Странники Земель Повременья Часть II Глава 12



Часть II

Брейтбурд

Глава 12

    Потом были сны − долгие и мучительные. Каждое пробуждение утром становилось чуть ли не спасением от терзающей душу ночной пытки. С неделю Антон пытался обрывать хаос безвыходных и потому жутких ситуаций, но сновидения цепкой паутиной возвращали его вновь в тот кошмар, от которого не было избавления. Раз за разом накатывающаяся бездна безмерной тоски,ложилась на душу тяжким бременем безнадежности.
Эта тоска была его проклятьем. Когда-то, в ранней юности, еще не закончив одиннадцатилетку, он пережил жестокое, беспощадное откровение. Антон хорошо запомнил это состояние, впервые посетившее его в момент наивысшего триумфа.

    Его выступление на концерте, устроенном в честь окончания музыкальной школы, прошло с оглушительным успехом. Учителя поздравляли, девчонки-одноклассницы визжали от восторга, родители глядели на него с умилением, а он, весь напряженный, настороженно прислушивался к возникшему где-то в глубине сознания, непонятному чувству. Оно было едва уловимо, но Антон уже ощущал его подспудную глубину.

    Кое-как освободившись от окружавших его людей, зовущих куда-то, лезущих обцеловать его щеки, он направился прочь от счастливо-радостной суеты. Едва ли он осознавал в тот момент, куда направлялся. Он бездумно шел вперед. Как он оказался за городом, Антон не помнил. Он шел, подчиняясь растущей, безотчетной тревоге, застлавшей все остальные мысли и чувства.

    Антон без сил опустился на пригорок, откуда был хорошо видна панорама города, с черными дымами, серыми, кое-как торчащими, будто стертые зубы, рядами строений. И этот город, и люди, населявшие его, вызывали в душе Антона нестерпимое отторжение, как будто они стали виной вдруг обрушившегося на него невыразимого чувства потери.

    В давно утерянном дневнике он сделал в те дни запись, которую помнил почти дословно: «Что будет дальше? Какая меня ждет дорога? Я не знаю. Но что-то говорит мне, что дни, счастливые, полные надежд на прямой путь к победе и уверенности в своих силах, прошли. Грядут другие дни, забитые темным туманом неизвестности и поражений. Я это чувствую, вижу все так ясно, как раскинувшийся передо мной серый, безжалостный город. Моя жизнь отныне поделена на две части. Счастливая ее половина осталась позади. Это все, конец, больше такое ко мне не придет!».

    Антон никогда не забывал тот день, разорвавший его жизнь на такие неравные части, день, когда сердце, залитое вселенской тревогой и безнадежностью, вызывало в нем желание немедленно покончить с этой ситуацией. Но время, неумолимо тащившее его потрясенную откровением душу куда-то вдаль, не давая свершиться таинству небытия, исподволь, постепенно заполнило ее другими мыслями и желаниями, бывших всего лишь бледными суррогатами чувств. Тот кусочек сердца, где он постоянно ощущал тоскливую пустоту, иногда пробуждал в нем ностальгические позывы к понесенным утратам, но они были мимолетны и эфемерны, как далеких звон, как унесшийся запах…

    Все было напрасно. Его усилия начать жизнь заново, отторгнуть умом и сердцем прошлые потрясения, оказались всего лишь пустой фантазией. Цитадель текущего бытия, выстроенная на песках забвения, в эти роковые дни повержена в прах неумолимой судьбой. Антон не верил в предопределенность, рок, фатум, но возникшее из глубин времен видение юности вновь напомнило ему о бессмысленности надежд на удачу, счастье…
Хотя суета повседневных дел загоняла в подсознанье ночные безумья, ему трудно было вписаться в ритм окружавшей его жизни. Антон теперь хотел только одного − умиротворения и бесконечного покоя. Как нечаянное спасение, как озарение, прорезавшая мрак отчаяния стала мысль уйти от охватившего его душу безразличного ко всему оцепенения – возможность уйти от мирской суеты в работе на кладбищах. Только там видел и ощущал бесконечный покой и его ипостась…

    Димыч всячески поддерживал желание брата погрузиться с головой в отшельническое бдение. Первое время он полностью освободил Антона от работы в кинотеатре. Как Димыч выкручивался Антона мало интересовало. Он ничего не требовал от брата. Если тот проявил такую инициативу, то это его желание. Антон же хотел другого – бросить обрыдшие мелочные дела и жить как придется.

