Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ЗАВЕТНОЕ ЯБЛОКО


А. Гаврон


ЗАВЕТНОЕ ЯБЛОКО
Из цикла «МОИ РАССКАЗЫ О ЖИВОТНЫХ»



Радости Гордеича не было конца. После двух лет почти что неурожая, яблони нынче клонились до самой земли от обилия плодов. Каждое утро, вставая с солнцем, он обходил, покряхтывая, свой совсем крохотный сад, ставил рогатины под тяжелевшие с каждым днем ветви. Рогатины, остались еще от матери и отца, еще с тех времен, когда сад был большой и в нем росли не только яблони, но и груши и сливы и даже могучая черноплодка, посаженная его бабкой.
Но дети и внуки , заботясь о его здоровье, отсекли по обе стороны участок и продали соседям. Они продали бы и весь участок, но тут уже он, хлопнул по столу и наотрез, отказался от последней сделки. Дети и внуки могли уговорить его, но поразмыслив, отступили. Особенно поддержала Гордеича невестка.
- И правильно. Пусть Гордеич отдыхает на воздухе. Чего ему весь год на кухне сидеть да радио слушать.-
Так и порешили. Денег все равно за оставшийся участок да старый деревянный дом немного дадут, а старик будет при деле, и глаза не будет мозолить. Приезжать, с весны по осень, они не приезжали. Только за урожаем, да и старика забрать с первым снегом. Неужто они - звери? И, погрузив урожай, погрузив старика, увозили Гордеича в город, в тепло.
Он радовался приходу весны, радовался, что дожил, что впереди лето и что здесь он нужен и дому и саду. С соседями по обе стороны он не разговаривал, хотя и понимал, что они –то не особо виноваты в том, что груши и сливы и черноплодная рябина уже не его, хотя и посажены родней. Надо сказать, что ездил он сюда только чтобы поговорить. В городе он болел, слушал радио и молчал. Редко, идя в поликлинику, он встречал сослуживцев, таких же как он молчаливых.. Говорили о болячках односложно, а когда заговаривали о бывшей работе он обрывал разговор и прощался. Зачем ворошить прошлое, его не вернуть.
Но никто не знал как упоительно, с каким жаром, он говорил с яблоньками, да со старым шиповником, и с грушами, и сливами, что теперь были не его. Говорил он молча, очень боялся, что подумают,- старик уже помешался. Подходя к каждой яблоньке ,он здоровался, спрашивал, как перенесли зиму. Потом белил стволы, так делали всегда. Нынче спорят, надо ли белить или нет. Он белил. А еще обвязывал каждую ловчим поясом, стриг, осматривая ветки, до которых мог дотянуться. А потом ставил стремянку и продолжал осмотр как врач и говорил, говорил. Ему казалось, что беззвучные слова успокаивали их. И когда все было готово, сжигал обрезки. Дым окутывал яблони его самого, старенький дом и сарай. Для него этот дым означал весну, как, вероятно, и для всего вокруг тоже. Воздух наполнялся чем- то особенным, знакомым с детства. Отец и мать делали эту работу всегда вместе. Он обычно выбегал из дома, заспанный, когда костры уже горели вовсю, а дым стелился по земле, поднимался ярусами все выше и выше…
В это время кругом было тихо и казалось, что это таинство никому не разрушить. Но отец разрушал иллюзию.
- Вань, лопату принеси из сарая. И тяпку захвати. А еще лейку.-
-Гордей, он все сразу не донесет,- говорила мать.
- Пусть по частям несет.-
И тишины как не бывало, Вань, принеси то, Вань, принеси это, раздавался голос отца.
Через много лет Ивана будут звать Гордеич.
И бегал будущий Гордеич от сарая к саду, от сада к дому, потом снова в сарай. Бегал, подпрыгивая, даже не задумываясь, что на всю жизнь походка у него будет подпрыгивающей, что даже в сумерках ее не спутаешь ни с чьей другой….. А теперь он один и в сарай, и в дом , и к яблоням.
Осталось только подкопать каждую, да и куст шиповника заодно, потом полить, лейка была старая, но еще не прохудилась.
