Тайна гибели М. Ю. Лермонтова Ч. 1


Тайна гибели М. Ю. Лермонтова Ч. 1
Тайна гибели М.Ю.Лермонтова и "Явление героя"

1. Данный очерк является продолжением предыдущего, т.е. «Тайны гибели А.С.Пушкина» и без его прочтения вряд ли может быть понят. Просто не представляю возможным продолжать этот очерк под прежним названием, так как дальше речь идет о М.Ю.Лермонтове.

Раз это продолжение, то я предполагаю, что Вы читали первую часть очерка про А.С.Пушкина. Тем не менее, повторно сообщаю, что мой метод основан на раскрытии голограммы, которая скрыта в романе «Мастер и Маргарита». Раскрывается она благодаря многочисленным ссылкам на самые разные классические произведения, сказки, фильмы, стихи, песни, но в первую очередь, Библию. Попадая в произведения, на которые ссылается роман, Вы находите ключи, образы и сюжеты, которые расшифровывают сам роман и взаимодействуют между собой. Получается некоторый узор (голограмма) из тысяч совпадений, который позволяет видеть прошлое и будущее. В зависимости от того, что Вы подставите в это голограмму (все относительно).
Все это без лишней мистики, абракадабры, нащупывания впотьмах и т.д. Просто открывайте книги, фильмы и следуйте за мной.

2. Согласен, звучит дико. Тем не менее, я не голословен. Я уже показал абсолютно ПРЯМЫЕ ССЫЛКИ в романе на «Гамлета» Шекспира и на рассказ А.С.Пушкина «Выстрел», которые спрятаны в главе 24 романа «Мастер и Маргарита» «Извлечение мастера». Если Вы их читали, то уже должны иметь представление, как роман «Мастер и Маргарита» поглощает произведения, известные всему миру. Этих произведений – тысячи.

Теперь, раз уж эта серия очерков посвящена тайне его гибели, предлагаю перейти к поэту М.Ю.Лермонтову. Я пойду по тому же самому алгоритму, как и с А.С.Пушкиным. Но в этот раз, буду абсолютно беспощаден и покажу не несколько страниц или один рассказ, а сотни совпадений между романом «Мастер и Маргарита» и одним произведением Лермонтова.

Очевидно, что я не говорю о концептуальных совпадениях из урока русской литературы. И не о совпадениях отдельных слов. Я говорю о мистических совпадениях И смысла И слов и целых словосочетаний, И даже целых словесных конструкций.

Перейду к делу. Мне нужно произведение о современном Фаусте. В нем обязательно должна присутствовать ЛЫСАЯ ГОРА, иначе никак. Также там должен быть хромой джентльмен. Современный Фауст обязательно должен погубить свою возлюбленную или получить от нее записку, что она уходит от него навсегда. Эта возлюбленная никогда не должна его забыть, хотя и понимает, что его душа опустошена.
Он обязательно должен написать книгу о своей жизни и отправить ее коту под хвост. Подобно Левию Матвею, он должен бежать, как последний раз в жизни, а потом упасть и долго рыдать. Поучаствовать в дуэли. Побывать на балу. Испытать поцелуй Геллы, пропахшей мертвой влагой. Быть заманен, подобно Иуде, в западню. Посмотреть на афиши некого фокусника и мага. Он обязательно должен предсказать гибель какому-нибудь Берлиозу, который тут же погибнет. Хотя Берлиоз категорически не был с этим согласен. В романе также должна присутствовать песенка про рыбака на лодочке. Было бы неплохо, если бы роман имел несколько совпадений с Гамлетом и Портретом Дориана Грея.

В этом романе обязательно должны использоваться ДЕСЯТКИ ЦИТАТ (ОКОЛО СОТНИ) из романа «Мастера и Маргарита». Вы, конечно же, спросите, каким образом, цитаты из романа М.А.Булгакова оказались у М.Ю.Лермонтова, но на этот вопрос я Вам не отвечу. Просто Вы мне не поверите. Хотя ответ есть, и он очень простой.
Итак, речь идет о повести «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ». Кстати, можете считать простым совпадением, что глава 13 романа «МиМ», где мастер впервые появляется перед нами, называется «ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ».

Всего же я насчитал более 100 совпадений, которые расшифровывают целый ряд секретов романа «Мастер и Маргарита». В том числе ГЛОБАЛЬНЫХ секретов. Есть и такие, что я не включил их в очерк, так как считаю, что всем знать их пока рано. Хотите, верьте, или просто прочитайте и проверьте их все. Все 105 пунктов. В этот раз я не поленился и выписал все, что нашел. Поверьте, такой же фокус может быть проделан с целым рядом других произведений. Но пока ограничусь «Героем нашего времени».