    Но Димыч был упорен и настойчив. Неназойливо, но постоянно он крутился около Антона, каждый раз что-то вворачивая о необходимости чуть-чуть поднапрячься, подналечь самую малость на работу. Уже скоро поздняя осень и заказчики пропадут, и деньги на зиму неплохо бы заначить. Антон машинально реагировал на слова Димыча, сутками не вылезая из мастерской. Как бы там ни было, его деятельная натура все же требовала выплеска физической и умственной энергии. Постепенно он втянулся в ритм работы и Димыч, с удовлетворением наблюдая за возвращением брата из сфер психоделии, едва успевал привозить заготовки плит в мастерскую.

    Но с этого времени Антона уже не оставляло чувство безразличия и отстраненности от текущих мимо него событий, от самой жизни. Его почти рефлекторные попытки пробудить в себе нечто вроде интереса, в конечном итоге упирались в барьер ироничного отторжения любых попыток обрести утраченные смыслы и цели.

    Иногда в нем пробуждался живой интерес к текущей жизни. Одним из таких пробуждений стала странная встреча со старухой, похоронившей сына и оставшейся без средств к существованию. Может быть, он почувствовал в ее натуре нечто инфернальное, примесь некой силы, что не поддается анализу, а ощущается сердцем.

    В тот день Антон впустую пробродил по обширному чреву кладбища. Пустынное, бездвижное пространство не нарушалось ни малейшим шевелением, и только наитием, краем натренированного глаза, среди густо проросшего из могильной земли леса крестов и оград он заметил инородный предмет.

    Подойдя поближе и приглядевшись, Антон понял, что перед ним сидит некое существо, мало похожее на человека. Сверху донизу, свисая вниз с маленькой круглой головы, полностью скрывая это нечто, конусом спускалась клочковатая материя, видимо, бывшая когда-то шалью. Едва слышное бубнение тонкого голосочка, было неразборчиво и непрерывно.

    Антон обошел это материализованное привидение и, чуть наклонившись, увидел под нависавшим клоком маленькое, темное в мелких морщинах, личико. Перед ним, на могильном холмике, чуть покачиваясь, сидела ветхая старушонка и бормотала про себя что-то церковное.

    Антон присел, кашлянул и поздоровался:

    − Здравствуете, бабуля…

    Некоторое время старушонка никак не реагировала на появившегося перед ней Антона. Бормотанье, покачивание, угадывавшееся шевеление рук под шалью говорили о ее весьма углубленном состоянии нирваны. Антон терпеливо ждал, решив, что на безрыбье хоть это сойдет за небольшой приварок. Наконец, из-под шали показалась маленькая, сухонькая, удивительно похожая на птичью лапку, ручонка. Старушонка, не торопясь, приподняла клок шали, нависавший со лба и тоненьким голоском спросила:

    − Что, милок, чаешь ко мне? Погодь, я подымусь…

    Она выпростала другую лапку, оперлась на невесть откуда взявшуюся клюку и, против всякого ожидания, легко приподняла свой маленький остов. Аккуратно подобрав шаль, и, опираясь на клюку, старушонка добралась до скамейки, стоящей чуть поодаль. Присев на краешек, она поманила Антона:

    − Подь сюды, касатик, если жалаешь что сказать.

    − Бабуль, я хотел спросить…

    − Сказывай громче, касатик, глухая я.

    Антон чуть наклонился к старушонке и повысил голос:

    − Бабуля, я вижу у вас на захоронении нет ни креста, ни плиты! Не хотели бы поставить плиту на могилку. Недорого, быстро и вам понравиться!

    − Ась?! Это которую плиту?

    − А вот такую.

