Полилог под "Хеннесси"


Полилог под "Хеннесси"
Он звонил мне несколько раз, - «Встретиться бы, поговорить…» - и каждый раз у меня вспыхивал вопрос: о чём хочет говорить? Может, о том, чего не успел сказать моему мужу? Ведь были друзьями, а на его похороны не пришел и сейчас хочет помянуть? Но не спрашивала, а только как-то пошутила: - «Приезжай непременно, поболтаем за рюмкой коньячка», - а он и подхватил: - «Да, да, конечно, у меня тут уже есть… из Франции привёз!»

Давно это было. Помню, представил его мне муж, приведя как-то к нам с очередного книгообмена, которые тогда, в пору «книжного голодания», устраивали любители чтения в клубе Промкооперации. А представил так: «Познакомься… Василий, художник и страстный любитель книг». И как потом оказалось, книг у Василя и впрямь было множество, - стен в квартире не видать, а лишь пёстрая мозаика из корешков собрания сочинений и разрозненных томов любимых писателей. А с мужем они сошлись не только из-за любви к книгам, - всегда находили, о чем поговорить! – и первые несколько лет несогласных споров меж ними почти не было, а потом… Грустно наблюдать за уходом близких друзей, - не раз приходилось! - начинающиеся несогласия, непонимания, - «Ну как не поймёт!.. Ведь все ясно, как божий день, а он…» - а потом длинные разгорячённые споры, отчуждение… И именно такое произошло меж Василём и мужем.

Но вот мы сидим за столом. Горят свечи (знаю, он любит вот такое мерцающее освещение), маленькая изящная бутылочка коньяка «Хеннесси», - «Из самой Франции!», - мой «торт», выложенный из фиников, кураги, чернослива и орехов аж трех сортов … кстати, красиво получилось!.. а еще тонко нарезанные кусочки телятины, сыр, который…
- А это что? – спросил, как только увидел.
- А это сыр… - почти рассмеялась. – Ведь ты грозился привезти коньяк, так что я вычитала из Интернета такую закуску к нему: посыпаешь кусочек сыра измельченным орехами, а сверху – мёд… Пишут, что получается «достаточно неординарное вкусовое сочетание». Попробуем?
- Попробуем, - улыбнулся. – Но по мне хороший сыр и без мёда вполне… зря хлопотала. - И открыл коньяк, понемногу налил в рюмки: - Ну, что… За состоявшуюся встречу? – Но пить не стал, а, обхватив рюмку ладонями, слегка наклонил вправо, влево и усмехнулся: - Учили во Франции, как коньяк пить…
Взглянула удивлённо:
- А что… разве надо обязательно уметь? А если просто, по-нашенски, запросто? Сказал тост и…
- Э-э, нет… - снова улыбнулся, - Вначале надо его согреть в ладонях… вот, как я, потом… - И поднял рюмку: - Потом ощутить его аромат, полюбоваться цветом, а уж потом…
- Ну и ну… - и тоже приложила ладони к рюмке, - это уже настоящий церемониал получается.
- Вот французская аристократия и «церемонилась», сидя у каминов, а поскольку мы не у камина, то… - Протянул свою ко мне: - То давай вначале пригубим за встречу, а потом…- Помолчал, опустив глаза, взглянул: - А потом выпьем уже по-русски, помянув твоего мужа и моего… - И, не договорив, не то усмехнулся, не то поморщился: - Ведь тогда… В общем, тогда мне жена позвонила и сообщила о твоём горе, а я как раз был в Париже с выставкой, поэтому и…
- И поэтому не пришел, - подхватила. – А мне думалось, что… Ну, да ладно, давай - по глотку за встречу.
Потом он взял приготовленный мною сыр с орехами, откусил, пожевал:
- А знаешь, неплох интернетовский рецепт. И впрямь, весьма-а неординарное сочетание, весьма. - Вилкой наколол кусочек телятины: - И всё же, предпочту вот этот кусочек телятины, как-то привычнее. Не обидишься? - Я лишь удивлённо взглянула, развела руками. – Вот и хорошо. – И старательно нарезал его на кусочки, положил нож на краешек тарелки: - Ну, а теперь давай выпьем по-русски. Помянем Платона самыми добрыми словами. Царство ему небесное… если, конечно, оно есть.