3. ПРИМЕНЯЕМЫЕ СОКРАЩЕНИЯ. ГНВ – означает «Герой нашего времени». МИМ – означает «Мастер и Маргарита». Вначале следует цитата из ГНВ. Все цитаты следуют в соответтствии с порядком изложения в ГНВ. Затем следуют цитаты из МИМ. Так как я не пишу диссертацию, я не указываю точные места в каждом произведении.
Читайте, сравнивайте, думайте. Я специально потратил некоторое время, чтобы дать Вам эту возможность.

Если Вы поймаете мою «волну» и дочитаете до конца, Вы можете раскрыть несколько весьма серьезных тайн романа «Мастер и Маргарита». И предупреждаю еще раз, если Вы не прочитали предыдущие очерки про Пушкина, Вы можете испытать трудности с пониманием далее следующей информации. Также предупреждаю, что некоторые вещи могут Вас шокировать. Но скажите спасибо, что я пока не выставил такой же анализ с произведением из современного времени (а он также имеется).

4. СОВПАДЕНИЯ МЕЖДУ РОМАНОМ «МАСТЕР И МАРГАРИТА» М.А.БУЛГАКОВА И «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» М.Ю.ЛЕРМОНТОВА
1) ГНВ: Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж бог знает!

МИМ: «— Ну что же, — задумчиво отозвался тот, — они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их... — и громко приказал: — Наденьте голову».

2. ГНВ: «Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не один Печорин любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты на нее смотрели другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и узнал моего старого знакомца Казбича».

МИМ: «Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза — собачьи и волчьи».

ГНВ: «В этот вечер Казбич был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил, что у него под бешметом надета кольчуга. «Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, — уж он, верно, что-нибудь замышляет».

3. «— Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь; а не видать тебе ее как своего затылка! Ну, скажи, что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?.. — Все, что он захочет, — отвечал Азамат. — В таком случае я тебе ее достану, только с условием... Поклянись, что ты его исполнишь... — Клянусь... Клянись и ты! — Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагез будет тебе калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден. Азамат молчал».

«— Боги, боги, — говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, — какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, — тут лицо из надменного превращается в умоляющее, — ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?
— Ну, конечно не было, — отвечает хриплым голосом спутник, — тебе это померещилось.
— И ты можешь поклясться в этом? — заискивающе просит человек в плаще.
— Клянусь, — отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.
— Больше мне ничего не нужно! — сорванным голосом вскрикивает человек в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет спокойный и величественный гигантский остроухий пес».

4. ГНВ «Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок... Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он так пролежал до поздней ночи и целую ночь?».

МИМ: «Через несколько минут он (Левий Матвей) вновь был на Яффской дороге. Но процессии уже не было видно. Он побежал. По временам ему приходилось валиться прямо в пыль и лежать неподвижно, чтобы отдышаться. И так он лежал, поражая проезжающих на мулах и шедших пешком в Ершалаим людей. Он лежал, слушая, как колотится его сердце не только в груди, но и в голове и в ушах. Отдышавшись немного, он вскакивал и продолжал бежать, но все медленнее и медленнее. Когда он наконец увидал пылящую вдали длинную процессию, она была уже у подножия холма.
— О, бог... — простонал Левий, понимая, что он опаздывает. И он опоздал.
Когда истек четвертый час казни, мучения Левия достигли наивысшей степени, и он впал в ярость. Поднявшись с камня, он швырнул на землю бесполезно, как он теперь думал, украденный нож, раздавил флягу ногою, лишив себя воды, сбросил с головы кефи, вцепился в свои жидкие волосы и стал проклинать себя».

МИМ: «Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.
— ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал Иешуа, — наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать...».

5. ГНВ: «— Господин прапорщик, вы сделали проступок, за который я могу отвечать... — И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам. — Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу! — Митька, шпагу!.. Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал: — Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо. — Что нехорошо? — Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, — сказал я ему. — Да когда она мне нравится?.. Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо будет отдать. — Вовсе не надо! — Да он узнает, что она здесь? — А как он узнает?».

МИМ: «— И слушать не стану, — зашипел в самое ухо его Коровьев, — у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Никанор Иванович, а это неудобно. Вы трудились...
— Строго преследуется, — тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся.
— А где же свидетели? — шепнул в другое ухо Коровьев, — я вас спрашиваю, где они? Что вы?».

6. ГНВ: «Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она его целовала; она слабо защищалась и только повторяла: «Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада». Он стал настаивать; она задрожала, заплакала. — Я твоя пленница, — говорила она, — твоя раба; конечно ты можешь меня принудить, — и опять слезы. Григорий Александрович УДАРИЛ СЕБЯ В ЛОБ КУЛАКОМ и выскочил в другую комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед. — Что, батюшка? — сказал я ему. — Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она будет моя...».

