Крила. Глава 11


«2 мая. 9:00 Подъем. Бабушка и папа уехали на машине. Я убирал уголь. Потом на чердаке отыскиваю игрушки. Сажаем с папой силос в саду. Я думаю над выбором подходящего названия для группы: «Sophistica», «Алхимия» и т.д. Ставлю Бабушке песни- ей нравятся. Встречаю Мишка, приглашаю вечером. Иду, играем в мяч. Приходила Масть с собакой и Пампушкой. Сидим на лавочке. Затем выносят гитару, мы идем за магазин. Я пою «Smellslikeateenspirit», «Pennyroyaltea»».

Бабушка, одергивая меня, постоянно говорила: «Не мочи чубашку, не мочи голову», когда уходил гулять, спеша на встречу со сверстниками. Я применял воду вместо лака или геля, для того, чтобы смочить чуб, сделать себе укладку волос, которые стояли непослушным, и не поддающемуся дрессировке и причесыванию лихим вихром, как у актера из сериала «Элен и ребята», ударника Кристиана, по прозвищу «Кри Кри», которому я подражал, и с которым я себя ассоциировал.

Ночные прогулки доставляли мне не меньшее ощущение тайны украинской ночи, особенно тогда, когда в небе не видно ни единой звезды-тогда ты можешь чувствовать ночь, как будто ты идешь сквозь нее-через тесто-ночь, через сугроб –ночь, через воду- ночь. Темнота всегда сближает. Высокие кроны шумящих листвой акаций, как охранные сигнализации «он мимо прошел..шшш». Устремившиеся в небо, они всегда качались от ветра- как будто, перешептывались между собой, ропща или возмущаясь своей листвой, шелестя мишурой, жалами, метелками и вениками своих веток. И чтобы не было страшно в такие минуты, проходя мимо дворов, начитавшись и наслушавшись легенд и фольклора про всяких русалок, мавок и духов, когда не был слышен лай ни одной собаки, и иногда от шелеста высоких крон в этой повисшей тишине становилось действительно жутко, я доставал самодельный скрученный из медной проволоки крест, и держал его перед собой, как защиту, «живую помощь».

Чувство украинской ночи было мне знакомым, но ощущения точь-в –точь уже никогда не повторялись, каждое мгновение жизни уникально и неповторимо по широте и глубине ощущений и эмоциональному фону. Где –то в году 1995-1996- м, летом, я на ходу придумал песню, чтобы веселить себя в дороге, развлекать в пути, и подбадривать во время ночных возвращений домой, когда реально было жутко от отсутствия какого-либо освещения и ни одной живой души на пустой булыжной дороге, приходилось чуть ли не на ощупь идти по нескольку километров-но это была суровая оправданная жизненная романтика «городского», который после те двух четвертей обучения в сельском классе, был всем –«своим»:

Хоть я люблю (имя, фамилия), и как я хочу (имя, фамилия),
Как я люблю (имя, фамилия), и как я хочу (имя, фамилия),
И как я хочу (имя, фамилия),
И мечтаю быть с ней-
Но (имя, фамилия) не будет моей-
Не будет моей!

Я напевал ее всякий- каждый раз, когда «ни свет, ни заря» возвращался домой –к Бабушке, когда «луной было полон сад», и все такое, и я застывал среди этой тишины- и это восприятие украинской ночи было много сильнее, чем восприятие Украины вообще-огромные акации, прожившие свой век, наблюдая, как старились мои предки, и выгибали к солнцу свои стройные ветки и росли сквозь время.
Опережая меня по темпам роста, и становились сильнее и, уже упираясь своими мощными стволами, выстрелившими в небо, куда увлекал меня взор. Я помню один росток акации, который я приметил у забора, на границе с Теткой Манькой, а потом прошел год, и я заметил, как упругие ветки окрепли, а потом еще прошел один год. Я так и не срубил это деревцо, вплотную проросшее и тем уже угрожающее забору своим непомерным ростом, и для меня течение времени было таким незаметным-я торопился жить, я торопился изучать себя, познавать себя, и сам был для себя таким неисчерпаемым и неизученным, наблюдая, как меняется моя физиология, мышцы, внешность, интересы, увлечения. Наблюдая, как меняется мое отношение к отдельным вещам, настроение, взгляды на жизнь, хотя бы зачаточные, поверхностные и мозаичные- без стройного понимания сути окружающего мира. Да у всех так, и кто постарше, тоже, на всю долгую жизнь остающихся незрелыми, несформировавшимися и инфантильными.

И в этой глубине еще юношеского самокопания, своих пересказанных, и на следующее утро забытых, и так и не успевших быть записанными, снов, я все хотел фиксировать, документировать, как будто наперед и заранее зная, что все это пригодится –что это представляет ценность не только для меня -но и для других, что это подлинная культура, в ее развитии и непрестанной эволюции -от малых и примитивных форм-приобретает более правильные и совершенные очертания, учится быть мудрым, пробует быть сильным. Становится уже на обе ноги, и уже более напористое, окрепшее –как повзрослевшие, стоящие поодаль от меня деревья, которые теперь уже опережали меня по силе и росту. Как соседские дети, на молоке и мясе опережали тщедушных и хилых, слабых и малоподвижных жителей душных городов, как будто разные группы крови соревнуются между собой за желание вырваться, выжить и опередить. Как одинаковые и идентичные по своему хромосомному набору близнецы не чают различий друг в друге, носят одинаковую одежду, и воспринимают свою схожесть как средство шутить и пользоваться даром природы, как более опытное и сильное овладеет и будет потом доминировать над новым, неокрепшим, еще не понявшим правила игры, не потрудившись их запомнить и усвоить. И в этой тишине ночи, intheheatofthenight, я слышал, как где- то звучат сверчки, блеют козы, лают чужие собаки, шумят своим кудахтаньем и ночными звуками уснувшие на жердочках домашние птицы, (как компьютеры, переведенные в «спящий режим»), как стучат по горячей фонарной лампе не чувствующие ничего мотыльки, как будто онемевшие от воздействия наркоза, с атрофированными органами чувств и восприятия, и в этом сгустке звуков я чувствовал, как мурашки от ночной прохлады пробегают по открытым частям тела, становится зябко, и от этого холодка хотелось съежиться и вздрогнуть. Встрепенуться, и неторопливо пойти в дом, чтобы, потревожив и нарушив сон своих домашних, лечь и уснуть в ожидании утра, которое не заставило бы из-за наполовину скоротанной ночи –себя долго ждать, оно бы обязательно принесло новые и хорошие, добрые вести как панацею, снадобье и средство от душевного поиска и безделья одновременно-от созерцания наивной и непорочной украинской красоты, которая требовала от меня любви, терпения и труда, и готовая щедро меня вознаградить за любое проявленное к ней усилие.