    Антон указал на соседнее захоронение. Старушонка попалась понятливая. Она закивала головой:

    − Дай боженька тебе здоровья, сыночек, только я не могу справить такое. Такую красоту задаром не получишь, а мне ведь денежку взять негде. Был бы жив мой родненький, он бы мне на могилку расстарался, а я, видит Господь, не осилю такую памятку…

    Антон понял, что старушонка хитрит. Попадались ему такие экземпляры, но и он тоже не лыком шит – были и в его арсенале средства против упрямцев, да и разбрасываться последними заказами было бы слишком накладно.

    − Ну так уж и не можете? Я дорого не прошу, а вам будет память об усопшем, навсегда!

    − Да, да, − закивал божий одуванчик маленькой головенкой. – Ты, сыночек, добрый человек, если хочешь мне помочь. Много ты просишь за свое благое дело?

    − Бабуль, главное, что вы хотите поставить плиту, а о цене мы договоримся.

    − Ну, ежели так, то не обессудь, если обманешься в моей благодарности. Здеся-то я по нужде и божьему промыслу. Так уж мне было сказано свыше. Я, касатик, кажное воскресенье приезжаю к моему сыночку. Одна я осталась, боле некому его могилку прибрать. Заодно тут я и прикормлюсь, по воскресным дням, значит. Я знаю, так делать нельзя, но сынок меня оставил, и я, если не буду есть, – умру, а его могилка пропадёт без ухода. Да мне много и не надо. Отщипну с поминальной еды тут, глоточек там, что люди добрые оставляют и тем сыта. А как приду на могилку, сниму с наболевшей души слова моему сыночку, вот и ладно. И его я слышу в этот день. Господь позволяет ему говорить со мной. А если я не смогу быть в этот день на могилке моего сыночка, он будет страдать. Нельзя мне умирать… Я вот смотрю, тебе тоже неупокойно, пришлось горе испытать. Так ведь, касатик? Ты ничего, терпи. Господь добр и жалостлив, мы все под покровом милости его…

    Антон терпеливо слушал беспорядочный поток старушечьей исповеди, иногда кивая головой в знак согласия. Странное дело, ее слова не обременяли слух, они журчали, словно маленький ручеек бежал по камням, убаюкивая и успокаивая. Он понимал, что ничего особенного в ее словах нет, однако, почему-то ему захотелось вот так сидеть, слушать, отрешась от своих дум.

    − Ну что, милок, вот тебе от меня листочек, там путь ко мне написан. Если надумаешь своим делом облагодетельствовать меня, то приезжай. Я завсегда в своей избе сижу. Там и сговоримся …

    На пути домой Антон особо не раздумывал. Делать заказ он решил твердо. Хоть и деньги обещали быть небольшими, но других возможностей не было, а мирские дела доставали его вплотную. Алименты, пропитание, кое-что из одежонки и прочего не давали расслабиться. Было и еще что-то, побуждавшее его отставить дела и срочно приехать к старушонке.

    Утром он был на Павелецком вокзале. Минут десять на электричке пролетели незаметно. Антон, по своему обыкновению, даже не успел вытащить припасенную книжку о мастере игры в бисер. Динамик в электричке прохрипел его остановку. На платформе народу было немного, но спрашивать, как пройти на Яблоневую улицу Антон не стал. Он вытащил бумажку. На клочке бумаги кто-то аккуратным почерком начертил подробную схему подхода к тому переулку, где обитала старушонка. По ней выходило, что идти было недалеко. Через три домишка, сплошь скрытых яблоневыми деревьями и разросшимися ягодными кустами, он с трудом разглядел на углу следующей, совсем ветхой избенки полустершийся номер дома.

    Аккуратно притворив за собой подобие калитки, Антон поднялся на крыльцо из полусгнивших досок и вошел в избу. В записке, которую дала ему старушонка, было указано прямо: «…не стучать, заходить…».

