежда на счастье расцвела буйным весенним цветом, он строил такие грандиозные планы, такие воздушные замки, что захватывало дух, смахивало на фантастику или сон. Но даже самые смелые мечты при самом суровом раскладе могли быть вполне осуществимы, ведь у него были миллионы…
В его жизни неожиданно выпали сразу две крупные удачи, два козырных туза: время и деньги. Да, время, его величество Время, оно прежде всего, оно в первую очередь, а затем уже миллионы. Что бы он мог позволить себе, заимей эти деньги не сегодня, а, скажем, десять лет назад? Разве мог он тогда слетать в Париж или Лондон? Встретить Рождество и Новый год на Сейшельских островах? Или приобрести квартиру на Кутузовском проспекте? Сделать в ней первоклассный ремонт и обставить по проекту лучших европейских дизайнеров? Да и просто купить «мазерати»? Мог ли издать солидный каталог работ своего знаменитого деда? Такое не могло присниться в самом розовом сне даже члену Политбюро. Да что там любой партийный босс, такое не могли нафантазировать даже выдающиеся братья Стругацкие. Время! Ему повезло с временем, и это он осознал только здесь, в Ростове.
Все дальнейшие планы он теперь связывал с Натальей. В какие‑то особо волнующие минуты встреч ему хотелось сложить к ее ногам все свои замыслы, но что‑то всегда сдерживало Фешина в самый последний момент. Просыпаясь по утрам в своей роскошной гостиничной постели, он понимал, что ни одна здравомыслящая девушка не могла бы принять его слова всерьез, поверить в реальность осуществления задуманного – ведь кругом люди боялись загадывать даже о завтрашнем дне. Значит, надо было действовать как‑то тоньше, деликатнее, ненавязчиво вводя девушку за руку в реальность, напоминающую грезы.
Впрочем, Наталья и так жила как во сне: каждый день ужин при свечах в ресторане за одним и тем же изысканно сервированным столом, где тончайший саксонский фарфор и столовое серебро оттеняли венецианское стекло креманок, фужеров, бокалов. А тщательно продуманное, почти не повторяющееся меню? А искусно подобранные цветы и всякий раз новое французское шампанское? И она не знала, какому отдать предпочтение: ей нравилось и «Билькар-Сальмон», и «Крюг», и «Мерсье», и, конечно, упоминаемая еще Пушкиным «Вдова Клико, урожденная Понсарден». Разве все это не было похоже на сказку? Почувствовав слабость Натальи к шампанскому, он и в номере забил холодильник винами разных сортов, уже одни названия которых будоражили воображение.
А какие цветы он дарил Наталье каждый день, какие букеты ждали любимую у него в номере! Не было и дня, чтобы он не сделал ей роскошного подарка. Дома на трюмо у нее уже не было места духам, парфюмерным наборам и многочисленным коробкам. Как‑то за ужином Тоглар обмолвился, что через месяц пригласит ее в гости в Москву, на что Наталья шутя ответила: у нее, мол, нет приличного чемодана для достойного путешествия. Каково же было удивление девушки, когда на следующий день после ужина в номере Константин Николаевич, улыбаясь, сказал:
– Не забудь захватить свой чемодан. Теперь у тебя не должно быть поводов для отказа от поездки в Москву, прекрасная леди!
И она увидела у двери большой роскошный кожаный чемодан, сияющий позолотой замков, на золотистых колесиках. Такой она видела в витрине итальянского магазина по соседству с «Асторией». В этот момент она, кажется, даже почувствовала запах хорошо выделанной дорогой кожи.
– Открой и посмотри, – легонько подтолкнул ее к подарку Константин Николаевич.
Она с радостным нетерпением щелкнула упругими замками и увидела внутри еще один, такой же, но поменьше.
– Открывай и этот, – подсказал Тоглар.
Внутри находился дамский дорожный саквояж-кофр, очень похожий на тот, что Фешин приобрел для себя у «Формани».
Она достала саквояж и, любуясь, прошлась с ним мимо большого зеркала в прихожей, потом, видимо, восхищенная мягкой кожей и щедро золоченной фурнитурой, щелкнула застежкой и тут уже не сдержала восторженного вскрика: «Ах!» В саквояже лежал главный сюрприз – изящная дамская сумочка, в тон саквояжу и чемоданам, самой известной и дорогой французской фирмы «Дюпон» – со скромным, но известным модницам всего света золотым логотипом «Д».