По тому ощущению, как я ждал однажды Жену из караоке-клуба, я вспомнил, как Мама и Бабушка выходили открывать мне дверь, запирающуюся только на замок, на какой-то хлипкий декоративный крючок, лишь для вида, когда я мог брать от дома ключи, и нормалью отпирать все наши дверные замки, которые были чисто символическими. Дверь была настолько легка, как будто ее мастерили из папье-маше или картону, что ее стоило поддеть даже плечом или сильно подуть на нее волку из «Трех поросят». Однако я, все равно, приходя домой, звонил в дверь, срабатывал действующий за полсотни лет сигнальный звонок, и я даже слышал работу этой всей автоматики, от нажатия клавиши, как пластмасса утопает в пластмассе, пробегает сигнал, и раздается звонок. Я дышал на ветру. Изо рта гипнотически разваливаясь на куски, как облачка дыма, валил пар. Было сыро, прохладно и зябко. Мама и Бабушка, укутанные теми шалями, платками и кофтами, которые в спешке успели накинуть на себя, ото сна вываливались из теплыни, все растрёпанные после сна или бессонного бдения и ожидания, когда я вернусь, тревожась за меня. Говорили, почему так поздно. Жмурились от яркого света фонаря из-за козырька порога, открывая глаза на искусственный свет. И я, пьяный, чтобы не стошнило, молча, как Штрилиц, не выдавая себя, шел в спальню, и падал на свободную кровать, засыпая в одежде. Когда молод, не жалеешь никого в своем окружении, живешь для себя, в свое удовольствие. Проходит лихое веселье с друзьями и ватажками, или минуты и часы тупняка ожидания, что что-то произойдет неимоверное, но ничего не происходит, не томительное ожидание, просто проходит время, которое ты торопишь к тому, что ты станешь взрослым, востребованным, успешным, важным, интересным, привлекательным для дам, и все девчонки -невесты станут на тебя кидаться, «ложиться штабелями». Время невест проходит, и чтобы кидаться на остальных. Их легко разбирают, как горячие пирожки, в качестве жен. Время усложняется, и ни одно проведенное тобой лето уже не становится похожим на другое, в какое-то лето у тебя больше драк, в какое-то больше бухла, в какое-то больше женского внимания и романтики, и в целом все лета похожи друг на друга. Только меняется баланс и удельный вес, пропорции этих составляющих. Когда ты молод, ты ешь время и своих близких, они тебя ждут. Они переживают, не могут толком уснуть от волнения и беспокойства. Ребенком ты лишаешь их сна своими простудами, прорезыванием зубов и беспокойным сном, беспричинным плачем во сне, во взрослом возрасте и подростковом ты лишаешь их сна тревогой и волнением за тебя, жив ли ты, все ли у тебя в порядке, с кем ты, где ты, где тебя может носить, и ты сам в этой среде, как свободный электрон, тебя носит везде и нет определённости, где бы ты мог находиться, где тебя стоит искать, ты ищешь счастья везде, как мужик «на стороне», и со всеми вытекающими из этого последствиями. И даже нет места, где бы ты мог быть с вящей определённостью. Сегодня идёшь провожать одну, завтра другую. Сегодня тебе интересна одна, завтра у всех поменялись планы, и мы будем общаться, как пойдет, и кто не против. И когда ты выходишь на огород, ты видишь вокруг себя огромные поля и огороды, это огромные возможности. Всегда, когда ты видишь поле и огороды, ты видишь необъятность. Тебе кажется, что с таким количеством земли здесь можно все устроить, обрабатывать землю, что-то строить, ты видишь, как мал твой шаг, но насколько безмерно огромно окружающее тебя пространство, куда и крик будет долго лететь, прежде чем столкнется с каким-то препятствием или преградой. Это ощущение необъятности и огромного неба сдвинутых над тобой туч, которые перед грозой стоят сплошным фронтом и натяжными потолками, и непогода, которая ручьями льет, как маленькими водными дрибушками, как косички Бабы Севы. Земля, раскисшая после дождей. Пыль, которая встаёт целым облаком от проезжающего транспорта. Запыленная трава, как будто ее декорирует погода и солнечный свет. Густые заросли, в которых ты с трудом поднимаешь ноги до пояса, чтобы пройти. Ты здесь ты тоже элемент этой системы, ты часть этого космоса и порядка, ты самый важный элемент, ты везде, в каждой точке этого необъятного пространства. С тобой мысли твоих родных в беспокойстве за тебя. За ночь ты проходишь с десяток километров провожая девчат до самых дальних хуторов, сжигая все калории, скурив все сигареты, спалив все спички, рассказав все известные тебе анекдоты и шутки из телевизора, блистая остроумием и вычищенными зубами. Ты ждешь, когда начнётся ночь с ее магией. А утро хочется торопить, потому что в дневном свете тоже все исключительно прекрасно, и каждый день принесет новые забавы, интересные события и возможности. Просто тогда ты оцениваешь все так утилитарно, по тому, что ты получаешь, неспешно реализуются какие-то планы, можно сказать, что ход событий идет своим чередом, и не пытаясь выуживать из этого всего главное. Главное все, что происходит с тобой, и нет критериев деления на важное или маловажное. В детстве, в юношестве есть редкое ощущение того, что все твое, что весь огромный мир твой, от бесхозных вещей, до того что тебе безраздельно принадлежит из купленного и сделанного тобой. Тебе кажется, что ностальгия это печать твоего того, что прочно связано с тобой и с твоим внутренним и внешним миром. Улицы, которыми ты провожал, стежки, тропинки которыми ты ходил и в которые падал, где тебя хотели затоптать и отпинать за все, что тебе нравилось, за каждый взгляд, каждую улыбку, сказанное слово и каждую проходящую мимо юбку. В чем-то то ты и стеснялся себя, за свою неуклюжесть, за не вовремя подобранные слова на злые шутки, на которые не знал, как реагировать симметрично, или диспропорционально ответить, безобидные, но те, которые ты всегда принимал близко к сердцу, они ранили, и их помнишь до сих пор.

Я вспомнил, как Мама и Бабушка выходили, как я ждал, что они выйдут, как что-то съёживалось сзади в области лопаток, такое физиологическое ощущение, как мурашки по коже, как такое бывает во время исполнения гимна, когда такой какой прилив, что ты чувствуешь всеми фибрами души. Ты стоишь на крыльце, разглядываешь паутину, которая светится и искрит на под лучами лампы, смотришь на запутавшихся в паутине насекомых и видишь, как об засиженный насекомыми и мухами фонарь упорно бьются ошалелые мотыльки, и ты понимаешь, что это картина мира, которая не меняется изо дня в день, из лета в лето, и твои регулярные, постепенно становящиеся спорадическими приезды сюда и есть тоска по тому миру, который был. По тому, что осталось позади. И здесь нет ничего, во что бы было обращено твое будущее, с чем бы ты связывал свою дальнейшую жизнь, несмотря на то, как тебе это дорого, и тебе хотелось бы остаться, и это и есть линия разрыва и линия пунктира, по которой ты понимаешь, что нет ничего стабильного и постоянного, все величины кратные и конечные, но у всего бытия есть крайности, есть срок службы у вещей и гарантийные сроки, есть срок прочности у материалов, есть также срок прочности и гарантийный срок у людей, у отношений. Когда-то мы ладим и понимаем друг друга, а что за пределами этого срока, за это уже никто ответственности не несет. Я думаю, как и в истории с моим Отцом, когда человек меняется, когда ты прилагаешь силы его удерживать, хотя, по сути, его какое-то время не то, что останавливала и держала сама обстановка. Держит человека. Трудно решиться на такой кардинальный шаг, не получается взять и сразу забыть всю семью, вычеркнуть из памяти, сделать так, чтобы внутри не болело и не тревожило. Я смотрел на паутину, смотрел на кирпичи, изучал разности кирпичной кладки, что где-то было отличавшаяся прошивка кирпичей цементом, а где-то она оказалась выщерблена, и хотелось сделать также, как в армии, все единообразно. И ты понимал, что по этим следам можно понять, как строился дом, и какие мастера работали, судя по почерку, и изучая строение дома, расположение все придомовых пристроек и построек хозяйственного назначения я понимал, как устроен круг жизни человека, центр этой солярной системы, являющийся человеком, что все вертится вокруг него, он сам и есть этот механизм подзавода, который закручивает все эти шестеренки, и движет этот мир, сам в чем-то механизм подзаводки, раздавая всему направо и налево исходящие от себя импульсы. Сам человек, подзаряжаясь от всего, от эмоций, от любви, от приятных вещей, от молитвы, от веры, от эмоций, от сверхъестественного, полученного от самой матушки- природы, накапливает силы, которые потом идут от него избытком, через край, как аккумуляторы, которые заряжаются друг от друга. Той Украины больше нет, раньше мы заряжались друг от друга, а теперь, раскиданные по земле и свету, мы заражаемся друг от друга.