МИМ: «Крики и ревущий хохот донеслись и из другого места — именно от левого подъезда, и, повернув туда голову, Григорий Данилович увидал вторую даму, в розовом белье. Та прыгнула с мостовой на тротуар, стремясь скрыться в подъезде, но вытекавшая публика преграждала ей путь, и бедная жертва своего легкомыслия и страсти к нарядам, обманутая фирмой проклятого Фагота, мечтала только об одном — провалиться сквозь землю. Милиционер устремлялся к несчастной, буравя воздух свистом, а за милиционером поспешали какие-то развеселые молодые люди в кепках. Они-то и испускали этот самый хохот и улюлюканье.
Усатый худой лихач подлетел к первой раздетой и с размаху осадил костлявую разбитую лошадь. Лицо усача радостно ухмылялось.
Римский СТУКНУЛ СЕБЯ КУЛАКОМ ПО ГОЛОВЕ, плюнул и отскочил от окна».

7. ГНВ: «На другой день он тотчас же отправил нарочного в Кизляр за разными покупками; ПРИВЕЗЕНО БЫЛО МНОЖЕСТВО РАЗНЫХ ПЕРСИДСКИХ МАТЕРИЙ, всех не перечесть. — Как вы думаете, Максим Максимыч! — сказал он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против такой батареи? — Вы черкешенок не знаете, — отвечал я, — это совсем не то, что грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш».

МИМ: «Кот возвел глаза к небу и шумно вздохнул, но ничего не сказал, очевидно, помня накрученное на балу ухо.
— Ввиду того, — заговорил Воланд, усмехнувшись, — что возможность получения вами взятки от этой дуры Фриды совершенно, конечно, исключена — ведь это было бы несовместимо с вашим королевским достоинством, — я уж не знаю, что и делать. Остается, пожалуй, одно — ОБЗАВЕСТИСЬ ТРЯПКАМИ И ЗАТКНУТЬ ИМИ ВСЕ ЩЕЛИ МОЕЙ СПАЛЬНИ!
— Вы о чем говорите, мессир? — изумилась Маргарита, выслушав эти действительно непонятные слова.
— Совершенно с вами согласен, мессир, — вмешался в разговор кот, — ИМЕННО ТРЯПКАМИ, — и в раздражении кот стукнул лапой по столу.
— Я О МИЛОСЕРДИИ говорю, — объяснил свои слова Воланд, не спуская с Маргариты огненного глаза. — ИНОГДА совершенно неожиданно и коварно ОНО ПРОНИКАЕТ В САМЫЕ УЗЕНЬКИЕ ЩЕЛКИ. Вот Я И ГОВОРЮ О ТРЯПКАХ».

ГНВ. «А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали только вполовину; она стала ласковее, доверчивее — да и только; так что он решился на последнее средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски, вооружился и вошел к ней. «Бэла! — сказал он, — ты знаешь, как я тебя люблю. Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имею; если хочешь, вернись к отцу, — ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя; ПРОЩАЙ, Я ЕДУ — КУДА? почему я знаю? Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня». — Он отвернулся и протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки, молчала. Только СТОЯ ЗА ДВЕРЬЮ, Я МОГ В ЩЕЛЬ РАССМОТРЕТЬ ЕЕ ЛИЦО: и мне стало ЖАЛЬ — такая смертельная бледность покрыла это милое личико! Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; ОН ДРОЖАЛ — и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, бог его знает! Только едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите ли? я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так — глупость!».

МИМ: «Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися волосами, ДРОЖАЩАЯ. Я мог произнести только слово:
— Ты... ты? — и голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь, а она повалилась на диван и ЗАПЛАКАЛА НЕУДЕРЖИМО И СУДОРОЖНО.
— Вот как приходится платить за ложь, — говорила она, — и больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не сделал мне никогда никакого зла. Его вызвали внезапно, у них на заводе пожар. Но он вернется скоро. Я объяснюсь с ним завтра утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе. Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?
— Бедная моя, бедная, — сказал я ей, — я не допущу, чтобы ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибала вместе со мной.
— Только эта причина? — спросила она и приблизила свои глаза к моим.
— Только эта.
Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и сказала:
— Я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя».

8) ГНВ «Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась ГНЕЗДОМ ЛАСТОЧКИ; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа».

МИМ: «В это время в колоннаду стремительно влетела ЛАСТОЧКА, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там ГНЕЗДО».