Восторженная и благодарная, она бросилась к нему на шею, осыпая его поцелуями.
Тоглар, конечно, чувствовал, что не только он попал под чары Натальи, но и она тянется, все сильнее привязывается к нему. Он же видел, как девушка спешила к нему на свидания, как нехотя, далеко за полночь, расставалась с ним. Она не задавала никаких серьезных вопросов, лишь однажды спросила, чем он занимается, но Фешин легко ушел от ясного ответа, сказав, что, как и все вокруг, занят бизнесом, имеет свое дело.
Как‑то в воскресенье Наталья пригласила Константина Николаевича на вернисаж в известную в городе галерею, там выставлялся ее бывший одноклассник, прославившийся в первые годы перестройки своими работами. Бабур Мухамедов не только взлетел на Олимп из небытия, но и – в этот краткий период интереса к нашему искусству богатых коллекционеров и известных галерейщиков с Запада – сумел приобрести имя и сколотить состояние. Вся коллекция, создававшаяся им чуть ли не со школьной скамьи и составлявшая более семисот работ, к которой раньше никогда не проявляли особого интереса, была распродана с большим успехом на выставках и аукционах. Наверное, он был одним из немногих художников-счастливчиков, успевших поймать за хвост жар-птицу: ему удалось показать свои лучшие картины во всех европейских столицах, в самых престижных галереях. Разбогатев в Москве, Бабур вернулся в Ростов, построил особняк с просторной, в два этажа, мастерской и залом для домашних выставок, а на самой оживленной улице города открыл галерею под названием «Салар». Видимо, этим названием он хотел подчеркнуть свои национальные корни, хотя и в искусстве, и в жизни придерживался явно космополитических взглядов и не знал ни слова по‑узбекски. Вот в его‑то галерею они и были приглашены.
Открытие выставки было шумным, видимо, Бабур помнил первые московские презентации и богемные тусовки: играла музыка, подавали вино, белое и красное; разносили шампанское и даже розовое «Цимлянское». Расставленные зигзагом три длинных узких стола в центре зала были щедро уставлены вазами с фруктами, тарелками с бутербродами, расстегаями, кулебяками, всякими пышками и ватрушками, на которые так богат казачий край. И повсюду цветы, цветы… Осень все‑таки благодатная пора – даже для вернисажей.
У входа их встретил сам хозяин – высокий, болезненно бледный, со жгуче-черной ассирийской бородкой и… явно русскими голубыми глазами в обрамлении по‑девичьи густых и длинных ресниц. По тому, как он держался, говорил, улыбался, чувствовалось, что цену себе он знал. Ранний успех в искусстве чаще всего бывает на пользу творцу, если, конечно, в нем действительно заложен талант.
Наталью тут же окружили подруги, одноклассницы, друзья и несколько оттерли от нее Константина Николаевича, но всевидящий хозяин, видимо, почувствовавший в седеющем господине то ли коллекционера, то ли просто богатого покупателя, тут же приставил к Тоглару какого‑то шустрого парня, чтобы тот показал ему экспозицию, а сам, извинившись, вновь поспешил к двери – гости прибывали и прибывали. Минут через пять вертлявый экскурсовод надолго застрял с бокалом шампанского возле какой‑то шумной компании, и Константин Николаевич до самого конца больше его не встречал, чему, конечно, ничуть не огорчился. Он считал, что живопись, как и музыка, да, впрочем, как и любое другое искусство, вряд ли нуждается в комментариях.
Чувствовалось, что Бабур ищет иные формы, новые тона, видоизменяясь даже технически: Константин Николаевич ясно видел, как художник пытается перекинуть мостик из сегодняшнего дня, ко­гда все вокруг возрождается и угасает одновременно, в начало века, оказавшееся таким плодотворным именно для живописцев. И эта попытка не копировать ретро, а наладить связь времен на художественной, а не идеологической основе, нравилась Фешину. Вероятно, большинство посетителей были знакомы с творчеством своего удачливого земляка и не утруждали себя осмотром выставленных работ, – пожалуй, только Константин Николаевич в гордом одиночестве переходил от картины к картине, – основные события художественной жизни развивались сегодня возле богато накрытых столов.