Уже завтра он подвяжет кое- где ветки, поставит где нужно рогатины и будет ждать, когда побегут по веткам первые листочки, за ними бутоны изящных букетиков. Это всегда томительное ожидание. Но сидеть, сложа руки, он не будет, не привык. Надо опрыскивать, удобрять и еще много такого, что он помнит из детства и делает каждый год. Жалко, если налетит ветер, поломает ветки, а еще хуже- ударят заморозки. Он, конечно, разведет костры и будет спасать от холода дымом своих белоствольных невест.
Но наступит день, когда они хором зацветут. Это будет музыка, белый танец. Яблони с розоватыми лепестками цветков зашумят от ветра, будто сами себе зааплодируют. И завертится, закружится жизнь.
Вечером, грея чайник, на электроплитке, глядя в окно, будет он горевать , что не мурлычет под боком пушистая живность, которой здесь в доме можно рассказывать вслух обо всем том, что происходит у него внутри. Однажды невестка отказалась принимать свекра с котенком в дом, в городскую квартиру. Вечером она выговаривала сыну, что мол, мало того, что я твоего отца кормлю, обстирываю, так еще повсюду будет шерсть в нашей квартире.
- Вообще -то, это его квартира,- тихо сказал сын.
- Но мы ее приватизировали, - отпарировала жена. – Значит так, шерсти в доме я не потерплю.-…..
А дни летят быстро, особенно летом.
За все годы, что остался один, только в эту пору, он оживал, понимая, что смысл его жизни в этом саде. Была у него цель, в которой он сам себе не признавался, но к которой стремился, покуда есть силы. А чтобы не думать об этом, не думать, зачем жил, как прожил жизнь, почему и для чего остался один, Гордеич находил себе дела по саду и дому. Когда свой крохотный сад он приводил в полный порядок, наступала очередь дома. Каждый год он красил дом, сначала шкурил, потом олифил доски, которыми обшивал сруб отец, затыкал все щели, а потом выносил из дома краску и, макая в нее кисть, красил сверху донизу все четыре стороны дома. Краска всегда была- темно зеленого цвета. То же самое, он проделывал с окнами. Но теперь краска была белая и несколько кисточек, чтобы каждой щели, каждому узкому уголку досталось и весь дом, и все окна прожили еще год до следующего лета.
Краску и кисти он покупал в феврале, и хранил у сына в гараже, бережно укутав их, чтобы не замерзли. Иногда он менял старые доски на крыльце и половицы в доме. Но здесь нужна была особая краска, стойкая, чтобы ни один год выдерживала. Доставал он ее по великому знакомству, на заводе, где красили машины, культиваторы и прочую технику для уборочных нужд. Теперь таких мест оставалось все меньше и меньше, да и цвета были новые яркие, отражающие свет в темное время суток. Ему нужна была только темно- красная густая как томатная паста, которая будет служить долго. Гордеич достал ее впрок. Но этот «прок» подходил к концу, а что делать дальше, он не знал. Краску такую перестали выпускать. Но об этой проблеме он молчал, хотя сын все понимал, но был по природе такой же молчаливый, как и отец.
Когда дом был готов, оставался ещё высокий штакетник, сквозь который и он, и зеленые яблони смотрелись празднично. Будто какой-то кусочек прошлой счастливой жизни, когда не надо было ничего прятать за высоким забором.
Гордеич выходил на улицу с гордостью, смотрел на светлый пятачок своего творчества среди наглухо закрытых заборов из профнастила. Он шел по поселку своей подпрыгивающей походкой, душа его ликовала, но внешне был даже суров. В торговой палатке покупал разной еды, ведь вечером он будет сидеть на свежевыкрашенном крыльце, краска на котором высохла мгновенно, есть кусок краковской колбасы, запивая квасом, и печь картошку в той же ямке, обложенной кирпичами и обмазанной глиной, которую выстроил отец. Но краковской колбасы в торговой палатке не было, квас закончился. Пришлось купить какую- то бутербродную, отдаленно напоминающую любимый продукт детства, взять банку пива, хотя пиво Гордеич не уважал. Соорудив костерок в ямке, заложил в него картошку на одного себя и принялся чистить колбасу. Чистилась она плохо и по вкусу была так себе. А пиво было горьким и невкусным. Еще в палатке, кокетливая продавщица намекала, что хорошо бы еще и водочки купить. Он почти было согласился, но потом резко отказался. Какая может быть водка в поселке , к которому и транспорт не ходит? И сам себе ответил: «Паленая!»
