Книга: Рассказки - цикл: Гусиное перо 2010


Книга: Рассказки - цикл: Гусиное перо 2010
САПОГИ И ПИРОГИ.

Очень просто слыть обжорой, пожирая пироги!
Очень сложно быть обжорой, поедая сапоги!

 
ТОГДА УЖ, НЕ ОБЕССУДЬТЕ!

Писать смешно очень легко например, когда знаешь как.
Я вот, не знаю. Но всё одно – узнаю. Не знаю правда, как.
Но ежели узнаю «как», тогда уж – держитесь!
Тогда уж – не знаю я прямо как!
Тогда уж, не обессудьте!

СТЕРЛЯДКИ.

Рыбари, они стерлядку ложечкой помешивают, когда ушицу на костерке варят.
Ложкари, те – из сухоньких древесин – ложечки режут быстро.
Нарежут ложечек и идут себе к рыбарям.
А стерлядка, что стерлядка? Её дело – в сетях запутаться.
Её дело маленькое. Как и наше с тобой.

ВЕНЗЕЛЯ.

Вензеля имеют вид красивый. Я бы даже сказал – геральдический.
Их обычно оттискивают, соблюдая при этом – осторожную вниманию.
А печати да штампы, вида, как правило неказистого.
Их обычно шлёпают, подышав али поплевав сверху для верности.
Не соблюдая при этом никакого приличия. Лишь бы пришлёпнуть покрепче!
Вот и я говорю: «Кому – абы как. А кому и мерси, мон амур».

ОСТАВИМ ВСЁ, КАК ОНО ЕСТЬ.

Творческая не способность к воображению, может привести ваше воображение
к тому, что способность творчески воображать, может привести вас у.
Это одно из самых загадочных произведений, которые я – когда-либо...
Поэтому не станем торопить события и оставим всё, как оно есть.

ПОДСОЛНУХИ.

Вот посередине города Козельска, один человек сказал фразу.
Он говорил её в кулак,  свёрнутый трубочкой, чтобы всем – кто слышит.
Громко вертясь во все стороны:
«Я – говорил он Мирозданию – добился в жизни».
Чего он в ней добился, человек не пояснял. Оттого что знал –
Мироздание, и без того уже в курсе его достижений.
Человек сажал в огороде подсолнухи, и они у него росли вверх.
Вот чего добился в жизни человек, посредине города Козельска.
Не то, чтобы он гордился собою. Нет.
Просто, хотелось с кем-нибудь поделиться.
Он не был жаден на достижения подобного рода.
Ведь он уже добился главного в жизни.
Они – росли вверх, у него.

СТРЕКОЗА.

Стрекоза егоза, пучеглазые глаза!
Егозила стрекоза крыльями гремя!
А в глазах её – стоял мир цветной!
Ночь пришла к стрекозе гася глаза,
А рассвет прилетел – крыльями гремя!

ПИАНОЛА.

В пыльную по палец пианолу залетел большой жук и принялся жужжать там.
Пока ему это не наскучило. Тогда, он стал ходить своими кривыми лапами
по струнам, издавая внутри неё разнообразные и гулкие звуки.
Это, его напугало.
Тогда он принялся их обкусывать своими ужасными челюстями.
Они рвались там, со страшным грохотом, и тонко при этом звенели,
вызывая в нём ужас и замешательство.
Когда он закончил, то посидел немножко в душной тишине, слушая в щелях ветерок.
Затем, скребясь, выбрался наружу и тяжело полетел на луг слушать кузнечиков.
Там он долго потом всё плакал — рыдая, и сморкался в большой платок.
Пытаясь, обниматься с ними, при помощи ужасных и зазубренных жвал.
Но они только, стрекоча, от него отлетали всё дальше на стебли.

МЕБЕЛЬНЫЕ ЖУЧКИ.

Когда сидите на мебели, надо смотреть, чтобы там не было древесных жучков.
Я как-то сидел на мебели, где их было полно. Они сказали мне:
«Встаньте, пожалуйста. Вы нам всё тут переломаете.
Всю нашу архитектуру».
Я встал и пошёл к реке.

КАЛЕНДУЛА.

Календула дула. Лендула ленду.
Календула – кален, календула – ду.
Календула – Нела, календула – Лу.
Календула – Луна, календула нду.

ТИХО РАЗВЕЯТЬСЯ.