«3 мая. Мы собираемся ехать на свадьбу, я не хочу. Ругаюсь с Мамой. Собираюсь не ехать. 24 минуты свободы. Ухожу из дома- убегаю. От счастья в поле горланю: «Aboutagirl», «Lovebuzz», «School», «Polly», «Lithium». Подъезжает папа. Говорят про мотоцикл. Скандал. Я не еду. Потом Мама прогладила джинсы, находим пиджак, еду. На свадьбе встречаю Наташу. Мне скучно. Встречаю родных. Говорю с Дядей Витей. Танцую с Ирой и Людой в лифте. Пел: «Drainyou» в туалете. Пьем у Сашка дома. «Noresidents». Я гуляю. Потом едем к Тете Алле. Дома я простужаюсь.»

С дорогой через села у меня ассоциирован эпизод, когда Мама сказала Отцу, чтобы он меня поучил водить- мы выехали с дороги через соседнее село, ехали куда-то в сторону райцентра- и я думал, что где- то здесь зарыт мой прадед, отец Бабушки, но где именно точно-никто не знает, где его могила, и у меня заглохла машина, и Отец сказал мне пересаживаться обратно. Насколько себя помню, у меня не было никакого интереса к вождению машины. Когда Брат лет в 7 или 8 водил машину- рулил за межой –«по за городами», я чувствовал некую зависть и ревность, что Отец учит младшего брата водить, тогда как со мной он не был так настойчив и последователен в занятиях.

Когда я, как поэт-песенник уже вовсю сочинял разные песенные темы- мы, впервые будучи в Украине весной, в мае, еще до начала лета, поехали на первую городскую свадьбу в нашей семье с моим присутствием- у Наташи, сестрицы Сашка, и там жених был какой-то упырь, и пьянка была никудышная- какая-то без размаха и куража, как на деревенских свадьбах-гуляньях- в какой- то средней школе, где сняли какой- то верхний этаж, и расставили школьные парты, и на них - самогон разлили не по графинам, а по разным бутылкам типа «Смирнофф» и типа фирменного- заводского розлива, «казенки». Среди невыразительных девушек я наглядно и увидел красоту невесты- пышную, живую, ускользающую от меня в дебри быта и штампа в паспорте. А она мне прежде всегда нравилась, когда перед свадьбой я ее видел, у нее было шикарное полное лицо и красные –румяные щеки, приятная природная теплая чудная притягательная загадочная улыбка, и в то лето я видел ее в селе, ее, полную писанную красавицу, огнедышащую жизнью, сочную, как созревшее яблоко, налитое «под завязь», и улыбавшуюся мне, и в этот момент -она передавалась, как по описи, другому, чужому человеку, но не мне. Когда мы сидели под орехом в соседнем селе, у них на хуторе она мне воочию, так отчаянно понравилась, и я подумал: «Ну вот это у меня сестра!».

Наверное, также, как я реагировал на Оксану в родном селе отца –(когда мы остановили машину, и она села со мной на заднее сидение такая деловая колбаса, и сразу скомандовала куда нам ехать, она, без стеснения, проводила ладонью по свежевыбритым ногам (и я смотрел на это боковым зрением, и думал, что если бы Шерон Стоун посмотрела бы на эти ноги, и как она их трогает ладошкой, своим голливудским боковым зрением, она бы сама нервно закурила в сторонке, и даже прокашлялась) и я говорил ей о себе, а она в ответ, что увлекается языками и филологией, и я думал, почему мне так нравятся мои дальние родственники -сестры и почему я им не оказываю никакого внимания- они такие красивые и интересные а – четвероюродный –как седьмая юшка на киселе, а я- бездействую! Тогда, и может во мне, именно тогда, во мне засела печаль, как у отца, отпускающего своих дочерей в дальние страны, моих деток-голубиц-горлиц- уходящих в чужие дома. Про это хорошо спели в сингле «Ладо» «Сестро» «Вопли Видоплясова».

И в тот волнительный момент свадьбы так меня испепелило это замужество сестры Наташи, что просто я также, как и все сидел за столом, и может даже что-то выпил. Тут мне прямо слова стали приходить на ум, что внутри меня «огонь» и я стал напевать «Firefirefire» и придумал мотив. «Youdon’tspeak, Idon’tspeak» и все в том же духе. И потом мы с Сашком долго ходили в округе, то «до каких- то девушек, то до каких- то друзей»-по домам и общежитиям, но никого не было на местах, все попрятались от нас, как звезды в ночные тучки. Я остался ночевать у них. Потом наутро пришла Наташа, у них что-то не заладилось, они повздорили -поцапались с новоиспеченным мужем- потому что были нервные и «на взводе”-с осадком от праздника. А потом он ее бил, и они разошлись. Ребенок у нее родится только в октябре 2011 года- спустя целых 16 лет! И мне жаль было видеть дальнюю сестру, и с разбитой личной жизнью и с неразбитой также было бы жаль- и я упрекал себя, что это может из -за моей ревности, что я все так сглазил- все испортил- потому что сам хотел бы ей обладать и с таким чувством воспринимал ее свадьбу, как будто утрачивал что-то близкое и родное- как будто у крепостного отрывали его пару или семью, разлучая навеки. Именно эти мои классные сестры, безумно интересные и красивые, бесподобные, которые живут с другими и отдаются другим, и жаль оттого, что по природе я не могу их взять, а могу на них только смотреть и любоваться, но в них видеть не женщин и девушек, а просто сестер, и радоваться оттого, что такое счастье кому-то достается, но огорчаться оттого, что достается незаслуженно и может не после подвигов и диких неимоверных усилий и испытаний, как в сказках и былинах.

В облцентре, когда мы приехали в гости к Тете Алле, когда она еще жила у самолета- у нее была блохастая болонка Ника- собачка, у которой от старости и лишая волосы выпадали целыми клочьями. Поскольку мы приехали на машине- я постоянно лазил на чердак, чтобы посмотреть, не угнали ли нашу красную машину. И когда я в очередной раз выбежал, и не увидел ее на месте- у меня было чувство, как будто сердце остановилось -все съежилось внутри от неожиданности и испуга, а потом оказалось, что Отец просто переставил машину в другое место. Я помню, как несколько дней я провел в спальне у Сестрицы, как меня пугал настенный плакат с Фредди Крюгером, который, как мне казалось тогда, постоянно обращен на меня. Когда я стал художником, все стало объяснимо, что по расположению зрачка на картинке, как с какого угла не смотри, всегда лицо обращено на тебя, это просто такой визуальный эффект. Он присутствует и на картине «Мона Лиза», и в Ватикане, на огромном гобелене, изображающем Христа, который я видел во время поездки в Италию, что я описал в «Трискелионе».

«4 мая. Утром Тетя Алла уходит. Приходит Сестрица. Мы разговариваем. Звонят. Приходит Тетя Алла, папа и едем к Дяде Коле на день рождения. Потом едем за диском с Сестрицей, ездим по городу. На рынке покупаю футболку с Куртом Кобейном. Потом «всей толпой» едем к Дяде Валику домой. От него - домой. Сестрицу завозим к ее парню. Едем к Бабушке. Меряю футболку. Бабушка расстроена. Приходит соседка. Читаю «250 золотых сочинений». Говорим с Бабушкой.

У мамы на книжной полке с профессиональной литературой и разработанными ей методичками хранится подаренный Маме Дядей Валиком большой оксфордский английский словарь в картинках, с указанием полным и доскональным всех терминов, практически во всех, без исключения, сферах жизнедеятельности- на техническом английском языке. В него Дядя Валик вложил черно-белую фотографию с младшей дочкой. Сам он в сером бадлоне, с одетым поверх него пиджаком- казуальная мода тех лет, простые советские люди. У них обоих лица насупленные и суровые -хмурые и больше, чем серьезные и взрослые, хотя один из них, дочка, почти ребенок.
Когда в 2016 приехали сыновья Дяди Васи и младшая дочь дяди Валика, они, троюродные родственники, не знали друг друга. Надо было их представить друг другу –мама в соседнем селе рассказала им, кто кому кем приходится по степени родства, просветила их.