    В комнате стоял полусумрак, но, несмотря на это, Антон рассмотрел обстановку. Все было опрятно, уютно, и наполнено какими-то пряными, травяными ароматами. С другой половины комнаты, отделенной от той, где стоял Антон, широкой, во всю стену занавесью, чуть раздвинув ее посередине, тихо выскользнула старушонка и приветливо закивав головой, тоненьким своим голоском, больше похожим на какое-то щебетанье, проговорила:

    − Вот и хорошо, что приехал. Я чаяла твоего появления, а потому чайкю сготовила. Проходи, милок, сюды, вот сюды, − и она указала Антону на табурет, к которому она успела скользнуть.

    Антон, устраиваясь на табурете, наблюдал, как старушонка, мелкими, но неспешными движениями рук прибрала со стола белую накидку, под которой он увидел заварочник, с висящим на носике сеточкой, синий эмалированный чайник и несколько тарелочек, на которых были разложено какое-то печенье. Бабуля, ласково улыбнувшись, извинилась:

    − Ты уж прости, старую, касатик, что угощение мало, я бы расстаралась, да мучицы не набрала. Но ты не тужуйся, ешь, я-то сыта.

    Антон улыбнулся:

    − Бабуля, я тоже не голоден. Мы можем просто поговорить о нашем деле.

    − Да, да, милок, о деле, да, о деле…

    Старушонка присела напротив, и, взглянув на Антона, покачала головой:

    − Ко мне так редко заходють, что ты в моей избе, как боженькин подарочек. Не торопишься, милок, а то все же отпей из чашечки, настой у меня особый, из трав, которые ты даже и не видел. Я их по логам да укромным местам собрала. Они не сытные, но силу дают, как пища скоромная. Отпробуй, милок, настоечки…

    Антон, решив не затягивать своим отнекиванием нахождение у бабки, пригубил коричневато-красной жидкости из чашки. И хотя отпил он всего лишь для видимости, но эта малость, едва попав ему на губы, произвела колдовское впечатление. Ему показалось, будто в комнате посветлело, расширилось пространство и окна вместили больше того, что было за ними. А сама бабуля, в светящемся белом платке, сидит напротив, глядит на него огромными глазами и улыбается …

    И казалось Антону, что голос бабули, убаюкивающий и сладкий, все наговаривает ему что-то, чего он даже не разбирал. Музыка ее слов вливалась в сердце, снимая боль, маяту и камень горючей тоски. А когда это малое создание совсем оплело своими невесомыми тенетами, когда реальность слилась с эфемерностью слов, она птичьими своими лапками раздвигает эту, мерцающую жемчужным туманом паутину у его лица, и также ласково, негромко, почти шёпотом вопрошает: «Ну, что, касатик мой, продолжать мне сказывать-то далее, али ещё подремлешь?..».

    И сидит он рядом с бабулей за столом, пьёт настой душицы сборной, слушает, слушает её немудрящую быль и кажется она ему в это мгновение мудренее всех философий на свете. А бабуля всё сыплет венок своих слов круг за кругом: «А вот далее было как…», «Да так вот и случилось…», «А вот еще люди говорят…», и он уже не понимал, с чего всё началось, понимал только, что простое и ясное это было, как вот эта заря в полнеба за окном…

    Антон вдруг очнулся от старушечьих наваждений так, будто бабуля прошептала ему в самое ухо: «Пора, касатик мой, тебе. Не то припозднишься, а електрички ввечеря ходют плохо. Иди, милок, да не забудь мою просьбу…».

    Он ушел от старушки, не помня, как. В памяти остались только сказанные им слова: «Не беспокойтесь, бабуля, плиту я поставлю… Нет, что вы, мне деньги не к спеху, потом, как сможете…». Что случилось с ним в тот вечер, Антон долго не мог понять. В то, что это колдовство, напиток заговоренный, или сама старушка была ведьмой он не верил, как не верил ни в какую потустороннюю силу. Но, тем не менее, остался в его жизни этот случай удивительным происшествием, которое Антон вспоминал с неким душевным трепетом.

    Через пару дней он изготовил простенький мрамор, на котором надписи гласили, что умер и похоронен под ним человек, с такой-то фамилией, и было ему от роду столько-то лет. Приехав на кладбище, он с трудом отыскал могилку старушкиного сына. Могилка все еще была различима, но по всему видно было, что ее так давно не посещали, что она почти исчезла под ударами безразличных ко всему сил природы. Дожди и ветер сравняли холмик, жесткая поросль многолетнего бурьяна скрыли его, и он совсем потерялся среди соседних оград.