Разрыв между ними был мучительным… для мужа, - о Василе не знаю, ибо встречалась с ним за последние три года всего пару раз и то мельком. И Платон часто вспоминал его, всегда спрашивая не то у себя, не то у меня: «Ну чем мог так его задеть?» Я не знала, что ответить, а он почему-то иногда вспоминал, как однажды зимой, были мы на дачке Василя, – «Помнишь, как раз снегопад обильный прошел и мы по колено в сугробах, пробирались к его домику?» Да, конечно, я помнила и то, как потом Василь растапливал камин, который сам и выложил, угощал домашним черносмородинным вином, а потом, пригласив на антресоль, показывал свою очередную картину. В тот светлый период их дружбы им было о чем поговорить, но вот теперь… Нет, не могу предположить: о чём сейчас хочет говорить со мной, ведь как-никак я была только «свидетелем» их отношений.

И всё же Василь снова взял кусочек сыра «под орехами и мёдом»:
- Да-а, этот интернетовский рецепт весьма недурён к коньячку. – И, посмаковав, неожиданно сказал: - Знаешь… Я всегда удивлялся тому, как ты умеешь слушать. – Посмотрел в глаза: - Я бы даже сказал, что у тебя есть дар слушать. – И улыбнулся шутливо: - Вот теперь и слушай то, о чем хочу тебе… слушай и терпи, коль стала жертвой, - почти рассмеялся: - Ты знаешь… - И вдруг встал, сделал несколько шагов к окну, постоял, глядя на уже желтеющую подоконную крону березы, обернулся и его силуэт, подсвеченный заходящим солнцем, резко обозначился: - Слышала ли, что мы с Леной уже давно вроде как развелись и я живу один?.. Нет. Ну, тогда… - Помолчал, ожидая моей реакции, но я лишь удивлённо взглянула, а он сказал совсем тихо: - Знаю, что не любишь расспрашивать, может, поэтому и тянет с тобой говорить. - Подошел к столу, улыбнулся почти робко: - Ты уж извини, но коль пришел, то попытаюсь… с твоей молчаливой помощью, додумать то, что осталось во мне не… - Сел. - Нет, не то чтобы нерешенным, а скорее непроявленным. – Обнял рюмку ладонями. Просто согревает, как учили французы? Нет, выпил глоток: - Ну, а теперь, как говорится, «о главном». Помню, когда мы с Ленкой еще не были женаты, познакомил я её со свои заезжим другом-художником, а он потом и сказал: «Знаешь, не советовал бы тебе на ней жениться». Я, конечно, удивился: «Почему? Разве не красива?» «Да нет, красива. И не только красива, но и умна, но понимаешь… Есть в её глазах нечто настораживающее, и оно-то подсказывает: она тебе – не пара.» И сколько бы потом его не переспрашивал: скажи, почему?.. он лишь непонятно улыбался, пожимал плечами и опускал глаза. Не хотел отвечать. – И еще глоток. - Но мы поженились. И прожили вместе почти пятнадцать… а точнее, пятнадцать лет и семь месяцев… И вроде бы неплохо прожили, но… А, давай-ка еще выпьем по-русски, прежде чем я… Ну, вот, а теперь… Понимаешь в чём дело. Только через несколько лет нашей в общем-то счастливой жизни, стал я чувствовать какое-то стеснение. Да нет, внешне… если можно так выразиться, именно внешне между нами всё оставалось по-прежнему, но что-то начало связывать меня… мои желания, поступки, и я стал замечать за собой, что когда хочу что-либо сделать, то вначале непременно подумаю: а понравится ли это Ленке?.. Говоришь, что вполне естественно для любящего? Может быть… для многих, но не для меня. Во мне это всё развивалось и становилось чем-то вроде навязчивой идеи, почти болезни, тем более, что я видел, замечал: она, вникая в каждый мой поступок, подталкивает меня к тому, чтобы я… Чтобы я становился всё лучше и лучше во всём! И не только в своих мелочных поступках, но прежде всего в своих картинах, находя новые стили и наполняя их какими-то иными, как она говорила, «полифоничными» красками,. А еще не раз из своего