9) ГНВ: «— Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы... А нынче мне уж кажется, что он меня не любит. — Права, милая, ты хуже ничего не могла придумать! — Она ЗАПЛАКАЛА, потом с гордостью подняла голову, ОТЕРЛА СЛЕЗЫ и продолжала: — Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, ТО Я САМА УЙДУ: я не раба его — я княжеская дочь!..».

МИМ: «— Я ничего и не боюсь, Марго, — вдруг ответил ей мастер и поднял голову и показался ей таким, каким был, когда сочинял то, чего никогда не видел, но о чем наверно знал, что оно было. — И не боюсь потому, что я все уже испытал. Меня слишком пугали и ничем более напугать не могут. Но мне жалко тебя, Марго, вот в чем фокус, вот почему я твержу об одном и том же. Опомнись! Зачем тебе ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к себе! Жалею тебя, потому это и говорю.
— Ах, ты, ты, — качая растрепанной головой, шептала Маргарита, — ах, ты, маловерный, несчастный человек. Я из-за тебя всю ночь вчера тряслась нагая, я потеряла свою природу и заменила ее новой, несколько месяцев я сидела в темной каморке и думала только про одно — про грозу над Ершалаимом, я ВЫПЛАКАЛА ВСЕ ГЛАЗА, а теперь, когда обрушилось счастье, ты меня гонишь? Ну что ж, Я УЙДУ, Я УЙДУ, НО ЗНАЙ, ЧТО ТЫ ЖЕСТОКИЙ ЧЕЛОВЕК! Они опустошили тебе душу!»

10) ГНВ «Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие... Даже я уж на него рассердился».

МИМ: «Маргарита сразу узнала его, простонала, всплеснула руками и подбежала к нему. Она целовала его в лоб, в губы, прижималась к колючей щеке, и долго сдерживаемые слезы теперь бежали ручьями по ее лицу. Она произносила только одно слово, бессмысленно повторяя его:
— Ты... ты, ты...».

11) ГНВ «Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: ВО МНЕ ДУША ИСПОРЧЕНА СВЕТОМ», воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и ЖИЗНЬ МОЯ СТАНОВИТСЯ ПУСТЕЕ ДЕНЬ ОТО ДНЯ дня; мне осталось одно средство: ПУТЕШЕСТВОВАТЬ. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге!»

МИМ: «— Мне ничего не трудно сделать, — ответил Воланд, — и тебе это хорошо известно. — Он помолчал и добавил: — А что же вы не берете его к себе, В СВЕТ?
— Он НЕ ЗАСЛУЖИЛ СВЕТА, он заслужил покой, — печальным голосом проговорил Левий».

МИМ (Слова мастера): «И вот четвертый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, ХОТЕЛ ОБЪЕХАТЬ ВЕСЬ ЗЕМНОЙ ШАР. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо».

12. ГНВ: «Бедняжка, она лежала неподвижно, и КРОВЬ ЛИЛАСЬ ИЗ РАНЫ РУЧЬЯМИ... Такой злодей; ХОТЬ БЫ В СЕРДЦЕ УДАРИЛ — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то В СПИНУ... самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали ЧАДРУ и перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы — ничто не могло привести ее в себя».

МИМ: «Человек спереди мгновенно выхватил из рук Иуды кошель. И в тот же миг за спиной у Иуды взлетел нож, как молния, и УДАРИЛ ВЛЮБЛЕННОГО ПОД ЛОПАТКУ. Иуду швырнуло вперед, и руки со скрюченными пальцами он выбросил в воздух. Передний человек поймал Иуду на свой нож и по рукоять ВСАДИЛ ЕГО В СЕРДЦЕ Иуды».
МИМ: «— Благоволите обратить внимание на мешок, прокуратор, — ответил Афраний, — я вам ручаюсь за то, что КРОВЬ ИУДЫ ХЛЫНУЛА ВОЛНОЙ. Мне приходилось видеть убитых, прокуратор, на своем веку!

13. ГНВ: «Мне пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец отвечала, что она умрет в той вере, в какой родилась. Так прошел целый день. Как ОНА ПЕРЕМЕНИЛАСЬ В ЭТОТ ДЕНЬ! БЛЕДНЫЕ щеки впали, глаза сделались большие, губы горели. Она чувствовала внутренний жар, как будто в груди у ней лежала раскаленное железо».

МИМ: «Моя возлюбленная ОЧЕНЬ ИЗМЕНИЛАСЬ (про спрута я ей, конечно, не говорил. Но она видела, что со мной творится что-то неладное), похудела и ПОБЛЕДНЕЛА, перестала смеяться и все просила меня простить ее за то, что она советовала мне, чтобы я напечатал отрывок».