Около одной из картин стоял стул, на котором покоилась стопка прекрасной финской бумаги для рисунков сангиной, тушью, темперой или карандашом, рядом лежал узкий пенал красного дерева. Тоглару припомнилось детство, уроки живописи, что давал его отец в районном Доме пионеров, и он невольно потянулся к пеналу. Тот был разделен на три отсека, и в каждом лежал карандаш, почти вдвое толще обычного. Фешин догадался, что это сангина или уголь, но он никогда прежде не держал в руках такие роскошные заморские карандаши. Достав один из них, он провел на листке линию и понял, что не ошибся – уголь. И вдруг ему так захотелось что‑то нарисовать, что он не удержался. Сев на свободный стул, взял стопку изумительной бумаги и, оглядевшись, начал быстро-быстро делать наброски.
С того места, где он случайно оказался, Константин Николаевич хорошо видел в окружении подруг Наталью, в нарядном платье, с искусно уложенной прической. Особую прелесть ее наряду придавал его последний подарок – пятирядное колье из розоватого жемчуга, на высокой лебединой шее девушки оно смотрелось прекрасно, придавая ей изысканный шарм. Таким же легким, изящным получился его первый рисунок. Второй и третий он тоже посвятил Наталье, но взял более крупный план. На одном – задумчивый профиль, на другом – улыбающаяся девушка, несколько кокетливая, но в любом случае счастливая – такой он видел ее часто в последние дни.
На какое‑то мгновение рядом с Натальей появился Бабур, его выразительная внешность бросилась Тоглару в глаза в первые же минуты встречи, когда он и не предполагал, что его потянет рисовать. Четко вырезанные, тонкие черты лица, высокий лоб, ниспадающие на плечи волнистые волосы – просто находка для художника, и Константин Николаевич попытался набросать его портрет – прежде всего на память об этом вернисаже. Сегодня здесь, в «Саларе», он почувствовал, как зов крови тянет его к мольберту, к холстам и краскам, кистям и мастихинам. Он наслаждался запахом красок, лаков, запахом старых и новых картин, которыми уже успела пропитаться новая галерея.
Тоглар так увлекся работой, что не заметил, как вокруг него собралась большая компания. Только почувствовав, что ему не хватает света, он поднял глаза и увидел рядом удивленную Наталью, Бабура и гостей – все они не отрывали взглядов от его работы. Тоглар, несколько смущенный вниманием, встал и молча протянул листы Наталье.
– Вы художник? – уважительно спросил хозяин галереи, поспешив отобрать у Натальи свой портрет.
– Почему вы так решили? – искренне удивился Константин Николаевич.
– По работам, по работам. Это ведь рука настоящего мастера. Я вряд ли кому мог бы доверить написать свой портрет, но ваша работа мне нравится, мне кажется, вы уловили не только черты, характер, но и время. Спасибо. По манере это Анненков. Он работал в Москве и Петербурге в двадцатые годы. Такая же скупость линий и такая же неожиданная рельефность и четкость изображения…– Бабур, протянув свой лист, попросил: – Подпишите, пожалуйста, вашу работу…
Константин Николаевич взял лист и, снова присев на стул, размашисто подписал: «Фешин. Ростов. 4 сентября, 1993 год, галерея «Салар». Когда передавал лист Бабуру, случайно взглянул на Наталью и увидел, с каким восторгом, обожанием, гордостью и любовью девушка смотрит на него – такой счастливой он не видел ее никогда.

2

В Москву Тоглар вернулся в сентябре. В аэропорту «Домодедово» его встречал Городецкий. Стояла сырая, промозглая погода, шел мелкий обложной дождь, а в открытых настежь дверях зала ожидания гулял ветер, принося запахи мокрого леса, прелых листьев, грибов. И он, загорелый, в светлом костюме, после теплого, пахнущего еще зрелым летом Ростова сразу почувствовал себя неуютно. Мысль о пальто, плаще, осенних ботинках, зонте, шарфах и перчатках как‑то не приходила ему в голову там, на юге, рядом с Натальей. Почему‑то припомнилась крыловская басня «Стрекоза и муравей», и, странно, – она вызвала улыбку. Багаж – чемодан и саквояж, куда он переложил содержимое спортивной сумки, у него был с собой, и они тут же отправились домой.
Аргентинец сразу почувствовал настроение Тоглара и, как всегда иронично-шутя, заметил:
– Все, брат, кончилось лето. Москва не Ростов. Но ты не горюй, нынче все легко поправимо, наше время пришло! Если тебя волнует осенне-зимний прикид, деньги на первое время – не переживай. Я всю неделю в крупном выигрыше, карта так и прет, никогда так долго не везло, даже страх порою берет, к чему бы это. Можешь рассчитывать на любую сумму, – свои люди, сочтемся.