Сам распад семьи родителей я бы мог увязать с каким-то космическим и мистическим фактором. Когда проводили газ, разобрали то место, где спала Баба Сева, обустраивали кухню под технические требования и иконы с «красного уголка» убрали и перенесли. Как раз там был центр силы в доме и в семье, где лечь, в головах у Бабы Севы было сакральное место в доме, там жила наша прародительница, были иконы. Красная комната в доме у Тетки Маньки и Бабы Саши. Пустая, не занятая комната, где собрано все лучшее- все гостинцы, которые заносят или готовят на вынос и для угощения. Комната, в которой даже не спят, там лежат, ожидая дежурного повода загодя купленные в лавке продукты, самогон, конфеты, печенье, угощение для гостей, что-то накрытое платком или завернутое в газету. Остывает кисель или холодец, стоит накрытый испечённый хлеб и пирожки. Какое-то особое место в доме отводилось этой комнате, в ней останавливались гости, мои родители, как гости, когда приезжали. Я же спал все время в одной комнате с Бабушкой и Дедом, со своими предками. В спальне, предназначенной хозяевам, как свой и бывалый, с ними я был хранителем этого места, носителем традиции, в котором все остальные были только гостями, пассажирами, гастролерами и транзитными «заезжими казачками». И только я был своим, которому доверяли все тайны, мастерство и которому внушали то, что должен усвоить, чего не принимали легковерные и беззаботные.
Я ведь не сколько папин или мамин, а все-таки «бабушкин» сын.

Долгое время, почти до пятнадцати лет я спал на ее пружинной кровати Бабушки в спальне у окна. Я ложился, прижимаясь к прохладной батарее. Дед спал рядом, на соседней, такой же пружинной кровати-под гобеленовым немецким ковром по мотивам картины художника Шишкина-лес с медведями, «Утро в сосновом бору», над которой висела вышитая бабушкой работа с изображением купца с конем на фоне пальмы. «Утро в сосновом бору» плавно в углу переходило в гобелен «Волк и красная шапочка». И эти углы, завешенные гобеленами и бабушкиным творчеством создавали нитяные скринсейверы моего детства, уставившись на которые можно было проводить время часами, представляя, что в этих живописных чащах что-то шевелится и таится в вышитых кущах. Помню, как Бабушка медленно, наплывами, волнами, как будто я сам теперь ее убаюкивал. Мы теперь поменялись ролями, ведь сначала она меня «присыпала» в далеком детстве, а теперь я сам ее «присыпал», отходила ко сну, видя микросны. И мы каждую ночь долго говорили «на сон грядущий», а она еще продолжала говорить со мной «сквозь сон», как будто я говорил через нее, как спиритическую доску. Речь ее становилась еще медленней и медленней, и она проваливалась в сон, и я чувствовал, как она устав от домашней работы, суеты-рутины-толкотни и избыточного дневного напряжения, просто обессиливает, и не может продолжать разговор, уже выдает мне по пол слова, сонная, но мне, как назло, хотелось еще говорить и говорить еще, общаться. Когда юн, сколько энергии не выплескивай, еще до краев остается.

Бабушка ложилась с краю, чтобы меня не тревожить, потому что рано просыпалась, и шла работать, вставая незаметно для меня на свою смену и вахту, еще досветла. Мы оба высыпались, хоть и делили эту тесноту на двоих. Я только потом думал, что я был той батарейкой, от которой невольно подзаряжалась Бабушка. Сколько потом Мама не говорила, что молодым нельзя лежать вместе со старыми, что они из «старческого вампиризма» отбирают силу и энергию, я никогда не задумывался об этих вещах. Мне никогда не было жалко себя, если это хоть на какое-то время дало ей сил и здоровья, я только рад, благодаря чему она больше и дольше была с нами. Я только рад ей хоть в чем-то оказаться полезным. Но, несмотря на такое количество проведенного времени, я не помню, дергалась ли она во сне. Мы все крепко спали, она, потому что уставала за дневной день работы, а я, потому то всегда крепко спал, не тревожась ни о чем злободневном и насущном. Я не могу вспомнить ее запах, даже ответить на самый простой, элементарный вопрос- пукала ли она во сне. Не помню ничего, чтобы ее описать во сне, или ее отход ко сну. Она не распускала волосы, не снимала нижнюю хустку, всегда во сне была в головном уборе, как любая замужняя женщина. Из-под хустки на набитую тончайшим белым гусиным пухом подушку выбивались седые пепельно-серые свалявшиеся волосы, как гарь из грубы или пепельницы, налипшая пыль из половы, и я не мог понять, какого же натурального цвета были раньше ее волосы, неужто черные, как смоль. Тогда какого цвета были волосы у Бабы Севы, если она на бабушку и ее родню говорила «мадьяры», но не потому что венгры, раз они смуглые и у них черные, как смоль, волосы. Время забрало колер волос у одной и другой- окрасило их в белый, цвет их нижних хусток, обесцвечивая их из смоли в цвет грифеля простых карандашей, и далее, до белого. Вставая засветло, Бабушка повязывала верхнюю, шерстяную хустку поверх нижней. Она называла себя «старой обезьяной», не делая скидки, что это всего лишь шутка, исполненная самоиронии или самокритичности, говорила: «я стара мавпа». И действительно, пристально вглядевшись в нее, я думал, что Бабушка и есть старая обезьяна, и внутренне соглашался с ней и с теорией Дарвина, понимая как и от кого мы произошли, только не произнося этого вслух. Морщины так смешно резали ее красивое лицо, как торт в кондитерской, ровными ломтями. Лица стариков- это всегда сборное из деталей, как детский конструктор из кубиков, отдельно лоб с полосками впалых или пухлых щек, и подбородок, как будто какая-то холмистая «шишка», или гряда, как торт «графские развалины».) Но это те лица, вопреки поговоркам и пословицам, с которых из-за того, что настолько милы, можно пить.

Ее родинки не делали лицо уродливым, хотя, по сути, были возрастными прыщами, или папилломами и бородавками, к которым я привык. Бабушкины длинные волосы на этих прыщах-бородавках бабушкины усики, которые она никогда не выщипывала. Ее старушечье лицо, которое, несмотря на какие-то косметические недостатки, я любил именно таким. Мне бабушкин образ был всегда самым милым, несмотря на то, что это была просто старушка со сморщенной кожей, с морщинами, как «Старуха Тайга» в «Музее Антарктики и Арктики» в Питере, на улице Марата, как сморщенное яблочко. Мне все это было незаметно, это моя Бабушка, она дала мне жизнь, и я всегда ее воспринимал иначе. В ней столько было это сильной и естественной красоты, столько добра, перемалывающего все, столько терпения и столько внутренней силы и отдачи, что это все перекраивало ее какие-то физические недостатки, отсутствие зубов, или еще чего-то, все в ней недостающее не замечалось. Бабушку всегда было жаль за эти недостатки, она всегда была писаной красавицей, как на каких-то своих первых фотографиях, которые у нас есть. Она в юности, потом после болезни, где-то в санатории, она еще в своем цвете, как молодое цветущее дерево, какие-то вспоминаются и приходят на ум ее фотографии, где она была свежа, молода, сильна, смела и юна.