Есть расхотелось. Он пошел в дом ставить чайник. Не востребованный ужин, разложенный на газетке, остался на крыльце. Но когда вернулся с чайником, то оказалось, что за пиршеством он не один. Глянув на Гордеича, подхватив кусок колбасы, сойка сорвалась с места и отлетела на достаточное расстояние, чтобы ее было не достать, но картина вечерней трапезы была видна ей во всех деталях.
- А почему без приглашения?- лукаво вслух спросил Гордеич.
Сойка внимательно посмотрела на него. Даже в вечеру её глаза казались большими и серьезными. Она внимательно изучала этого господина – хозяина шикарных продуктов особенно для соек. На какое -то мгновение Гордеич погрузился внутрь себя, что-то вспомнил, но тут же отогнал мрачные мысли прочь. За поисками печеной картошки в костре он забыл о сойке. Но она не забыла о нем: остатки колбасы лежали на газете и не давали ей покоя. И, чтобы не привлекать внимание, она «пошла пешком», прячась в подросшей траве. Гордеич же был увлечен горячей картошкой, оттого не сразу обратил внимание на маневр. И как только он выронил горячую картофелину и потянулся за ней, встал, а потом, улыбаясь, перебрасывал ее с одной руки на другую, сойка оценила момент.
Их взгляды встретились , когда сойка еще стояла на газетке с куском колбасы. Через мгновение она поднялась на крыло.
-Вот хитрая вражина!- воскликнул Гордеич.
Но она была уже на исходной и с азартом поглощала второй и последний кусок колбасы.
- А в сущности,- подумал Гордеич. – Она спасает меня, не дает есть эту гадость.
И каждый, стал есть свое, Гордеич, обжигающую рот картошку, сойка ворованную колбасу.
Потом она улетела. Откуда взялась, ведь уже вечер? Но эта мысль не была главной. Он еще раз вспомнил глаз сойки, которым она смотрела на него всего лишь мгновение. Взгляд был внимательный и без страха. Красивая большая птица не боялась старого человека, она получила то, чего хотела.
Гордеич откупорил вторую банку и все вылил в костер. Костер зашипел и вместе с дымом запахло пивом. Потом вылил чай, но уже такого шипения не последовало. Собрал газету со шкурками колбасы, сунул в погасший костер и вошел в дом.
Вечер воспоминаний не задался. А вспомнил он о том, о чем старался забыть, но ничего не забывается, хранится в памяти до поры до времени. И неизвестно, когда эта пора придет и когда наступит время, чтобы яркой вспышкой пронестись перед глазами, уколов в самое больное, забытое, затвердевшее место.
Однажды с сыном они отправились в зоопарк, совершая культурное воспитание ребенка. Может он и не запомнил бы этот случай, сколько было разных событий, но что случается с детьми - никогда не забывается. В тот раз случилось с Гордеичем.
На переходном мосту, который соединял старую и новую территории зоопарка, в изящно вписанной в пространство вольере для птиц жили сойки, совы и всякие другие лесные птицы. Они были близко, на уровне глаз ребенка. И все останавливались, охали, ахали от такой близости, создавая естественный затор плавному течению любознательных. Когда Гордеич с сыном, наконец, подошли и смогли видеть птиц на уровне глаз, то произошло событие, которое не сразу можно было понять. Другие отец и сын, пришедшие чуть раньше , просунули в вольер тонкий прут, на острие которого была еда. Любопытная сойка подлетела первой и, сидя на ветке, была готова склевать лакомство. Но ловкий мальчик неожиданно и моментально проколол ей глаз и всю голову. Птица вскрикнула и упала замертво.
-Её убили, убили ее,- кричал сын Гордеича и плакал от обиды, от несправедливости и безнаказанности этих людей. Они даже обернулись и посмотрели на Гордеича. А он растерянно смотрел на молчаливых людей, на сына.
-Пойдем, она проснется, вот увидишь, - сказал глупость Гордеич . И от этой глупости густо покраснел. Сын посмотрел на него, замолчал, будто полоснул взглядом душу, навсегда оставив шрам.