Сам-то я писатель, поэтому писал постоянно и помногу времени находился
безвылазно дома. И весь покрылся уже пылью и паутинками, и ходить сам не мог,
а стоял только и надеялся. Тогда я решил наконец немного развеяться.
И сказал своему брату Даниле :
«Брат – сказал я – Мне хочется уже солёного океана и просторного воздуху.
Отвези ты меня брат развеяться».
Тогда, брат Данила смахнул тряпочкой с меня всю долгую пыль и паутинки,
взял себе на руки и мы поехали. А когда доехали, то поплыли с ним
на Белом Лайнере.

И однажды, когда солнце золотило собой океан и тот был тих и спокоен,
словно память, брат вынес меня на своих руках на палубу Белого Лайнера.
И подойдя к бортам, и открыв на них заграждения, он отвернул с латунной
и, как оказалось, довольно увесистой урны крышку – наклонив её над водою.
И плавно махнув своею рукой развеял мой прах над океаном, который был Тихим.
А потом, вспомнил вдруг, что я-то всегда хотел над «Атлантическим».
Где ураганы вечно метутся, над мысом «Горн».
«Это ничего, брат» – говорю я ему, смешиваясь с волнами и уплывая,
куда-то, в тихую Даль. «Тихий – говорю я ему – Он всё равно достигнет
собой «Атлантического». Потому, на планете – всего один Океан, Брат.
И мы с тобой, наверняка это знаем».

РОССИЯ ВСПРЯНЕТ ОТО СНА.

Александр Сергеевич, имел фамилию Пушкин.
Но тульским пушкарям и оружейникам, никем не приходился.
Он приходился – поэтом в своём Отечестве. Бывало, напишет очередную в стихах
и громогласно читает её в Отечестве. Отечество у него, пришлось обширное.
До самых, до окраин.
С одной окраины – там где Европа жила, шла язва да мор, да война постоянно.
И всё было в копоти. А с другой окраины, оно тихо омывало свои ноги в океане.
В отечестве ещё был верх, где лёд стоял. А в самом низу, цвела шелковица в садах.
И падала ночью на дорогу. Поэтому легко вообразить, где у Отечества нашего голова,
а где его тихие ноги.
Левая рука у него – холодная да бледная, а правая – тёмная вся и липкая от шелковицы.
Поэтому, Александр Сергеевич имел фамилию Пушкин, но оружейникам – не приходился.
Он приходился поэтом в своём веками лежащем навзничь Отечестве.
И громогласно ему в тугие уши декламировал, дирижируя свободной рукой:

«Мороз и солнце – день чудесный!
Ещё ты дремлешь друг прелестный.
Пора красавица, проснись!
Открой, сомкнуты негой взоры,
Навстречу утренней Авроры –
Звездою Севера явись!»

Александра Сергеевича застрелили потом, из пистолета. Жаль.
Что он тульским оружейникам никем не приходился.
Тульская пушка, супротив хранцузскаго пистоля, тут –
даже прицеливаться нет необходимости.

«БОЛДИНО».

Наше – всё, гуляло в высоком цилиндре, расходящимся кверху, по «Невскому»,
опираясь для франтоватости на трость с круглым и ухватистым набалдашником.
Приблизившись ко мне на расстояние, наше – всё выглядело уже, как Пушкин
Александр Сергеевич, собственной персоной. Оно ждало Вдохновения у парапета.
Улыбалось и громко скрежетало там зубами от нетерпения, скребя кончиком трости
по булыжнику. Звук, исходящий от зубов и тросточки поэта, отпугивал нежное Вдохновение,
и оно витало вокруг, не смея приблизиться к столь отталкивающим звукосочетаниям.
Тогда Александр Сергеевич сломал трость об коленку и, две её половинки, булькнув,
скрылись под зеленоватой гладью Невы.

Я приподнял было уже картуз, желая представиться, как:
«Начинающий давно уже литератор», но Вдохновение, опередив меня,
окутало Александра Сергеевича и ласково спросило:
– Тебе чего, родимый?
Я тогда шморкнулся, с двух ноздрей со смущения на брусчатку, и принялся было
обтирать себе палец об штаны, как вдруг! Наше – всё, расцеловало меня в обе
бородатые щеки и, придерживая уже на вытянутых руках за плечи, глядело в глаза.
– В Болдино! Едем сей же час, в «Болдино»! – заявил Александр Сергеевич,
махая проезжающему мимо извозчику. Подтолкнув меня в пыльную спину,
он быстро вскарабкался следом в экипаж и принялся насвистывать там, словно птичка.
Пребывая в прекрасном расположении духа и желая ткнуть извозчика тростью в спину,
звонко крикнув при этом: «Пшёл!» – Александр Сергеевич, не рассчитав свою память, 
и будучи уже без трости, провалился в Невский проспект головой, свалившись затем
на дно брички. Извозчик, обернувшись назад и не наблюдая Александра Сергеевича
в экипаже, заявил громогласно следующее:
– Пшёл вон, свиное рыло! – замахнувшись на меня вожжами.