В белом просторном «вольво» Городецкого было тепло, и первое ощущение московской слякотности, неуютности быстро прошло, хотя Тоглар мыслями находился еще в Ростовском аэропорту, где осталась заплаканная Наталья. Но он среагировал на сказанное:
– Спасибо, братан. С деньгами у меня порядок. Думаю, на первое время мне хватит. «Чехи», зная, что никогда меня живым не выпустят, платили хорошо, они понимали, что человеку нужен стимул. Потом, скажу тебе по секрету, – он решил почему‑то вдруг сблефовать по‑крупному, – уходя, я прихватил у них казну. Семь бед – один ответ.
– Лихо! – присвистнул Аргентинец. – «Чехов» редко кому удается кинуть. Молодец!
– Три года плена, наверное, стоят немалых денег. Чеченская казна – как компенсация за моральный ущерб, за то, что я долго не видел тебя, братву, – от души рассмеялся Тоглар, радуясь, что запустил удачную утку. По крайней мере, теперь ни у кого не вызовут любопытства или удивления его крупные траты на первых порах.
Как ни уговаривал Константин Николаевич Городецкого отвезти его сразу в гостиницу «Националь» или «Метрополь», тот отказался наотрез.
– Поживешь у меня два-три дня, оклемаешься, а потом переедешь в «Метрополь». Там перед Дантесом все ходят на цырлах, и тебе, как его старому корешу, почет и уважение будет.
Так и приехали на Кутузовский, в дом к Городецкому, который Тоглару очень хотелось увидеть. Пятикомнатная квартира на третьем этаже, с консьержкой в подъезде, с порога – да что с порога, с тяжелой бронированной двери, обитой красным деревом, с массивными бронзовыми ручками, с телеглазом, просматривающим просторную лестничную площадку, – поразила сразу. Прихожая, коридор, где одновременно могли одеваться пять-шесть пар, были выложены мореным деревом и зеленоватыми, с красными прожилками, мраморными плитами. С высоты почти четырехметрового потолка свисали две многопудовые хрустальные люстры в виде гигантских виноградных гроздей. Кругом зеркала, картины, напольные и настенные светильники, бра, торшеры; старинные китайские вазы – бронзовые и фарфоровые; карликовые деревья бонсай на изящных высоких консолях из светлой вишни – казалось, он попал в какой‑то дворец или студию, где снимали сцену из жизни голливудских звезд.
Городецкий, наслаждаясь произведенным эффектом, водил его из комнаты в комнату, давая какие‑то важные, на его взгляд, пояснения. В одном из залов, словно специально для Константина Николаевича, уже топился камин, совсем по‑сельски потрескивали дрова, и он с удовольствием расположился в глубоком кожаном кресле, протянув ноги к огню. Да, не зря хвалился Городецкий – квартира была блеск!
Аргентинец, придвинув к креслу столик на колесиках, уставленный напитками, оставил его одного и ушел в столовую, где хозяйка и две его дочери уже накрывали стол. Тоглар знал Светлану, жену Аргентинца, давно, но как‑то не предполагал, что у него взрослые дочери-студентки, девушки на выданье.
Застолье у Городецкого затянулось допоздна. Тоглару было по‑свойски хорошо в душевном кругу домочадцев Аргентинца. Шум, смех и шутки не смолкали с первой до последней минуты вечеринки, женщины веселым нравом не уступали хозяину. Несколько раз среди трапезы Константин Николаевич проваливался памятью в Ростов, к Наталье, и тому виной была дружная семья Городецкого. Тоглар примерял себя, Наталью к семейной жизни, к уюту и в какие‑то минуты видел вместо Светланы, жены Аргентинца, Наташу, представлял ее хлебосольной хозяйкой большого и уютного дома. Городецкий отменил запланированные на этот день картежные игры, и весь вечер они провели дома, беседуя до глубокой ночи.
– Мне бы хотелось купить похожую квартиру где‑нибудь рядом, я люблю этот район. Люблю ходить пешком. Есть еще одна причина – я решил жениться, обзавестись семьей. Если бы ты знал, как я устал… И, честно говоря, по‑хорошему завидую тебе, – искренне, но грустно сказал Константин Николаевич.