Больше они никогда не вспоминали об этом, но Гордеич знал, что сын не забыл его трусости. Может ничего и нельзя было сделать, птицу нельзя было спасти, этих двух уродов, отца и сына, наказать. И ведь никто рядом даже не посмотрел на них, все сделали вид, что ничего не произошло. И только его сын кричал и плакал. Но Гордеич понял, что его трусость так и осталась в глазах сына.


На следующий день после пиршества, он обнаружил костер разворошенным , а вся оставшаяся картошка склевана. То, что это была сойка, он нисколько не сомневался.
Потянулись будни до самого сбора урожая. У Гордеича не было ни минуты покоя- поливать, собирать падалицу, а еще починить прохудившийся в нескольких местах сарай. Но, самое главное- надо было спасти урожай от множества птиц, которые норовили склевать самые спелые, самые красивые и самые сочные яблоки. Гордеич бегал между яблонями с погремушками, вертушками, отгонял пернатых разбойников. Он испробовал все известные ухищрения от диковинных пугал до колокольчиков на тонкой бельевой веревке, окутавших яблони словно паутина. Это забавляло птиц, но не более. И пока Гордеич находился среди яблонь, разбойники ретировались. Но стоило ему отлучиться ,они налетали в удвоенном количестве. Во всей этой каждодневной суматохе выделялась одна сойка. Он даже узнавал ее среди других соек. Она садилась открыто, не боялась его , словно ждала. И улетала тогда, когда он переходил «грань дозволенной близости» по их «птичьим законам». Он иногда останавливался, долго смотрел на нее. А она словно понимала это, красовалась, поворачиваяась к нему разными сторонами.
Так продолжалось почти до яблочного спаса.
Каждое утро они встречались, смотрели друг на друга, а потом расходились-разлетались по своим делам. Среди невиданного обилия яблок в этом году он заприметил одно. Большое красное, правильной формы, будто ненастоящее, а нарисованное среди зелени. Гордеич теперь вставал еще раньше, выбегал в свой яблоневый сад и сразу -к красному яблоку. На этом дереве все яблоки были с красными боками и зрели долго. Даже когда с остальных яблонь был собран урожай, эта яблоня стояла до первых холодов, с красными яблоками. И когда неожиданно мог выпасть снег и лечь на ветки, она превращалась в новогоднее дерево с игрушками.
И вот уже в самый яблочный спас, когда начали падать спелые плоды, а сын с невесткой и внуками все не ехали и не ехали, Гордеича охватило волнение. И даже не яблоки и их сбор, были причиной. Ему надо было привезти несколько самых спелых яблок , жене, матери и отцу. Это стало его целью, может быть единственной, которая у него осталась. Положить у фотографий на деревянных крестах и помолчать. Они с ним разговаривали. О чем? Бог весть! Только он знал, что здесь они говорят с ним.
Он начал сам собирать яблоки, носил их в дом, торопился. Но никто не ехал. И наступил день, когда откладывать было нельзя. Он надел чистую рубаху, отложенную для этого случая, выбрал яблоки, бережно завернув их в газеты, каждое в отдельности, уложил в сумку и вышел из дома.
- Ну , что, дорогие,- сказал Гордеич яблоням. – Я тут отлучусь ненадолго, надо проведать кое- кого.-
Он говорил вслух. Теперь ему было все равно - услышат его соседи или еще кто, сочтут ли его выжившим из ума стариком или нет.
Тут он вспомнил про красное яблоко.
-Ах, дурья голова!-
Красное яблоко было высоко. И даже со стремянкой, которая вот-вот может рассыпаться, он все равно не дотянется до этого подарка, которое так оберегал, чтобы отвезти жене. А яблоко словно горело в лучах солнца, дразнило его. Оставив сумку на крыльце, он быстро подхватил стремянку у сарая, почти бегом вернулся к яблоне. Вдруг рядом с ним крикнула сойка и шумно взмахнула крыльями. Она прокричала что-то, что нельзя было назвать песней, скорее, что -то сказала. Птица подлетела к красному яблоку, клюнула в плодоножку и яблоко упало к ногам Гордеича. Оно упало не той красной стороной, которая всегда радовала, а другой, которую он никогда не видел из- за плотной листвы. Скрытая от глаз часть была аккуратно съедена. Гордеич отвернулся, смахивая слезу, и собрался было уйти, но сойка, преградила ему путь и что- то вновь покричала. Он прогнал ее, побрел к крыльцу за сумкой. В конце концов, он сейчас просто отвезет эти яблоки на кладбище, как делает уже не первый год. Но сойка снова оказалась на его пути. Она опять что то прокричала, полетела к яблоне, где некрасиво лежала красная половинка.