Помню этажерку у Бабушки и Деда с горой и ворохом моих детских книг и книг маминой юности, потому что книгами в суперобложках и твердом переплете заставят все платяные шкафы за неимением книжных, только когда уже родители переедут с Юга, педантично переписав все книги в учетную книгу с отметкой, в какой коробке они перевозятся. Каждый свой приезд я буду тасовать эти книги, как колоду карт, в надежде отыскать себе что по вкусу, родители и Брат так и не обратятся к книгам, сформировав новую библиотеку. Многотомные сборники книг дождутся только Жену, интересующуюся классикой, и чтение книг в селе станет частью ее времяпровождения и занятий.

Все привезенные с Юга вещи так и останутся у Бабушки в хате навечно-их уже не станут везти в новый дом в облцентре. Похожее ощущение того, что «временное становится постоянным» было и у меня. Когда после моего увольнения мы так и остались с Женой у ее родителей, пока у нас не появился малыш, но если так считать, то, что я посчитал «на первых порах» поживем, превратилось почти в двухлетнее проживание. Разбираются по приезду только чемоданы и сумки- коробки с упакованными и расфасованными вещами ждут нового уюта и могут бесконечно долго ждать своего нового «звездного часа».

Дрожит «шибка», стекло на проезжающий мимо транспорт по шляху, как будто его знобит и становится зябко в прохладе летнего вечера. Все, считай, спешат, стараются ехать по обочине, берегут подвеску и колеса, потому что дорога вымощена булыжниками из разработанного карьера, все едут, переключив передачу, на сниженной скорости. Трясутся окна от проезжающего транспорта, от огня фар идут блики и световые полосы по потолку, преломляясь в отражении хрустальных ваз, которые их разламывают на спектры. За ними можно следить и медленно засыпать, глядя, как они сменяют друг друга, и растворяются в темени. Когда Жена успокаивала так перед сном Сына после переезда, я видел в этом преемственность, что нас занимают одни и те же вещи, равно как и укладывание спать с руками, засунутыми под подушку. Бабушка так отучала Алика от того, чтобы он не сосал пальчик. Закладывать руку под подушку всегда приятно- под подушкой всегда холодок. У Бабушки огромные подушки- перины- европейские современные подушки в несколько слоев сложенного полотенца для эргономичного и ортопедического положения шеи тогда были неведомы. Упругие подушки, заботливо «до отказа» набитые Бабой Севой гусиным пухом, такими белыми тончайшими перьями, которые то и дело вылезали и выглядывали из швов, которые интересно было вынимать или запихивать обратно прямо в шов, как нитку в угольное ушко.

Огромные массивные пружинные кровати с большими дужками и набалдашниками, как на трости или ручке коробки передач, в которые можно было смотреться и баловаться, как в кривое зеркало, приближая и удаляя лицо, где в вижене губа становилась неимоверно толстой, то набухал нос, то глаз увеличивался в размере, как у циклопа. Зеленые эмалированные кружки с отбитой эмалью в нескольких местах. Гнутый кухлик для воды, которым зачерпывали воду, принесенную из колодца. Воду, принесенную из колодца в ведрах можно было пить без кипячения. Не зачерпывая ее кружкой, а просто так засунув голову в ведро ребенком и подростком. Засовываешь в воду голову по подбородок, и студеная вода освежает тебе лицо, охлаждая. Колодезная вода, которую можно пить, что в поле, что дома, обходясь без фильтров и термической обработки, кипячения. Выпивая воду из большой чашки, эмалированной кружки, кухля или ведра, я всегда удивлялся своему отражению в затемнении – мне все время казалось, что не я смотрю сам на себя, а какой-то волчок из другого мира, зазеркалья.

Я часто задумывался о несоразмерности бабушкиного гостеприимства встречному проявлению чужого уважения к нам, что мне казалось не совсем справедливым, даже по разумению ребенка. Вот мой крестный Дядя Валик, оставляет мне всего юбилейный рубль с Лениным в профиль, зато увозит от Бабушки полную сумку сахара песка, ведро картошки, несколько бутылей молока, кучу свежеиспеченных пирожков с капустой, яблоками и творогом. Когда пишешь сейчас об этом, становится жаль, что в детстве их мало ел, когда была такая возможность, все не съедалось, отдавали свиньям в помоях. Когда голодный, в каждом сказанном слове слышится: «мясо». Со стороны какая-то несоразмерная и несопоставимая замена, а потом, со временем, понимаешь, что люди живут в селе, у них всего вдоволь, поэтому они так и щедры, поэтому чтобы они не делали, они не взвешивают, и не сопоставляют с каким –то экономическим эквивалентом. Вот почему, когда Бог даст еще, все восполнится, не бойся отдать последнее, это родит новые возможности, ты сможешь больше, не привязываясь, не цепляясь, не останавливаясь ни перед чем, это даст тебе силы и стимул в дальнейшем. Оставишь из жадности и скаредности у себя продукты, так они испортятся и пропадут, пойдут тленом и гнилью, все равно все съесть невозможно, просто сил твоих не хватит, это и есть цена дюжей щедрости. Щедрость не знает границ, барьеров и преград, условного потолка и чувства меры. Как сама душа, она необъятна, как река, выходящая из берегов, как вода, которая тебя принимает, еда, которая насыщает, и сон, который восстанавливает. Лежишь на земле, опираешься на дерево, и чувствуешь, что сама святая природа дает тебе силы, укрепляет тебя, умножает тебя на себя, и делает тебя лучше. Щедрость это то качество, которое окучивает, бережно окружает, формируя со всех сторон тебе защиту, как ростки на твоей грядке. Люди идут к Бабушке, как на прием, как к крестному отцу, герою произведений Марио Пьюзо. Очередь, правда, не как в Мавзолей, а кого-то уже приняли в хату, а кто-то ждет во дворе. Некоторые пришедшие уже развлекают друг друга, общаясь между собой, пока ждут своей очереди. Люди заходили в наш дом, чтобы просто позвонить и одолжить денег. В грязной обуви, которую чистили перед входом в дом на скребке, сцарапывая, как бритвой, на чистилке для обуви, накопившуюся грязь от раскисшей дороги, шли по ряднине, они проходили в дом через веранду и сени, растрясывая и растирая оставшуюся на обуви грязь. Не расстегивая одежд, прели в них, с характерным запахом, принесенном в своих черных фуфайках, потому что тогда хоть и были в природе болоневые куртки, но не были распространены в селе. Все люди простые, что было в лавке, что привозили, в том и ходили. А так как пораться- работать по -хозяйству, приходилось круглосуточно, их быт и труд определял им всем и форму одежды, и отношение к реальности и действительности, определенное послабление и нетребовательность к своему внешнему виду.