– Ты решил жениться на той девушке из Ростова? – уточнил Аргентинец, вороша щипцами поленья в камине, и яркий отблеск упал на его лицо.
– Отгадал, на ней. Хочу жить домом, принимать гостей, встречать вместе с тобой Новый год, Пасху, Рождество. Сколько может стоить такая хата?
Аргентинец на минуту задумался.
– Наверное, около полумиллиона долларов. Но если ты всерьез, – это легко узнать – у меня есть знакомый хозяин риэлторской конторы. Я ему поставляю богатых клиентов, а он мне платит два процента со сделки, так что я на твоей квартире еще и заработать смогу, – улыбнулся Городецкий.
– Что такое риэлтор или, как ты сказал, риэлторская контора? – не понял Тоглар.
– По-простому, на старый манер – это маклер. По новому, западному стилю – торговец недвижимостью. Теперь… везде узкая специализация, каждый занимает свою нишу. Лучше работать с ними, у них всегда есть выбор. В квартире, выставленной на продажу, они делают ремонт, причем сотрудничают с дизайнерскими конторами, мебельными фирмами. В общем, избавляют богатых людей от лишних хлопот.
– Можем мы сейчас же позвонить твоему маклеру? – загорелся Тоглар, обрадованный тем, что все может так легко устроиться.
– Почему же нет…
Аргентинец, взяв лежавший рядом сотовый радиотелефон, набрал какой‑то номер. На другом конце тотчас подняли трубку.
– Здравствуй, Серега. Это Городецкий. Как жизнь, как дела? – Аргентинец держал трубку на отлете, и Тоглар слышал, как отвечал маклер:
– Неплохо. Но жить лучше не помешало бы. Риелтору для полного счастья всегда нужен богатый клиент.
– А у меня тут есть один. Правда, с претензиями. Хочешь переговорить?
– Спрашиваешь…
Аргентинец передал трубку Фешину.
– Добрый вечер. Меня зовут Константин Николаевич. Вы бывали дома у Городецкого?
– Бывал. Эта квартира прошла через мои руки, я ее продал прежнему владельцу. Наша фирма сделала там ремонт. Кстати, как – нравится?
– Да, нравится, – не стал лукавить Константин Николаевич. – И я хотел бы иметь нечто подобное, а главное, в этом же районе, в сталинских домах. Люблю, знаете, простор, воздух, свет…
– Одну секунду, я включу компьютер, – попросил маклер. Видимо, дождавшись, пока на дисплее появятся данные, он спросил: – Вы будете платить сразу или по частям, перечислением или наличными?
– Могу сразу и наличными, если, конечно, устроит ваше предложение.
– Варианты у нас есть, и даже там, где вы хотите, рядом с гостиницей «Украина». Дом стоит в глубине двора, так что шум с Кутузовского проспекта не будет вас беспокоить по утрам.
– Сколько комнат? – уточнил Тоглар, он уже вошел во вкус.
– Две квартиры на шестом этаже, на одной лестничной площадке. Трехкомнатная и четырехкомнатная.
Тоглар чуть задумался, потом спросил:
– А нельзя ли соединить эти две квартиры?
– Можно, – хмыкнул на другом конце провода Серега. – Нынче ничего невозможного нет. У вас большая семья?
– Нет, небольшая. Но я художник. И хотел бы в трехкомнатной сделать большую мастерскую, студию, комнату для гостей – необычную, чтобы чувствовалась обитель, а не просто жилье художника.Понимаете?
– Понимаю. Нечто такое мы уже делали. У нас есть европейские модели подобной студии: фотографии, видеообзор. Но две квартиры в таком престижном районе, сталинском доме, особый ремонт… это станет вам дорого.
– Дорого – это сколько? – спросил Тоглар, не выдавая своей радости.
– Около восьмисот тысяч долларов. Возможны какие‑то скидки, ведь вы покупаете сразу две квартиры и готовы оплатить наличными. Разумеется, нам понадобится аванс, чтобы начать оформление ордера и подключить дизайнеров, проектантов, строителей.
– Я могу заплатить и все сразу, если понравится и квартира, и ваш проект, но какие у меня будут гарантии?