Я быстро схватил тогда котомочку и побежал петляя вдоль набережной, в сторону
Адмиралтейства. Александр Сергеевич, придя наконец в себя от столь нелепого
конфуза на дне экипажа, выскочил следом за мною и нёсся словно гончая по пятам,
видя мою спину. Возле самого Адмиралтейства, он, одним гигантским прыжком настиг меня
и повалил на булыжник. Мимо нас громко проскакал экипаж, высекая искры из мостовой
и размахивая над головою вожжами. Он всё кричал, и никак не мог остановиться:
– В Болдино то хотели, барин. В Болдино!

Крепко увязав меня вожжами, вдвоём уложили наконец на дно коляски
и придерживали там для верности ногою. Кучер шморкнулся тогда
с двух ноздрей на брусчатку и оттёр рукавом пот со лба.
– Вона оно как – заявил он, глядя на Александра Сергеевича глазами –
Без возжей-то, как теперь в Болдино ехать?
– Верхом поскачем! – ответил Александр, выводя гарцующего скакуна из оглобель,
и поглаживая лайковой перчаткой по вороной морде коня.
Меня переложили – поперёк – на холку жеребца, и Александр Сергеевич, расплатившись –
вскочил на рысака и умчался сыпля искрами – прочь от Адмиралтейства!

Я болтался на ходу головою вниз, видя только его тупоносые ботинки
и полосатые штаны на бретельках с костяными пуговицами.
– А экипаж-то! Экипаж теперь куда, барин? – крикнул вдогонку кучер, пересчитывая
и слюнявя ассигнации.
– Себе оставь, балда! – звонко крикнул в ответ Пушкин, несясь уже по неширокому
земляному тракту, среди бегущих по сторонам тополей, в сторону деревеньки «Болдино».
Он похлопал меня лайковой перчаткою по спине и прокричал:
– Глаза мне твои, сразу понравились! Будешь мне печку топить, и рыбалкой ежели
придётся заниматься! А когда дожди, будешь в углу под иконами смирно сидеть!
Потерпи брат, немного уже осталось! Вон оно – «Болдино».

ЖЁЛУДЬ.

Ах, Александр Сергеевич, дорогой! Осень нынче какая, погоды какие стоят!
Они шелестят под ногой, опадают. Они ждут перелётных птиц, летя им вслед –
багряно разноцветными вздохами. Плача по ним, они накрапывают по себе.
Видя во снах уже – белизну и покрывала. Они ещё текут, остывающими соками
в стволах, они ещё надеются на весенние половодья, теша себя этой увядающей
красотою. Они полны до краёв, Болдинского очарованья.

Они – дубы, и повидали многих на своём веку. Их жалили молнии, в них тяжко
ударял гром, их трепетно обмахивали бабочки. Их крепкие жёлуди устлали траву
и мальчишки таскали повсюду в своих карманах.
Ах, Александр Сергеевич, дорогой! Я хорошо запомнил ваши карманы.
Я помню руки, пахнущие птичьим пером, и загадочный перстень на вашем пальце.
И кровь потом, на ладони, когда вы полезли в карман за платком, прикрыть им
весь мокрый живот. И плеск, возле «Чёрной речки».

И сани, что прыгали, как ваша боль и неслись в кошмаре метели.
И жарко натопленную комнату, где шелест платья и шёпот кружил, словно
снег за окном. И вы попросили кислой морошки, когда было уже темно.
Бледные пальцы безвольно разжались, и я скатился с вашей руки –
звонкое сердце встало.

И полетел на досчатый пол, и стукнув, подпрыгнул там вверх,
к самому потолку, где вас ждали Ангелы. Упав, затем, вниз –
не спеша, закатился в какую-то пыльную щель.
Ах! Александр Сергеевич, дорогой. Отчего, вы разжали тогда ладонь?

ВИЙ.