Худфонда приводила к нам заезжих художников, которые, как ей казалось, были талантливей меня, словно этим говоря: «Смотри, какой он!.. Вот и ты должен быть таким»… Нет, я никогда не упрекал, и даже не говорил ей об этой её требовательности… кстати, не только ко мне, но и к детям, к себе. Сколько раз слышал, как вздыхала: «Ах, как же мало я в жизни сделала! Жить бы иначе… жить бы по-дугому!» А когда утешал её: «Что, разве дети не самое большое утешение для женщины?», то лишь смотрела на меня своими бездонными глазами и молчала. Молчала и никогда не говорила мне ничего подобного, о чём я – тебе… Никогда! Но ведь я чувствовал, я всё видел! И с годами сознание своей неполноценности перед Ленкой превращалось в ношу, которую становилась тащить не под силу… Наверное, думаешь, что стал шизофреником?.. Да нет, верю, верю, не оправдывайся. И знаешь, эта её требовательность была тяжела не только мне, но и детям. Сколько раз ей говорил, что нельзя с ними так… что это может сломать их, но она снова!.. снова и снова вычитывала им за каждый, даже мелочный проступок… Ну, вот… так что купил я в кредит, который и теперь выплачиваю, однокомнатную квартиру, перебрался в неё и думаю, что не только мне от этого стало легче, но и Ленке… А потому, что не надо теперь ей тащить такую ношу, как я… с моими каждодневными проблемами, вопросами, исканиями, да и мне, не обременяя её, легче разбираться с собой. И совесть не мучит, и наконец-то чувствую себя свободным… Нет, что ты! Не от семьи свободным, а от её постоянного молчаливого подхлёстывания быть лучше, быть талантливей, быть… Знаешь, с такими ожиданиями от близкого человека жить трудно, очень трудно!.. Знаю, хотя и не спрашиваешь, как мы с ней – теперь, но хочешь знать, да?.. А вот так. Я у них бываю, она ко мне заходит и довольно часто, дети - через день… Как они - ко всему этому? А в общем-то принимают такое наше житьё-бытье, хотя о причине им еще не говорил, только она... А она объяснила, что отцу, мол, как художнику, нужна отдельная мастерская, вот и... Ну, и как ты… что скажешь на такие мои откровения?.. Да, конечно, мудрёно я накрутил себя… Да, конечно, может и эгоистично… Говоришь, слишком смело поступил?.. Может, и смело. Но ведь я люблю Ленку и понимаешь… Жить рядом, видеть её глаза с постоянным вопросом и подсказкой: «Смотри, какой он!.. Вот и ты должен быть таким.» Нет, это просто невыносимо. А так… Да-да, ты права, права! Рискую потерять её. Но другого выхода не вижу. Не-ви-жу. А ты что посоветуешь?.. Не знаешь. Вот и я не знаю.

Можно было бы и забыть о нашем с Василём разговоре… полилоге при свечах и с французским «Хеннесси», но странно, что он не покидал меня и постоянно будоражил, - не могла понять: ну как можно оставить любимую жену, поддавшись какому-то призрачному ощущению, как можно не подавить его ради того, чтобы оставаться вместе?
И каждый раз, «прослушивая» слова Василя: «С годами сознание своей неполноценности перед Ленкой превращалось в ношу, которую становилась не под силу тащить», я начинала понимать… а, может больше ощущать, что оставаться под одной крышей им было нельзя. Ведь чтобы спасти драгоценное чувство любви, надо было получить им то, без чего жизнь теряла смысл: Василю - свободу выбора, а Лене - возможность оставаться такой же требовательной, но требовательность обращать только на детей, а Василь, сохранив своё, уже сформировавшееся «я», поможет и им не сломаться. Но скажу ли о своих домыслах Василю? Ведь становиться невольной соучастницей чьих-либо отношений решаюсь далеко не всегда.






Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 17
© 13.11.2017 Сафонова-Пирус

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1