    Антон с удивлением обмозговывал увиденное. Старушка, разговор с ней всего три дня назад, его поездка в пригород и сидение в ее избе говорили ему о другом. Пребывая в таких размышлениях, он приладил плиту, и, не мешкая, заторопился назад. Но, уходя, он вдруг услышал тоненький, едва слышный, голосок: «Спасибо, касатик мой, за доброе дело. Пребывай с миром...».

    С этого времени, всю позднюю осень, как по волшебству, Антон был загружен работой без продыху. Словно сговорились совестливые граждане посетить могилы своих усопших родственников именно в эти дни. Который год промышлял Антон этим делом, но такое явление случилось впервые. Димыч на все рассказы и предположения Антона только рассудительно говорил: «Да, бывает, может, и в самом деле, твоя старушенция что наколдовала, главное, чтобы эта пруха не кончилась до снега».

    Как желал того Димыч, пруха не кончилась. И только с первыми морозцами, чуть припорошило землю снежком, людей со скорбных полей словно сдуло пронизывающим первыми холодами, ветром. В последний раз Антон приехал на кладбище установить плиту для припозднившегося заказчика. Не торопясь, не обращая особо на безопасность своего пребывания, ибо никого и ничего из живого на обозримом пространстве сего места не наблюдалось. Дела набралось на час. Закончив, Антон, подойдя к скамье, раскрыл сумку и, вытащив термос, налил в его крышку горячего, дымящегося терпким ароматом, кофе. Прихлебывая мелкими глоточками, он бездумно глядел перед собой.

    Что-то очень знакомое, всплывшее из дальних загашников памяти вдруг бросилось ему в глаза. Подойдя ближе к соседнему захоронению, Антон с удивлением и каким-то мистическим трепетом прочитал на небольшом куске полированного гранита надпись: «Брейтбурд, Евгений Самуилович». Так вот где обрел покой своей мятущейся души этот странный, обиженный на весь род людской, изгой! Антон стоял перед этой небольшой табличкой и в памяти всплывали полные энергии и жажды борьбы дни, рождавшие в его душе столько противоречивых и ярких воспоминаний.

    Насколько позволяла изменчивая память, Антон все же ясно помнил первые встречи с Брейтбурдом, и эти их странные встречи предопределили на какой-то период жизни Антона весь образ мышления, его менталитет, да и, пожалуй, качество существования.


    …Зная о проблеме Антона найти репетитора для работы над программой, Славка Скориков, хитро поведя черными, живыми глазками, многозначительно, с некоторой долей апломба сообщил:

    − Могу поговорить о тебе с моим преподом. Приезжает он сюда из Москвы на четыре дня. Хотя он Гнесинку закончил... но играет, как бог. Ну, почти, для сельской местности сойдет, − добавил он, отобразив на маленькой мордочке малую толику снисходительности. − Как раз сегодня и завтра он будет здесь. Да, чуть не забыл. Захвати-ка с собой бутылку портвейна. Евгений Самуилович любит это дело…

    Антону было все равно, что думает Скориков по поводу своего препода. Главным было то, что здесь нашелся человек, имеющий непосредственное понятие об абитуриентских требованиях, хоть в консерватории, хоть в Гнесинке. Требования были разные, но, тем не менее, принципиальных различий было мало. Важно было другое, чтобы его программу подтащили до уровня этих самых требований. Капризы консерваторских профессоров ему были хорошо известны, а закидоны институтских маэстро можно изучить с помощью приезжего искусника фортепианной игры.

    В обговоренное время Антон подъезжал к зданию музучилища. Скориков, встретивший его в вестибюле, по своему обыкновению снисходительно кивнул:

    − Ну, что, не забыл?

    − Нет, не забыл. Разве можно упустить такую мелочь!

    Славка пренебрежительно дернул уголком рта, пропуская ехидство Антона:

    − Мелочь… У него утро начинается с этой мелочи! И если он не хряпнет стакан портвейна, то на урок к нему лучше не приходить. Ну, если по делу, то портвейн ему не мешает. Сам увидишь! Пошли.