Гордеич машинально пошел за сойкой. Еще раз глянул на заветное яблоко, поднял его, бросил в сумку. Почему и зачем -он не знал. И зашагал через весь поселок к станции, которая была там, за лесом.
В лесу он заторопился, но уже ни о чем не думал. Надо было успеть до перерыва электричек. Не думал о сыне, о невестке, о внуках, которые так и не приехали.
Рядом крикнула сойка. От неожиданности он обернулся и, споткнувшись, упал навзничь. На какое-то время потерял сознание. А когда очнулся ,перед его глазами на тропинке в каком-то хаотичном порядке лежали яблоки, завернутые в газеты. Сквозь листву искрило солнце, мягко и ласково грело лицо Гордеича, а среди этого неожиданного пейзажа вышагивала и подпрыгивала сойка, будто верный оруженосец хозяина лучшего урожая.
Он встал, отряхнулся, собрал яблоки. Удивился, что половина красного яблока так и осталась в сумке. И продолжил свой путь на станцию, понимая, что попал в перерыв .
На станции кто -то положил ему руку на плечо. Это был сын.
- Я на машине, поехали.- Он взял у отца сумку, и они спустились с платформы сели в старенький «жигуль».
Всю дорогу до кладбища они молчали. Гордеичу казалось, что они думают об одном и том же. Но он не рискнул заговорить об этом.
Также молча они подошли к оградке с тремя крестами, за которой были кресты трех близких для Гордеича человек. Но он удивился, что сама оградка была аккуратно выкрашена черной кладбищенской краской, а скамейка за оградкой той самой темно -красной краской, которой выкрашены и крыльцо и пол в доме. Но опять он ничего не сказал. Достал яблоки, бережно вынул их из газет, положил у каждой могилы. Красное яблоко он постеснялся доставать. Отчего как-то неуютно себя чувствовал. Он заметил, что трава была выщипана, а фотографии на металлических пластинах протерты.
-Я сегодня здесь все покрасил и прибрался,- сказал сын. – Потому и опоздал… К машине пойду. Не спеши. Я сегодня один.-
Гордеич вернулся, когда сын уже успел помыть окна и номерные знаки у машины, вытряхнуть коврики, уложить все в багажнике, приготовить все к приему урожая.
Посредине пути сын вдруг заговорил, будто его прерывали там, раньше.
-Мы за два дня управимся? Ну, там, собрать все яблоки. Ну, сок, там, всякий сделать, закрыть банки. Можно и за три дня. Я не спешу, я в отпуске.
-Управимся…- чуть удивленно ответил Гордеич.
-Потом я помогу тебе собрать все в доме и сарае. И поедем домой. А уж на зиму дачное хозяйство законсервируем, когда первый снег выпадет.-
Таких слов сын не произносил уже давно.
-А может и внуков возьмем?- робко спросил Гордеич.
- Можно и внуков. Обязательно возьмем, – будто сам себе говорил сын.
Разговор иссяк. Гордеич отвернулся к окну и весь оставшийся путь они опять молчали.
Он так и не рассказал никому, что на кладбище достал эту половинку яблока, срезал расклеванное место, а остальное разделил между женой и собой. Он ел и плакал от великой радости, от счастья, что все они вместе и что теперь есть зачем жить.
Сойка села прямо на лавку посмотрела на обрезки, потом переместилась к половинке красного яблока у креста, клюнула его пару раз в самую середину и улетела.
А Гордеич так и не понял, была ли эта та самая сойка из его сада или другая. Ведь их очень много нынче.

                                                                                                                                                                                        ноябрь 2017





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 50
© 26.11.2017 А.Гаврон
Свидетельство о публикации: izba-2017-2122466

Метки: сад. Гордеич, красное яблоко, сойка, краска, шкурить, участок, штакетник, на уровне глаз, заветное, ужин на крыльце черноплодка,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


















1