Забегая наперёд, скажу – Гоголь Николай Васильевич, не был лично знаком
с нечистою силою, которую так подробно и явно описывал в своих произведениях.
Особливо в Вие. Обо всех подобных потусторонних ужасах он был лишь наслышан, 
от встреченных им, в бесконечных своих скитаниях по украинам России, мужиков.
Мужики с украинов России – все изрядно пьющие самогонку были, и рассказывали  
Николай Васильевичу разные небылицы, об своём личном опыте с потусторонними силами.
Те особы примерзкие конечно – все как одна, или же скопом.
Но образ Вия, нигде более в фольклоре мною не замечен.
Русалок, чертей да упырей с кикиморами – хоть пруд пруди! А с глазами, чтоб –
из олова, хоть бы один повстречался. Разве что мужики по утрам, с украин России,
которые, замечательные потом рассказчики. У тех, да – глаза из чистого олова.
И отдушка прёт изо рта, как у нечистой силы.
Но все  они, как один – крещённые православные, и доверять им вполне возможно.
Но чтоб Вий – где веки сами уже не подымаются, а их надобно оглоблей подпирать?
Тут, явный перебор на сторону наблюдается.

Хотя самогонки, они ведь разные бывает встречаются. Возможно вполне,
что бульба ростки уже показала, из которой единожды её прогнали.
Да и цедили потом, сквозь тряпицы, а не на углях с белою золою,
как прадеды им завещали православные. Затрудняюсь сказать,
пока сам не испробую первую прогонку.

Песни зато на украинах – задушевные да щемящие, словно височная боль поутру.
Когда солнце уже показалось, над широкой Украинской степью...

ЛЮТНЯ.

Николай Васильевич Гоголь не любил балалаек.
Как только он видел на своём пути балалайку – тут же, ломал её об скамейку.
Со всей округи приносили ему мужики балалайки и бились меж собою об заклад –
какую, он быстрее поломает. Тогда, по бокам от Николая Васильевича, ставили
две скамейки, и давали ему в каждую руку по балалайке. Старший среди мужиков
выходил вперёд и, основательно перекрестившись, махал платочком.
И Николай Васильевич сразу, принимался за дело.

По избе шёл треск и стояли удары, и жалостливо выли балалайки.
– Вот сами теперь посудите – говорил мужикам, изрядно уже разгорячённый
Николай Васильевич, держа в руках поломанные инструменты –
На подобной дряни, разве возможно красиво играть? Звуки, издаваемые
подобным инструментом – нестерпимо ужасны при исполнении! –
и для убедительности, напоследок, ударял ими по скамейке, когда те –
кусками свисали болтаясь на струнах внизу.

Кинув их затем в печку, Николай Васильевич направлялся во двор, сопровождаемый
толпою мужиков. Где отфыркиваясь, обмывал потную шею и спину из ведра, которое
лил ему старший. Затем, ему подавали рушник для обтирания, и мужики принимались
выяснять, стенка на стенку – чья балалайка сдюжила да крепче показалась.

А Николай Васильевич, сидя в тенёчке под грушей, покусывал подорванную травинку
и наблюдая за вечеряющей рекой меж холмов.
«Вот Лютня, хороший инструмент – тихонько думал он – Настолько тонок и изящен,
что под пальцами лопается, когда неосторожно её взять».
Он любил пение Лютни. Этот лунный и Венецианский инструмент.
Да как-то, поиграть всё – не доводилось.

СТЕПЬ ЗВЕНЕЛА ЦИКАДАМИ.

Душная степь вовсю уже звенела цикадами, когда Николай Васильевич
подъезжал на закате к хутору, близ Диканьки.
"Хорошо бы помыться с дороги" – думал он, высунув длинный свой нос сквозь
поднятый воротник пыльного дорожного плаща, пока бричку расхаживало по ухабам,
и она, фыркая, не встала наконец возле хаты. Тогда Николай Васильевич
опустил воротник плаща и спрыгнул на твёрдую землю.
"Она ещё идёт подо мной" – пробормотал он, озираясь по сторонам.
По двору бегали куры и степенно переваливался серый гусак.

Всё это вместе взятое, сразу же насторожило мнительного Гоголя.
Николай Васильевич перекрестился и пройдя по двору зашёл в хату,
где застал поминки и несколько там человек. Все обернулись
из-за стола на вошедшего, и принялись тогда жалобно плакать.

Николай Васильевич, со словами: «Свят, свят, свят» – принялся, шибко крестясь,
пятиться к дверям. Покуда не упёрся спиной во что-то покрытое густой шерстию.
Открыв свой рот и медленно оборачиваясь – Гоголь обнаружил там мужика –
с окладистой бородой и лопатою в руках, облепленной – изрядно подсыхающей глиною.
Мужик, толкнув его окатистым пузом, широко перекрестился на образа в углу
и зашагал с лопатою к столу, чтобы пить там самогонку.
Все прекратили плакать и потеряли к Николаю Васильевичу всяческий интерес.