14. ГНВ: «После полудня она начала ТОМИТЬСЯ ЖАЖДОЙ. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая ЖАЖДА — ПРИЗНАК ПРИБЛИЖЕНИЯ КОНЦА, и сказал это Печорину. «ВОДЫ, ВОДЫ!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели».

МИМ: «Вечером Матвею идти в Ершалаим не пришлось. Какая-то неожиданная и ужасная хворь поразила его. Его затрясло, тело его наполнилось огнем, он стал стучать зубами и поминутно ПРОСИТЬ ПИТЬ. Никуда идти он не мог. Он повалился на попону в сарае огородника и провалялся на ней до рассвета пятницы, когда болезнь так же неожиданно отпустила Левия, как и напала на него. Хоть он был еще слаб и ноги его дрожали, он, томимый КАКИМ-ТО ПРЕДЧУВСТВИЕМ БЕДЫ, распростился с хозяином и отправился в Ершалаим. Там он узнал, что ПРЕДЧУВСТВИЕ ЕГО НЕ ОБМАНУЛО. Беда случилась».

15. ГНВ: «Он сделался бледен как полотно, схватил СТАКАН, НАЛИЛ И ПОДАЛ ЕЙ. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую... Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец... ну да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?».

МИМ: — Ну что, вас очень измучили? — спросил Воланд.
— О нет, мессир, — ответила Маргарита, но чуть слышно.
— Ноблесс оближ, — заметил кот и НАЛИЛ Маргарите какой-то ПРОЗРАЧНОЙ ЖИДКОСТИ В ЛАФИТНЫЙ СТАКАН.
— Это водка? — слабо спросила Маргарита.
Кот подпрыгнул на стуле от обиды.
— Помилуйте, королева, — прохрипел он, — разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!
....
Маргарита покорно выпила, думая, что тут же ей и будет конец от спирта. Но ничего плохого не произошло».

16) ГНВ: «Наконец он сел на землю, в тени, и НАЧАЛ ЧТО-ТО ЧЕРТИТЬ ПАЛОЧКОЙ НА ПЕСКЕ. Я, знаете, больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и засмеялся... У меня мороз пробежал по коже от этого смеха... Я пошел заказывать гроб».

МИМ: «— Нету никакого дьявола! — растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, — вот наказание! Перестаньте вы психовать.
Тут безумный РАСХОХОТАЛСЯ ТАК, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей».

МИМ: «Тот человек в капюшоне поместился недалеко от столбов на трехногом табурете и сидел в благодушной неподвижности, изредка, впрочем, от СКУКИ ПРУТИКОМ РАСКОВЫРИВАЯ ПЕСОК».

17) ГНВ «— Ах, точно! — быстро отвечал он, — мне вчера говорили: но где же он? — Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи... Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его; колени его дрожали... он хотел кинуться на шею Печорину, но тот ДОВОЛЬНО ХОЛОДНО, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками: он еще не мог говорить. — Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? — сказал Печорин. — А... ты?.. а вы? — пробормотал со слезами на глазах старик... — сколько лет... сколько дней... да куда это?»..

МИМ: «Но часа четыре тому назад, при начале казни, этот человек вел себя совершенно не так и очень мог быть замечен, отчего, вероятно, он и переменил теперь свое поведение и уединился.
Тогда, лишь только процессия вошла на самый верх за цепь, он и появился впервые и притом как человек явно опоздавший. Он тяжело дышал и не шел, а бежал на холм, толкался и, увидев, что перед ним, как и перед всеми другими, сомкнулась цепь, сделал наивную попытку, притворившись, что не понимает раздраженных окриков, прорваться между солдатами к самому месту казни, где уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжелый удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскрикнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он окинул мутным и совершенно равнодушным ко всему взором, как человек, не чувствительный к физической боли».

18) ГНВ: «Старик нахмурил брови... он был печален и сердит, хотя старался скрыть это. — Забыть! — проворчал он, — Я-ТО НЕ ЗАБЫЛ НИЧЕГО... Ну, да бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться... — Ну полно, полно! — сказал Печорин, обняв его дружески, — неужели я не тот же?.. Что делать?.. ВСЯКОМУ СВОЯ ДОРОГА... Удастся ли еще встретиться, — бог знает!.. — Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи».