Руки, с глубоко въевшейся в них грязью от чернового труда. Даже ладони, на которых четко изрезаны линии и испещрены тончайшими сеточками борозд-линий. Черная кайма над ногтями, которую не убрать даже стрижкой ногтей. Бабушкины ногти- такие многослойные и твердые, плотные и спрессованные, как коровьи рога. Руки стариков, жилистые. Не помню, чтобы они были белоручками и работали в перчатках или рукавицах. Максимум, это на выбирание картошки надеть на руки старые плотные носки, чтобы удобней было в руках держать кошки- дряпалки для земли или жестяные крышки после съеденных банок с закрутками. Женщины, которые все время ходят с покрытой головой, в хустках и платках, лишь некоторые делают узел на лбу, как Солоха. Взрослые женщины, которые ходили в однообразных черных платках в зелено-коричневую клетку. Летние платки отличались разной цветовой гаммой. По красоте рисунка определялось богатство владелицы, расцветкой хвастались и задавались, как сейчас выделяющимися брендовыми вещами. Бабушка с рыже-оранжевым платком, не выгоравшим на солнце. Летний белый платок с сине- голубым рисунком, похожим на роспись гжель. Во дворе и дома постоянно находится куча людей- односельчан и приезжих бабушкиных знакомых и компаньонов, просители и ходатаи, как ходоки пришли к Ленину, так я иногда любил пошутить над ними «за глаза». Бабушка всем дает деньги взаймы, не ссуживает, а просто дает взаймы- под честное слово, без бумаг и оформления. Кредит ее доверия настолько важен, что люди не смеют обмануть. Даже если обманут- счастья не принесет обман, воздастся космическим возмездием. От нее никогда не убудет. А Бабушке Бог еще даст за проявленное добро, не от них, так от других- космическая касса взаимопомощи. Бабушка щедрая, участливая она была безотказна в помощи другим, у нее все получалось, дела спорились, несмотря на то, что она все это делала на пределе своих физических сил и возможностей. Ее благосостояние от этой частой и систематической помощи не уменьшалось и отнюдь не истощалось, как из бездонной дочки. Редкое ощущение того, насколько в человеке может быть скрытых резервов, когда по всем законам физики, и по всей формальной логике, всего должно убывать. Добро и есть бездонная бочка, из которой можно черпать бесконечно. Как в детском журнале «Веселые картинки»- «нету больше паутинки, но зато друзья кругом». Будь она более жестким и требовательным человеком, была бы более беспринципной, поступилась бы моральной стороной дела, могла бы на своей неукротимой энергии построить целую бизнес-империю, воли и сил бы у нее точно хватило. Человек, которого прежде никогда не покидали силы, потому что руки не опускались, крутилась, как белка в колесе, «от зари до зари». Человек стал крошиться в облцентре, стал «стеклянным человеком». Согласно свидетельства о смерти, ее заболевание атеросклероз к тому моменту был продолжительностью 8 лет. Так получатся, что бабушкино заболевание начало развиваться и прогрессировать еще со времени моей свадьбы с 2007 года. Странно так одновременное течение явлений и процессов- образование моей семьи и недуг и заболевание Бабушки, которые идут синхронно, «бок о бок». параллельно друг другу. Как законы природы, когда начинается и получает старт одно, эстафетная палочка витальности передается, другое медленно, в прямо противоположном направлении, угасает. Сразу много хорошего не получается, за личное счастье расплачиваешься здоровьем близких. Это как государство, которое ни при каких обстоятельствах не дает людям честным путем и законными методами возможности заработать и разбогатеть.

«5 мая. Рабочий день с 11.00, работаю в поле, на огороде. Потом в саду копаю. Читаю Булгакова «Дьяволиада» про делопроизводителя. Переживаю за будущее. Засыхающий сад».

У Бабушки в садку росли пионы, собачки, гиацинты, нарциссы и мальвы. Над колодцем нависла огромный орех, сильное мощное дерево, на которое можно было залезать, как на аттракцион. Еще можно было залазить на шелковицу и на большую яблоню «Слава победителям». Лазательных деревьев было мало, на многие из них можно было забираться, только приставив «драбину» –большую лестницу.

«7 мая. Первый день припасал корову. Выгнал поздно после обеда, где пас на лугу возле дороги. Бабушка и папа поехали заготовлять дрова, я пас. Потом с Духом, Мишко и Виталей пошли погулять».

Я помню то первое лето, когда появился Дух, придя после службы на флоте. Помню нашу дорогу к телкам, которые жили на хуторе, и мне также пришлось отказаться от близости. Мы гуляли на остановке, она была разрушена не сколько от времени и вандалов, сколько от бесхозяйствования, потому что стояла прямо в самом конце села, на крыше остановки росли бурьяны, величиной с саженцы, молодые деревца. Там с нами были Дух, Мишко и Виталя. Я спел песню «Nirvana» с альбома «Unplugged in New York» «My girl where did you sleep last night» (я пел ее много лучше Ани Чиповской в тизере фильма, не фальшивил ничуть) и покорил ее (как она потом говорила). «Розводь, розводь ii»- говорили ребята, как суфлеры, назначая меня в спикеры и пикаперы, и я пошел с ней. Мы шли неспешно, уединились с ней, ребята даже вооружили, пожертвовав мне презерватив доселе неизвестной и странной до настороженности марки «Султан»- где был нарисован турок в чалме, и я был морально готов к предстоящему контакту, и потом девушка мне реально нравилась- ее простота, непосредственность, живость, нетребовательность и сама наша игра, первая встреча, до которой мы не были знакомы, она как бы накрыла нас хищной сетью, и природа так была тиха и нетороплива, как будто затаилась, задержав дыхание сама, чтобы мы чувствовали только стук наших сердец, тепло наших тел и теплящуюся в небе Луну- и больше ничего, больше ничего и не надо было. Даже света. Только свет ночных светил позволял видеть друг друга, и этот бешеный стук в груди, позволял чуять. Чтобы знать, что ты не один, и еще есть один человек рядом, ради которого бьется твое сердце- и он даст тебе одичать, торчать, трепыхаться в твоем одиночестве, «не даст тебе засохнуть» сухарем в монастыре твоих подавленных желаний, загрубеть среди людской черствости и непонимания, мерзости сказанных словес, еще более мерзких желаний, когда ты ведешь ее под руку, и деловито снимаешь с себя пиджак- а все идут, как шакалы, и как хищники, как стервятники на освежеванную тобой добычу, на распластанное тобой женское тело, в котором ты первым утолил свою похоть и страсть. И тогда я принял решение отказаться, я не хотел участвовать в «общекомандном групповом зачете». Я хотел также ее сохранить и сберечь эту девочку, от простоты и бесхитростности которой у меня кружилась голова, и я видел в ней только детство- которое прошло в селе, среди этой всей нищеты, бытового пьянства, насилия, бесперспективности, ханжества, жестокосердия, что я боялся хоть чем -то ее обидеть, чтобы во все зло, которое ее окружало, не влить еще какую- то каплю зла от себя или стать его пособником. И я так и просидел с ней –час, а может, даже и два, а мы все говорили –просто говорили. «Счастливые часов не наблюдают». Как это не может показаться странным, но у нас нашлось о чем говорить, и мы даже обнялись, и даже целовались. Наверное, я больше спрашивал и слушал ее, чем рассказывал сам, и я уже не преследовал с ней никакой цели. А потом я отвел ее домой, так и ничего не сделав. Ребята на меня обиделись, но я и не гнался ни за какими званиями героя –любовника, и «троянским конем» в интеллигентном теле, тоже быть не хотелось. В этом я им не был союзником. Ни «на слабо», ни на компанейство и панибратство. Лучше уж «ни себе, ни людям». Мне мерзко было от этой осознанной навязываемой роли «первой скрипки» в предстоящей групповухе, что мне хотелось сохранить эту девочку, как мое село, как Украину, чтобы до нее не дотрагивался никто другой, ни грязными, ни с самыми чистыми руками и намерениями. Ни даже роли приманки и наживки, за которым придет кто-то более серьезный и зрелый. И просто оттолкнет в нужный момент в сторону. Просто хотелось быть одним у нее, и чтобы она не знала другого. А ведь будет знать, никуда от этого не денешься, и не скроешься от этой мысли, самое страшное, что будет знать. И «иметь» ее будет, «даже по полной программе!» кто-то другой. Может быть помоложе, может быть, понаглей. А ты ходишь вокруг до около со своей честностью и порядочностью, и только живешь в мире и в ладу с собой, не закрыв собой эту хрупкую девочку от чужого и страшного мира. Хочется вставить следующее предложение как постскриптум, но оно будет звучать по- идиотски, и я опять буду выглядеть дураком. Она вышла замуж за мужика из соседнего села на 20 лет ее старше, родила ребенка, и они разошлись. И это было буквально через год или через два. Вот такое ускоренное созревание, дети- акселераты и что еще тут можно сказать! Когда- то я про это хотел написать «дюшес ягод неспелых»- и все закончилось на уровне строк и четверостиший. Хочется сказать и про «тихий омут», и про то, что внешность обманчива, и про то, что сказать, что «она строила из себя целку», а я «повелся». Нет, не повелся, просто сохранил ее. А как она этим (шансом) (девичьей честью) распорядилась- уже дело ее.