    Антон издали услыхал знакомую россыпь пассажей. У двери на втором этаже училища, в самом конце коридора, к которой направлялся Скориков, стояло несколько девочек. Замершие в благоговейном экстазе фигурки можно было принять за прихотливо украшенный статуэтками интерьер рекреации. На их лицах была отображена вся гамма восторженных чувств. Слава, бесцеремонно, не тратя слов, вроде: «Извините…», «пропустите, пожалуйста…», растолкал стоящих на его пути девочек.

    Дождавшись паузы, Скориков приоткрыл дверь, и, просунув голову, сказал вкрадчивым голосочком:

    − Евгений Самуилович, мы пришли!

    В последующей недолгой паузе, во время которой, видимо, совершались некие действия, открывшиеся взору Славы, заставили его застыть в дверях. Деликатно изобразив «отсутствие присутствия», он поднял вверх маленькое личико, и стоял так, пока Антон не услышал короткое:

    − Зайди…

    Слава кивнул Антону и вертким ужиком скользнул в класс. Антон вошел следом и увидел за роялем фигуру. Ее несколько сутулый вид и прикрытый неаккуратными прядями затылок нисколько не укладывались в образ состоявшегося пианиста. Фигура, все также демонстрируя свой затылок, повела рукой, указав на стоявшие за столом стулья:

    − Ну, где вы там? Садитесь.

    Слава уселся за стол, стоявший у окна, а Антон, прошедший за ним, не решался расположиться на соседних стульях по своему усмотрению. Пиетет перед значимой для него личностью заставлял Антона стоять в ожидании слов Брейтбурда. Тот, не обращая внимания на застывшего Антона, встал, переместился на другую половину класса и уселся в массивное, не первой свежести, кресло. Подняв голову, Брейтбурд, чуть приминая слова, будто кто-то его насильно заставлял их говорить, произнес:

    − Ну, чего мы ждем… показывай что-нибудь.

    Антон замялся:
− Я… не совсем готов, работал над программой пару дней назад, я думал…

    − Вот и чудесненько! – меланхолично оборвал его Брейтбурд. − Так мне станет видна вся техническая база. Начинай!

    Усевшись за фортепиано, Антон не стал тянуть с первым звуком. Едва прикоснувшись к клавишам, он мгновенно ощутил в себе бешеный напор эмоциональной силы, заложенный в рапсодии Листа. Когда отгремели финальные удары аккордов рапсодии, Антон не смог сразу взглянуть в сторону Брейтбурда. Но молчание, длившееся, как показалось ему целую вечность, заставили осторожно, искоса, бросить взгляд на будущего подателя своих надежд.

    Брейтбурд сидел в анемичной позе и на его лице застыла совершенная неопределенность выражения. Антон терпеливо молчал, пока вялое шевеление пальцев Евгения Самуиловича не обозначили его присутствие в этой комнате.

    − Ну, что ж, теперь можно и предаться ублажению плоти!

    Этакое неожиданное суждение, несообразное ожиданию Антона, повергло его в легкое замешательство. Неловкий момент прервал Скориков:

    − Старое будете, или кое-что посвежее…

    Брейтбурд повернулся к Славке:

    − Не говори при мне глупости. Доставай емкости. И не забудь дверь запереть.

    Славка бочком, будто опасаясь, что его застанут за столь недостойным его личности делом, выполнил приказ наставника и, проделав обратный путь, величественно опустился на стул. Антон усмехнулся этой чопорной показухе. Он давно знал претензии этого маленького, с несоразмерно его росту гипертрофированным самомнением, человечка.

    Антон вытащил свой «Агдам» и вся совокупность красно-бурой жидкости была разлита по разномастным стаканам. Брейтбурд меланхоличным жестом взял стакан, чуть приподнял его и взглянул на Антона:

    − За сотрудничество!