МИМ: «— Но ты ни слова... ни слова из него не забудешь? — спрашивала Маргарита, прижимаясь к любовнику и вытирая кровь на его рассеченном виске.
— Не беспокойся! Я ТЕПЕРЬ НИЧЕГО И НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ, — ответил тот.
— Тогда огонь! — вскричал Азазелло, — огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем.
— Огонь! — страшно прокричала Маргарита. Оконце в подвале хлопнуло, ветром сбило штору в сторону. В небе прогремело весело и кратко. Азазелло сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджег скатерть на столе. Потом поджег пачку старых газет на диване, А ЗА НЕЙ РУКОПИСЬ и занавеску на окне. Мастер, уже опьяненный будущей скачкой, ВЫБРОСИЛ С ПОЛКИ КАКУЮ-ТО КНИГУ НА СТОЛ, вспушил ее листы в горящей скатерти, и книга вспыхнула веселым огнем.
— Гори, гори, прежняя жизнь!
— Гори, страдание! — кричала Маргарита.
Комната уже колыхалась в багровых столбах, и вместе с дымом выбежали из двери трое, поднялись по каменной лестнице вверх и оказались во дворике. Первое, что они увидели там, это сидящую на земле кухарку застройщика, возле нее валялся рассыпавшийся картофель и несколько пучков луку. СОСТОЯНИЕ КУХАРКИ БЫЛО ПОНЯТНО. ТРОЕ ЧЕРНЫХ КОНЕЙ ХРАПЕЛИ У САРАЯ, вздрагивали, взрывали фонтанами землю. Маргарита вскочила первая, за нею Азазелло, последним мастер».

ГНВ: «Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне, — ну что вы об этом думаете?.. ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-богу, смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться... А, право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя иначе!.. Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!.. — Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, пошел ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматривает колеса, тогда как глаза его поминутно наполнялись слезами. — Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — А ЧТО ЭТО ЗА БУМАГИ ВАМ ОСТАВИЛ ПЕЧОРИН? — А бог его знает! КАКИЕ-ТО ЗАПИСКИ... — Что вы из них сделаете? — Что? а велю наделать патронов».

19) ГНВ «— Отдайте их лучше мне. Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в ЧЕМОДАНЕ; вот он вынул одну ТЕТРАДКУ и бросил ее с презрением на землю; ПОТОМ ДРУГАЯ, ТРЕТЬЯ и десятая имели ту же участь: в его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко... — ВОТ ОНИ ВСЕ, — сказал он, — поздравляю вас с находкою... — И я могу делать с ними все, что хочу? — ХОТЬ В ГАЗЕТАХ ПЕЧАТАЙЕТ. Какое мне дело?.. Что, я разве друг его какой?.. ИЛИ РОДСТВЕННИК? Правда, мы жили долго под одной кровлей... А мало ли с кем я не жил?..».

МИМ: «— Простите, не поверю, — ответил Воланд, — этого быть не может. Рукописи не горят. — Он повернулся к Бегемоту и сказал: — Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.
Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду. Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слез:
— Вот она, рукопись! Вот она!
Она кинулась к Воланду и восхищенно добавила:
— Всесилен, всесилен!».

МИМ: Через час в подвале маленького домика в одном из Арбатских переулков, в первой комнате, где было все так же, как было до страшной осенней ночи прошлого года, за столом, накрытым бархатной скатертью, под лампой с абажуром, возле которой стояла вазочка с ландышами, сидела Маргарита и тихо плакала от пережитого потрясения и счастья. Тетрадь, исковерканная огнем, лежала перед нею, а рядом возвышалась СТОПКА НЕТРОНУТЫХ ТЕТРАДЕЙ. Домик молчал. В соседней маленькой комнате на диване, укрытый больничным халатом, лежал в глубоком сне мастер. Его ровное дыхание было беззвучно.
Наплакавшись, Маргарита взялась за нетронутые тетради и нашла то место, что перечитывала перед свиданием с Азазелло под кремлевской стеной».

МИМ: «Теперь Иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то на лампочку под абажуром, льющую с потолка смягченный свет, то на луну, выходящую из-за черного бора, и беседовал сам с собою.
— Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что Берлиоз попал под трамвай? — рассуждал поэт. — В конечном счете, ну его в болото! Кто я, в самом деле, КУМ ЕМУ ИЛИ СВАТ?»
ГНВ: «Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же он был награжден!»

20) ГНВ: «— Очень жаль, — сказал я ему, — очень жаль, Максим Максимыч, что нам до срока надо расстаться. — Где нам, необразованным старикам, за вами гоняться!.. Вы молодежь светская, гордая: еще пока здесь, под черкесскими пулями, так вы туда-сюда... а после встретишься, так стыдитесь и руку протянуть нашему брату. — Я не заслужил этих упреков, Максим Максимыч. — Да я, знаете, так, к слову говорю: а впрочем, желаю вам всякого счастия и веселой дороги.

Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности или от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться ему на шею! Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими... Но чем их заменить в лета Максима Максимыча? ПОНЕВОЛЕ СЕРДЦЕ ОЧЕРСТВЕЕТ И ДУША ЗАКРОЕТСЯ...».