«8 мая. Я пас корову на лугу, там был мужик и Ира. Ну, я забыл, как ее зовут, и переспросил. Она спросила, помнил ли я. Я сказал, что только услышал. Заговорили, кто из нас где учится. Она учится на «политики и экономики». После обеда я пас, ее не было. С Виталей и Мишком, потом с Духом пошли гулять. Родители мои делали забор, я помог. Сначала пошли к Духу домой. Потом из девушек никого не было, так как в клубе был бесплатный вход на танцы. Разговаривал с Ромой, прикалывались, рассказывал анекдоты, а Дух сидел с Жанной. Ее подружки ушли, а мы пошли домой. 0:25. Родители искали меня с фонарем, отругали меня.»

Корове и теличке в загороде не хватало места. Другие корова и теличка стояли уже не в сарае, а на улице. Дед в 1990 году, заменяя заборы во всем дворе, оборудовал им дополнительный навес, потому что коровы, где каждая со своим потомством, не уживались вместе, под одной крышей. Между ними тоже было соперничество, одна из них была еще не тельной, и тогда Дед обустроил навес, который обшил клеенкой, и кленка поистрепалась со временем, и эти навесы, по мере их обрушения, становились маркером запустения и разрушения, и именно по ним приходил контур и ось, когда все будет портиться и дальше. Все, что было хорошего сделанного, приглаженного и складно устроенного золотыми руками, каким бы искусным и крепким не было, ветшало. Со временем хозяйство угасало, уходил этот пульс, как и люди, этого всего не требовалось, экономически это не было оправданным, держать худобу ради молока, но только для личного потребления. Сдавать молоко было излишним, выгодно «до поры до времени», но большей частью только перекупщикам. Другого варианта не было. Важно написать, как селяне сдавали молоко, просыпались среди ночи, доили корову в 3 утра, и потом выставляли бидоны на шлях, где должен бы проехать сборщик молока, и селяне его терпеливо ждали, потому что это был единственный выход за сутки, ночью, когда можно было успеть. И я диву даюсь, как они успевали, как работали их биологические часы, ведь тогда не было ни будильника, что настраивало их, как они спали ночь, и как или в селе какими неимоверными титаническими усилиями им все это давалось, и удавалось ведь! Как они все это успевали, и смогли? Как мы обязаны им, за и труд, за их вклад, за их инвестицию в нас.

А ведь когда- то у нас единственных на кутке была корова, по крайней мере, до 1994 года, так это точно-потом у Мишка, потом у Жанны и Пампушек. Сейчас все хозяйства на улице, по крайней мере, те, кто много моложе Бабушки, обзавелись собственными коровами, даже держат по нескольку крупнорогатых скотинных голов. Сдавать молоко нерентабельно, выходят все какие -то жалкие копейки за литр. Когда здесь покупаешь ненатуральное молоко, а пастеризованное стоимостью почти в один евро. Вот тебе и пространственная спекуляция, и чудовищное несовпадение жизненных конструкций, когда крестьянин вынужден за бесценок сдавать молоко, которое потом дает тысячепроцентные прибыли перекупщикам. Тяжесть и нерентабельность крестьянского труда еле позволяет людям выживать, и кормиться на земле, жить от сохи, пытаясь сохранить себя и выжить, не имея очевидных и элементарных удобств. Хотя и это правильный и сознательный выбор для тех, кто не привык жить в скворечнике многоэтажек, оторванно от земли, и от самого лона природы, как от животворящей неиссякаемой силы.

Перекупщики молока, как и овощей и фруктов, причем они собирали уже готовые, сушеные сухофрукты, потому что всего было в избытке, имели много, на этом можно было изрядно заработать, даже по «смешным» закупочным ценам они все имели свой интерес. Все наживались, все могли заработать на богатой природе. Они не давали разбогатеть только самим колхозникам. Нажитые барыгами деньги, потеряли от девальвации и перевода на новые деньги свою покупательскую способность, и в один момент просто стали фантиками, Перекупщик палил деньги мешками, сколько у него их было. Его мы ждали для сделок и скупки наших даров природы в виде овощей и фруктов- больше засушенных фруктов, Бабушка силилась ему отдать. Это было бесцельное накопление с его стороны. Он не распорядился этим шансом, как и те, кто получили возможность спокойно жить дальше после избиения моего Деда. Никому обман впрок не пошел.

Теленок, которого Мама всегда называла «бичо», «бичуня», «бичок» все срывался, бежал из загороды с таким нервным, ретивым, бешеным и кипучим рвением. Ему хватило всего нескольких секунд. Стремительной стрелой он срывался к вымени, жадно хватал, мочалил соски дойки. Ребята из селян, люди знающие, чтобы отвадить телят, чтобы не лезли к маминому вымени на поле, даже на них надевали намордники с проволокой, чтобы, соваясь к матери, они причиняли ей боль, и она сама их отгоняла от дискомфорта, порезов и царапин. В чем-то это была запредельная жесткость и пытка, чтобы сын причинял физическую боль матери, но было действенно на фоне рефлексов. Глядя на это, я и сам рефлексировал, было жалко и саму корову, и раненые вымена, они как-то разодрались, но я понимал, что это лучший выход-через боль и кровь- сохранить материнское молоко. Когда я видел неоднократно проткнутые вымена, я сопереживал, как молодой и впечатлительный человек. Когда телёнок успевал налакаться молока, его за хомут и ошейник силой оттягивала бабушка, он упирался, разбрасывался ногами, как циркулями, ногами врезавшись копытами в скользкие от навоза лаги, он балансировал, как голливудский олененок Бемби, впервые оказавшийся на льду, но его нужно было отвадить. Бабушке требовалось тяжелое физическое усилие, чтобы усилием его затянуть его обратно, разрывая узы и одолевая инстинкты, рефлексы, родительскую звериную любовь и взаимное притяжение, которые на порядок сильнее земного и небесного притяжения. Корова оборачивалась к теленку. В ее взгляде одновременно смешивались в равных пропорциях любовь, равнодушие, жалость и одновременно возможность отпустить ситуацию. Две противоположные и две взаимоисключающие тенденции. Хотелось бы и можно и преспокойно, без этого обойтись. Интересно было отметить, что Бабушка, когда доила корову, всегда говорила «мань-мань», когда выпускала теленка, который жадно впивался в вымя, выбегая на скорости к мамке, или «Ну, давай, Манько», когда обращалась к корове. Это имя в то же время оно служило ей в обращении с домашними животными, как пароль, свой язык, суржик между животными и людьми, прото- язык всего живого, где корова такой же полноценный член семьи, потому что кормилица.

Теперь коровы нет- и нет главного производителя этого гноя. А вместе с коровой и ушла в небытие целая история–целый пласт нашей жизни, где мы привыкли полагаться на наших «буреных» кормилиц. Сначала на Зорьку. Потом на Галку, как чаще всего называют коров, с расцветкой напоминающих галок или ворон. Зорька у нас была целых восемь лет, дольше всех- такая буро-красная, цвета виски, корова с красивым белым пятнышком на лбу, что оправдывало ее прозвище как Зорька. Тогда еще коров не клеймили -не уродовали им уши всякими пластмассовыми клипсами и штрих-кодами, не оформляли на них санитарные (ветеринарные) паспорта. И всегда, ты все равно находил свою корову -запоминал ее по форме пятнышка, которое всегда уникально. Потом была корова -теличка Афродита, названная мной как фанатиком древнегреческих мифов, я даже черную корову хотел именовать как Гера- извечная соперница Афродиты, но потом не прижилось. Теленка в селе проще назвать Мазуном или Лютиком (Лютий) родившегося в феврале, «Квитиком» родившегося в апреле (квитень). Однажды было сразу две телички и две коровы. А одна только стала давать молоко. Но с этими парнокопытными женщинами пришлось тяжело справляться. Они убегали от меня, строптивые и мне казалось, что делали это все в сговоре и мне назло- а однажды я пробежал за ними «навпрожки», чтобы скосить по замешанному саману, и в этом самане увяз ногами, как в болоте, и мне пришлось еле из этой схватывающей меня массы-глины выбираться-сначала вытащив ноги из обуви, а потом и вытащив мою обувь- я сильно намаялся.