    Без передыху он глотнул все содержимое, отогнул уголок бумаги, на которой лежало несколько пластин плавленого сырка и отломил от крайней небольшой кусочек. Поваляв его во рту, Брейтбурд некоторое время предавался смакованию момента пития, затем с какой-то смесью любопытства, превосходства и безразличия во взгляде, сказал:

    − Судя по тому, что я слышал в твоем исполнении как бы рапсодию Листа, могу сказать, − мы сработаемся. Но… есть еще один момент в нашей будущей совместной деятельности, − высказываемые мной указания, это касаемо и тостов, надо выполнять беспрекословно.

    Брейтбурд кивнул на отставленный Антоном почти полный стакан портвейна. Антон смущенно пожал плечами:

    − Я не употребляю много алкоголя.

    − Хм, − качнул головой Брейтбурд. – Это несколько затруднит наше общение, ибо этот, как ты изволил выразиться «алкоголь», располагает к раскрепощенному и искреннему отношению между индивидуумами. А, как вижу я, ты изначально лишен такой возможности.

    − Евгений Самуилович, я постараюсь исправиться, − с виноватой улыбкой ответил Антон.

    − М-м-м, слышу речь не мальчика, но мужа, − хмыкнул Брейтбурд. – Тебе сколько лет, отрок?

    − Двадцать два исполнилось.

    − У кого кончал класс?

    Антон назвал фамилию педагога. Брейтбурд неопределенно пожевал губами, склонил голову набок и вздохнул:

   − Для крепкой школы это сгодится… но, старина не меняется… то-то я смотрю, кого мне напоминает твой стиль и хватка. Ну, да ладно, будем работать, а там посмотрим…

    На сем обнадеживающем слове Евгений Самуилович, назначив дату следующей встречи, дал понять, что Антон на сегодня свободен. Потеряв всякий интерес к еще присутствующему в классе Антону, Евгений Самуилович усадил Скорикова его за рояль, полностью отдавшись творческому общению в высших сферах с царицей муз.

    Вернувшись домой, Антон, окунувшись в суету бытовых проблем, не переставал думать о таком странном совпадении обстоятельств. Вопросы, поначалу казавшихся неразрешимыми, к исходу первой недели его нахождения в родительском доме прояснились вполне благополучно. Условия вынужденного пребывания нескольких месяцев в славном городе Орле требовали устройства на работу, места, где бы он мог беспрепятственно работать над программой, и, наконец, найти ментора, хоть сколько-нибудь обладавшего приличным профессиональным образованием в столь специфическом роде деятельности, как спецфортепиано.

    У родителей имелось в наличии убогое подобие музинструмента, называемого пианино марки «Аккорд». Его ресурс мог еще выдержать периодическое наигрывание репертуара типа «собачьего вальса» или весьма популярного среди провинциальной интеллигенции «Полонеза Огинского». И речи не могло быть, чтобы это изделие с клавишами могло хотя бы неделю продержаться под напором мощных аккордов шопеновских баллад, рапсодий, сонат Бетховена и прочей запредельной фортепианной экзистенции.

    К тому же, это мероприятие не смогло бы продержаться по протяженности временного заполнения высокой классикой смежных этажей многоквартирного дома. Это было бы равносильно порождению звуковых инсталляций совсем иного рода. Гнев, ярость, проклятия и еще куча соответствующих эмоций были бы выплеснуты на Антона многочисленной ордой соседей, позволь он себе хотя бы часок продержаться за инструментом.

    Что поделаешь, такова была химия, физика, акустика, механика и бог знает что еще, зданий, возводимых в славный период хрущевского правления. А потому Антон даже и не думал предпринять хоть попытку в разведцелях, на предмет испытания соседской выносливости. Срочно требовалось найти богоданное место для своей творческой миссии.

    Место такое нашлось. Музшкола им. Калинникова стала тем местом обетованным для страждущей творческой деятельности души Антона. Директор школы, милейший пожилой джентльмен, едва взглянув на диплом училища при Московской консерватории, тут же, единым духом, заставил секретаря изготовить приказ, на котором красивым росчерком поставил свое факсимиле. Еще раз он поздравил новоиспеченного коллегу, и, как бы между прочим, поинтересовался планами Антона насчет пребывания в сем храме муз. Антон заверил милейшего директора, что на этот учебный год можно на него вполне рассчитывать. Тот, неопределенно поведя бровями, произнес: «Как знать, как знать…» и с этими словами, радушно улыбаясь, повел Антона для ознакомления с местом будущей работы по зданию школы.