МИМ: «— Ах, ты, ты, — качая растрепанной головой, шептала Маргарита, — ах, ты, МАЛОВЕРНЫЙ, НЕСЧАСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Я из-за тебя всю ночь вчера тряслась нагая, я потеряла свою природу и заменила ее новой, несколько месяцев я сидела в темной каморке и думала только про одно — про грозу над Ершалаимом, я выплакала все глаза, а теперь, когда обрушилось счастье, ты меня гонишь? Ну что ж, я уйду, я уйду, но знай, что ТЫ ЖЕСТОКИЙ ЧЕЛОВЕК! ОНИ ОПУСТОШИЛИ ТЕБЕ ДУШУ!».

21. ГНВ: «Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям. Итак, ОДНО ЖЕЛАНИЕ ПОЛЬЗЫ ЗАСТАВИЛО МЕНЯ НАПЕЧАТАТЬ ОТРЫВКИ ИЗ ЖУРНАЛА, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем».

МИМ: — «Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, — бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный лист, и Иван догадался из дальнейших путаных фраз, что какой-то ДРУГОЙ РЕДАКТОР НАПЕЧАТАЛ БОЛЬШОЙ ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА того, кто называл себя мастером».

22. «Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребывания Печорина на Кавказе; в моих руках ОСТАЛАСЬ ЕЩЕ ТОЛСТАЯ ТЕТРАДЬ, ГДЕ ОН РАССКАЗЫВАЕТ ВСЮ ЖИЗНЬ СВОЮ. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам».
«Она дожидалась этих обещанных уже последних слов о пятом прокураторе Иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей нравились, и говорила, что В ЭТОМ РОМАНЕ ЕЕ ЖИЗНЬ.
Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безвестной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И, наконец, НАСТАЛ ЧАС, КОГДА ПРИШЛОСЬ ПОКИНУТЬ ТАЙНЫЙ ПРИЮТ И ВЫЙТИ В ЖИЗНЬ».

23) ГНВ: «Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн ЧЕРНАЯ ТОЧКА; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; НО ОНА, КАК УТКА, НЫРЯЛА И ПОТОМ, БЫСТРО ВЗМАХНУВ ВЕСЛАМИ, БУДТО КРЫЛЬЯМИ, ВЫСКАКИВАЛА ИЗ ПРОПАСТИ среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и РАЗЛЕТИТСЯ ВДРЕБЕЗГИ; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима».

МИМ: «Она (ТУЧА) уже навалилась своим брюхом на Лысый Череп, где палачи поспешно кололи казнимых, она навалилась на храм в Ершалаиме, сползла дымными потоками с холма его и залила Нижний Город. Она вливалась в окошки и гнала с кривых улиц людей в дома. Она не спешила отдавать свою влагу и отдавала только свет. Лишь только дымное черное варево распарывал огонь, ИЗ КРОМЕШНОЙ ТЬМЫ ВЗЛЕТАЛА ВВЕРХ ВЕЛИКАЯ ГЛЫБА ХРАМА со сверкающим чешуйчатым покрытием. Но он угасал во мгновение, и ХРАМ ПОГРУЖАЛСЯ В ТЕМНУЮ БЕЗДНУ. Несколько раз ОН ВЫСКАКИВАЛ ИЗ НЕЕ И ОПЯТЬ ПРОВАЛИВАЛСЯ, и каждый раз этот провал сопровождался грохотом катастрофы».

МИМ: «Другие трепетные мерцания вызывали из бездны противостоящий храму на западном холме дворец Ирода Великого, и страшные безглазые золотые статуи взлетали к черному небу, простирая к нему руки. Но опять прятался небесный огонь, и тяжелые удары грома загоняли золотых идолов во тьму.

24) ГНВ: «Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что ОНА ГЛУХАЯ, НЕ СЛЫШИТ. Что было с ней делать? Я обратился к СЛЕПОМУ, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. «Ну-ка, СЛЕПОЙ ЧЕРТЕНОК, — сказал я, ВЗЯВ ЕГО ЗА УХО, — говори, КУДА ТЫ НОЧЬЮ ТАСКАЛСЯ С УЗЛОМ, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «КУДЫ Я ХОДИВ?.. НИКУДЫ НЕ ХОДИВ... С УЗЛОМ? ЯКИМ УЗЛОМ?» СТАРУХА на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки».