Опрометью выскочив из жаркой избы, Гоголь стремглав подбежал
к старенькой бричке, с лёту запрыгнул в свой экипаж и – резво понесся на нём,
покидая деревенские улочки, пока украинская степь не поглотила совершенно,
его белеющий в темноте нос...

СВОБОДА ПРШЛА.

– Свобода пришла, смекаешь?
– А что значит «смекаешь»?
– А ты часом, братец – русский?
– Почти. По прабабке ветка.
– Ветка. Ветвь – так, больше по-русски. А, по прадеду?
– Арап.
– Арап. Не мавр а арап. Молодец! Вишь, наша ветка как проросла.
Самого-то, как звать?
– Саша я, Пушкин. Стишки пишу.
– А я, брат – Державин, слыхал небось?
Пушкин, живенький такой! Ишь ты, стишки он пишет. Ну пиши, пиши.
Свобода пришла, смекаешь?

ПИЛЕВИН.

Пилевин шёл по лесной тропинке и повстречал там Серафима,
с котомочкой камушков за спиной. Преподобный старец упал лицом вниз
и улыбался – от Великого Молчания. И Пилевин подошёл к нему
пыльными ботинками дорог, и сказал:
– Благослови меня, Божий человек – тогда Серафим ответил ему:
– Ложись рядом со мной и улыбайся.
Пилевин лёг перед ним – лицом к Лику, и принялся широко улыбаться.
А Преподобный, взглянул ему прямо в глаза и сказал:
– Благословляю тебя на написание всего, что откроется твоим глазам –
перекрестил и, поднявшись во весь Святой рост, удалился.
С котомочкой, полной камней.

После этого случая, Пилевин стал носить тёмные очки и перестал улыбаться
в камеру папарацци. Он интервью не даёт, только всё своё время пишет,
сидя за столом на кухне. Всё пишет и пишет.
Пишет всё, что открывается его глазам – скрытым, за тёмными стёклами.

ГАЛИЛЕЙ.

– И всё-таки, она вертится! – заявил Галлилео Галилей на суде инквизиции,
когда он имел в виду нашу Землю. Сказал он это, в самом конце уже, когда
его решили не сжигать на костре. После того, когда он сказал инквизиции,
что Земля, мол – не вертится совершенно. А стоит как вкопанная.
Начнём теперь сначала!

В самом начале начала, Галилей вдруг сказал, что Земля вертится.
Затем, под пытками уже, он утверждал, что она прекратила своё вращение.
А на суде, перед самым костром, он громогласно заявил, что Земля
и не вертелась никогда до этого. Даже, и не собиралась.
«Вертится – говорил он – Один небосвод вокруг, потому что запустили.
И остановить этот процесс, не представляется теперь никакой возможности.
Нет – говорит – Сейчас у нас таких технологий».
Зря конечно, он это сказал. Но суд инквизиции всё равно ничего не понял,
что Галилей ему сказал. Он спросил:
– Так вертится, или не вертится? – а Галилей им ответил:
– Не вертится и всё тут. Крышка!
Тогда инквизиция потушила в ведре факела и не стали жечь его на площадях.
Горожане, оказались таким очень не довольны. Плюнули и пошли толпой по домам,
растащив поленницу, чтобы дома ею отапливать.

И вдруг! Этот самый Галилей, тихо так, заявляет: «А всё-таки, она вертится».
Инквизиция уже ничего не соображала из того, что Галилей ей говорил.
От всего этого – вертится, не вертится, у неё в головах кружение случилось!
Да и дрова растащили по домам. Как их теперь в костёр вернуть?
Если, в виде золы – перемажешься весь, и только. А инквизиция –
должна быть чистая вся. И она пошла пошатываясь обедать от трудной работы,
по вращающейся под ногами земле. «И всё-таки, она не вертится» –
думала инквизиция, перебирая постоянно ногами, чтоб – не свалиться.

А старик Галилей, лежал себе на холме и глядел в облака, которые неспешно плыли
над его головою. Но он-то прекрасно себе понимал, что они плывут не совсем потому,
что старается ветер. А ещё и потому, что – всё-таки, она вертится!





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 26
© 12.11.2017 Филипп Федосеев

Метки: миниатюра, рассказ, юмор, ирония, притча,
Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1