Но тут в разговор вмешался все слышавший Аргентинец:
– А я и буду гарантом. Он ведь знает, с кем имеет дело: подведет – оторвут голову, вот и весь консенсус. Тут одни коллеги Сереги попытались кинуть нашего братана Мансура, он квартиру на Петровке купил, рядом с главной ментовкой. Теперь нет ни этой конторы, ни хозяина, мир праху его, а оставшиеся компаньоны до сих пор выплачивают штраф за подлянку. Мансур – мужик крутой.
Маклер, конечно, слышавший слова Городецкого, уверенно сказал:
– Мы стараемся работать честно.
– Можем мы завтра же, с утра, посмотреть ваши квартиры? – Тоглар уже не мог сдержать нетерпения.
– Разумеется. Где увидимся? Ваш телефон?
– Приезжайте к Городецкому к десяти утра.
– Лады, договорились…– и Серега повесил трубку.
– Ну вот, я и заработал шестнадцать тысяч баксов, не выходя из дому, – пошутил Аргентинец. Потом, спохватившись, спросил: – Ты всерьез тянешь на такую дорогую хату?
– Чтобы жить с тобой рядом, никаких денег не жалко, – потирая руки, довольно заметил Тоглар. – Тем более, за такие апартаменты, где у меня наконец‑то будет мастерская и я смогу заняться живописью.
– Живописью? Ты это всерьез? Я думал, что это твоя Наталья захочет иметь какой‑нибудь пижонский салон, – искренне удивился Аргентинец.
– Вполне серьезно, дорогой, вполне. Единственное, что меня привлекает сегодня, кроме Натальи, разумеется, – это краски, холсты, кисти… Я хочу попробовать рисовать, мне кажется, это у меня в крови. И давай выпьем за мой будущий дом, он ведь с твоей легкой руки возникнет, – взволнованно сказал Тоглар.
– За дом выпьем. Дом – штука серьезная, тем более, если он такой уютный…– и они сдвинули бокалы с белым вином.
Потом они еще долго сидели, обсуждая ближайшие планы Константина Николаевича. Глядя в окно, за которым все так же нудно моросил дождь, Тоглар вдруг словно опомнился:
– Какие прожекты строим – квартира, мастерская… А мне ведь завтра не в чем выйти на улицу. Посмотри на эту мокреть, и утром вряд ли распогодится… Нужно срочно купить осенний прикид, хочется пешком прогуляться по Москве… соскучился…
– Прикид нынче дело серьезное, теперь кругом по одежке встречают…– задумчиво сказал Аргентинец. – Шмотья завались, но, оказывается, и Карден с Версаче не потолок, есть и покруче. В этом деле я, честно говоря, не секу. Но, – осенило его, – есть у меня один молодой и чересчур шустрый компаньон, когда‑нибудь он в великого каталу вырастет, помяни мое слово – талант! – Хозяин оживился. – Понимает с полуслова, полужеста, на ходу подметки рвет, как говаривали в старину. Я его беру в напарники, когда чувствую, что соперник мне не по зубам, или они против меня тоже в паре катают. Так у этого молодого гения – у него кликуха, с моей легкой руки, Эйнштейн – есть одна существенная слабость: он помешан на модной одежде – короче, сам увидишь. Что сегодня надо носить и где это купить – лучше него не знает никто, даже Слава Зайцев или Алексей Греков. Вот ему я могу позвонить, оказать услугу, он сочтет за честь.
– Прекрасно, ты решил с риелтором, решай и с имиджмейкером, кажется, это так называется. Однако, я вижу, жизнь сильно изменилась: были бы деньги, а остальное решается вмиг, и даже по самому высшему разряду.
– Уровень, брат, от денег зависит. А все остальное – разделение труда, каждый должен делать только то, что делает лучше других. Это закон успеха. Я, как ты знаешь, играю в карты, бог дал мне такой талант. У других – свои таланты. Так я звоню Эйнштейну.
– Давай, давай, не голым же мне ходить…
Молодого гения удалось отыскать только с третьей попытки. Вначале Эйнштейн огорчился, что его побеспокоили не из‑за очередной крупной игры, но когда узнал, что надо по высшему разряду упаковать богатого и уважаемого человека, в нем проснулся азарт художника. Он обещал экипировать друга Аргентинца так, что от зависти лопнут самые прикинутые пижоны столицы. Договорились, что он заедет за Тогларом к Городецкому к одиннадцати утра. Друзья решили, что за час Константин Николаевич успеет осмотреть с риелтором квартиру, тем более, она находилась почти рядом…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 11
© 06.12.2017 рауль мир-хайдаров

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1