Особый запах клеенки, смотанной в скатку, в которых примешался запах прошедших дождей и ливней, их разворачивал, как скатерть -самобранку, как их сушили на солнце, так они собирали еще в себя всю солнечную и дорожную пыль, осевшую на колючках, стырне и подорожниках, растущих на пасовище. Корова царапала морду, выедая всю отаву до последнего зеленого пятнышка, как вылизывая обертку из-под мороженого. В грозу, нарушая все правила техники безопасности, я и все прятались под большим раскидистым деревом, которое служило надежным укрытием от дождя, мы прятались, скорее, от дождя, чем от оглушающего грома, и потому что от грозы все напряжение идет через крону, дерево работает, как ствол и стержень, оно служит громоотводом, безопаснее находиться в стороне, и не экранировать на себя. Тем не менее, хоть люди и сельские, простые и бесхитростные, как хозяйственное мыло, однако никто ничему путному не учил, не рассказывал, никто не поправлял. Не слышал, чтобы кто-то дал дельный совет, как правильно держать хотя бы косу, или как грамотно организовать полевые работы, ориентируясь по календарю огородника или праздникам и дням поминовения какого-то православного святого, что сеять, что жать, как полоть, не учил никто, как все само собой разумеющееся, как переданное опытом многих поколений, все в традиции, поэтому было странным, что преемственность была, не было «разрыва поколений», однако на ней никто не делал акцент, молодежь особо не интересовалась, и не фиксировалась- она искренне верила, что ей будет легче, войн уже не будет, относилась к жизни проще-горбатиться на земле уже не хотел никто- все любой ценой рвались в город.

Никто не умел предохраняться, правильно спасаясь от грозы. Все говорили только об утопленниках, другие страхи нам были не ведомы. Помню, что травмами пугали. Был мужик с пластмассовой желтой кистью, протезом, которую даже не прятал ни в рукавицу, и не в перчатку, который мне внушал неподдельный страх желтым протезом руки, согнутой в кисти. Как бабушка потом сказала, его ладонь нечаянно соскользнула в резку. У нас была такая резка механическая, и еще электрифицированная, с мотором, где мотор качал натянутые хомуты, была ручная, куда также встромлял и прокручивал с расшатавшимися от времени и прохудившимися досками, отполированными от многократным заходов и заправок. Когда брались инструменты, отполированные Бабушкой и Дедом рукоятками, понимаешь, сколько труда вложено, они блестели на солнце, как их лакированные временем и трудом ладони, вобрали в себя их руки занозами все имеющиеся заусенцы).

Запах, исходящий от коров, которые забредали и мочились в воду на ходу. Они бредут рядом, рефлекторно, импульсивно и неожиданно для тебя сваливают огромные котяхи в воду, огромные лепёшки, условные «мины», которые остаются на шелковой траве, припечатанной, не забирая «нежданчики», в которые ненароком влетаешь без предупреждения, не смотря себе под ноги. Как только видишь задранные хвосты животных, ожидаешь скорый «приветик», который ты можешь нечаянно подловить. Запах лепешек- приторный исходящий запах, который источает горячие остывающие после себя лужи, с пузырящей водой, дымящиеся весной и осенью. Животные равнодушно, молчаливо и одновременно пристально оценивающе разглядывают тебя, точь–в-точь как женщины, но при этом избыточно просто и лаконично доступно выражающее свое «фи», как Чаплин «не промолвив даже слова, ты все сказал».

Никогда я не видел «влюбленных коров», хоть и есть такое выражение, оно какое-то мультяшное, но совсем не жизненное, но, когда говорят «телки», я понимаю, к чему это, и почему это выражение часто «пастушком крутил коровам хвосты». С виду кажется, что они ничего не чувствуют, а если и чувствуют, то не подают вида, не сигнализируют. Вовсе никак и не распознать, что у них на уме. Вроде, взрослое сильное большое животное, должно все понимать. Странно думать, что все у них на уровне рефлексов и инстинктов, о чем они думают, что им нравится, что они находят привлекательным и достойным внимания. Мне кажется, что так равнодушны, в этой мере, что, если не выразят тебе ничего более, долго выдерживая твой взгляд, и не отворачиваясь, делая для тебя интригу, поселяя в тебе сомнение на этот счет.

Ворота делал Отец, Дед внутренний забор и ограждение, я делал сам внешний забор. Забор стоит с 2003 года уже целых 14 лет и не шелохнется. Стоит и забор, который делал Дед в 1990 году, а ворота, которые делал Отец, уже не стоят. Вот и получается, что я и Дед делали вещи гораздо более основательно, что они прослужили дольше. Все-таки от нас с Дедом больше пользы, чем от моего Отца, мы делали вещи куда более основательные, куда более настойчиво, усердно, thoroughlyи качественно, более долговечно, потому что в них мы вкладывали больше души. Вот о чем идет речь, только краска, которую я наводил, она выцвела так и в облцентре. Краска всего за два года выцвела, которую я наносил на ворота, всего каких-то пару лет, и она пришла в негодность. Все-таки и я рассчитывал, что краска и все остальное прослужит больше. А краска на деревянном заборе, возведенном мной в 2003 год выпуска, за 14 прошедших лет держится до сих пор.

Когда потом, уже во время моих летних приездов я мастерил у гаража и курятника перекрытия старыми досками, нужно было предельно понимать, что ты не сделаешь ничего устойчивого из старого материала, который много прослужил, и хоть и не подвел до сегодняшнего дня. Но теперь, когда ты его пытаешься залатать, он все равно проявит слабину, даст сбой, «даст трещину». Он развалится на твоем «последнем аккорде», когда ты его уже установишь, он больше не прослужит тебе. Всегда кажется, что все вечное, что построено на соплях, все временное, и есть постоянное. Иногда меткое и удачное сравнение, но не в этом случае. У Бабушки я латал заборы и постоянно делал изгородь для гноя, чтобы не разбирали и не разгребали куры. Но куры несут яйца, и им нужно нормально и полноценно питаться, и их рефлексивное поведение предсказуемо. Это все равно, что бороться против их природы. И вместе с тем требовать их безропотного и безграничного послушания. Как в детстве, я всегда нагонял кур, а они всегда возвращались на место. Я гонял петуха, стрелял в него из самодельного лука из бузка и резинки от трусов, над которым ребята смеялись, что это резинка от трусов Бабы Севы, все время пытался их догнать и швырять в них комочки камней и грудки, но не помогало. Наверное, куры недостаточно хорошо меня понимали, и я не вызывал у них боязни, не был для них непререкаемым авторитетом. Даже на уровне условных рефлексов или на уровне птичьего понимания, поэтому ничего исключительного и дрессировки птиц не происходило. Так и здесь, ты пытаешься из негодного материала смастерить что-то стоящее, ты тратишь столько сил и времени для занятия, используя сноровку и усердие, прилежность и послушание обустраивая, но, в конечном итоге, усилия все же бесплодны и тщетны, напрасны. Материал не годится. Все равно, что в гниль и труху забивать цепкие и твердые гвозди, что удержат они, что скрепят. Также и воспитание, общение и связи- если люди гнилые и скользкие, какими бы ты крепкими узами, клятвами, обещаниями, обетами и обязательствами не связывался, ты неизбежно, окончательно и бесповоротно обречен на провал.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 02.12.2017 Алексей Сергиенко

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1