    Здание было великолепно. Особенно Антона впечатлил мраморный бюст самого Калинникова. Ему редко приходилось видеть в музшколах такой раритет. А посему он понял, что заведение это весьма солидное, уважаемое городской властью и, стало быть, перспективно для исполнения его намерений. Антон не стал откладывать в долгий ящик их решение. Вернувшись в кабинет директора, он, ничтоже сумняшеся, тут же изложил свою просьбу.

    Директор школы широко развел руки, расцвел такой же улыбкой и заверил, что никаких препятствий к исполнению желания своего новоиспеченного педагога он не видит. Напротив, он имеет в этом даже некоторую пользу, а именно, пару раз в год выступать с концертом перед родительским составом учащихся школы.

     Антон согласно кивнул и на этом одна из его основных проблем была решена. На очереди стояли другие, но с ними можно было несколько подождать, тем более, что программа, которую готовил Антон, была еще несколько сыровата для показа ее кому бы то ни было.

    А начались все эти проблемы с получения телеграммы: «немедленно приезжай точка папа». Антон пытался заказать переговоры с родителями, но следующая телеграмма повергла его в шок: «мама серьезно заболела точка выезжай немедленно».

    Отмаявшись ночь на полке плацкартного вагона, Антон рано утром уже стоял на перроне вокзала города Орла. Приезжал он сюда нечасто. Отец с матерью обосновались здесь недавно и, не желая срывать старших сыновей из Москвы, забрали с собой только младшенького, Дмитрия. Тому все равно после окончания школы следовало идти в армию, а посему мать, перед этим знаковым событием хотела видеть своего любимчика эти последние месяцы подле себя.

    На проводы брата в армию Антон не смог приехать. Выпускные экзамены, занятия на подготовительном курсе по подготовке программы к вступительным экзаменам в консерваторию, прослушивания и консультации у профессора, в который он намеревался поступить, держали его крепче любых вожжей. 

    С полгода назад Димыч отправился в южные края исполнять свой воинский долг, а посему родители, сильно скучая по своим чадам, за неимением возможности достать любимчика-младшенького, не давали Антону и его погодку расслабиться.

    Среднему брату повезло несколько больше. Ответственная и очень секретная работа где-то в недрах КГБ не позволяли родителям беспокоить его по любым поводам. А потому отправлять сыновнюю заботу и долг Антону приходилось за всех троих. Не сказать, чтобы эта святая обязанность была слишком обременительна. Родители сами наведывались в Москву более-менее часто, полобызать внуков и пообщаться со старинными родственниками-друзьями. Ибо женаты оба старших сына были на дочерях институтских приятелей.

    Но в этот раз отлынить от поездки в Орел Антону не удалось. Отца оставлять одного было нельзя в силу его ограниченной трудоспособности, а мать, не на шутку расхворавшись, вынуждена была лечь в больницу. В первый же день по приезду Антон навестил мать. Нагрузив его всевозможными обязательствами по уходу за квартирой, собакой, мебелью и, наконец, присмотром за отцом, она, успокоенная жаркими заверениями Антона, что все будет непременно сделано по ее велению, отпустила его на волю.

    В общем, ворох дел и забот заставили Антона как можно плотнее их упорядочить. Уроки в музшколе, стремительный бросок домой в обеденный перерыв для готовки, уборки и обслуживанию одноногого отца, такой же скачок через весь город назад, в музшколу для выколачивания в течение трех-четырех часов из рояля всех потрохов, шлифуя куски своей программы, а, кроме того, посещение матери в назначенные часы приема в больнице, приводили его в состояние легкой прострации.

    И только очередной заезд Брейтбурда позволял Антону погружать свою, истомленную повседневными делами, натуру в ощущения творческой нирваны.









Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 20
© 01.12.2017 amus

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1