МИМ: «Аннушка спрятала находку за пазуху, ухватила бидон и уже собиралась скользнуть обратно в квартиру, отложив свое путешествие в город, как перед нею вырос, дьявол его знает откуда взявшийся, тот самый с белой грудью без пиджака и тихо шепнул:
— ДАВАЙ ПОДКОВКУ И САЛФЕТОЧКУ.
— КАКУЮ ТАКУЮ САЛФЕТОЧКУ-ПОДКОВКУ? — спросила Аннушка, притворяясь весьма искусно, — НИКАКОЙ Я САЛФЕТОЧКИ НЕ ЗНАЮ. Что вы, гражданин, пьяный, что ли?
Белогрудый твердыми, как поручни автобуса, и столь же холодными пальцами, ничего более не говоря, сжал Аннушкино горло так, что совершенно прекратил всякий доступ воздуха в ее грудь. Бидон вывалился из рук Аннушки на пол. Подержав некоторое время Аннушку без воздуха, беспиджачный иностранец снял пальцы с ее шеи. Хлебнув воздуху, Аннушка улыбнулась.
— Ах, подковочку, — заговорила она, — сию минуту! Так это ваша подковочка? А я смотрю, лежит в салфеточке... Я нарочно прибрала, чтобы кто не поднял, а то потом поминай как звали!».

25) ГНВ: "Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.
Я запомнил эту песню от слова до слова:
Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащенная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные.
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».

МИМ: «Петь решили в обеденном перерыве, так как все остальное время было занято ЛЕРМОНТОВЫМ и шашками. Заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор, и далее все пошло, как в скверном сне. Клетчатый специалист-хормейстер проорал:
— До-ми-соль-до! — вытащил наиболее застенчивых из-за шкафов, где они пытались спастись от пения, Косарчуку сказал, что у него абсолютный слух, заныл, заскулил, просил уважить старого регента-певуна, стучал камертоном по пальцам, умоляя грянуть "СЛАВНОЕ МОРЕ".
Грянули. И славно грянули. Клетчатый, действительно, понимал свое дело. Допели первый куплет. Тут регент извинился, сказал: "Я на минутку" — и... изчез. Думали, что он действительно вернется через минутку. Но прошло и десять минут, а его нету. Радость охватила филиальцев — сбежал».

МИМ: «Несколько посетителей стояли в оцепенении и глядели на плачущую БАРЫШНЮ, сидевшую за столиком, на котором лежала специальная зрелищная литература, продаваемая барышней. В данный момент барышня никому ничего не предлагала из этой литературы и на участливые вопросы только отмахивалась, а в это время и сверху, и снизу, и с боков, из всех отделов филиала сыпался телефонный звон, по крайней мере, двадцати надрывавшихся аппаратов.

Поплакав, барышня вдруг вздрогнула, истерически крикнула:

— Вот опять! — и неожиданно запела дрожащим сопрано:

Славное море священный Байкал...

Курьер, показавшийся на лестнице, погрозил кому-то кулаком и запел вместе с барышней незвучным, тусклым баритоном:

Славен корабль, омулевая бочка!..

К голосу курьера присоединились дальние голоса, хор начал разрастаться, и, наконец, песня загремела во всех углах филиала. В ближайшей комнате N 6, где помещался счетно-проверочный отдел, особенно выделялась чья-то мощная с хрипотцой октава. Аккомпанировал хору усиливающийся треск телефонных аппаратов.

Гей, Баргузин... пошевеливай вал!.. —

орал курьер на лестнице.

Слезы текли по лицу девицы, она пыталась стиснуть зубы, но рот ее раскрывался сам собою, и она пела на октаву выше курьера:

Молодцу быть недалечко!

Поражало безмолвных посетителей филиала то, что хористы, рассеянные в разных местах, пели очень складно, как будто весь хор стоял, не спуская глаз с невидимого дирижера».

26) ГНВ: «Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними СПОР. Старуха сердилась, она громко ХОХОТАЛА».

МИМ: «Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они СПОРИЛИ о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их СПОР был особенно интересен и нескончаем.
....
— Мы теперь будем всегда вместе, — говорил ему во сне оборванный философ-бродяга, неизвестно каким образом вставший на дороге всадника с золотым копьем. — Раз один — то, значит, тут же и другой! Помянут меня, — сейчас же помянут и тебя! Меня — подкидыша, сына неизвестных родителей, и тебя — сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.
— Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, — просил во сне Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида, жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и СМЕЯЛСЯ ВО СНЕ».

27) ГНВ: «Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. НО ТОЛЬКО Я НАЧИНАЛ ГОВОРИТЬ, ОНА УБЕГАЛА, КОВАРНО УЛАБАЯСЬ».

МИМ (Эпизод с Иудой и Низой): «После посещения дворца, в котором уже пылали светильники и факелы, в котором шла праздничная суета, молодой человек пошел еще бодрее, еще радостнее и заспешил обратно в Нижний Город. На том самом углу, где улица вливалась в базарную площадь, в кипении и толчее его обогнала как бы ТАНЦУЮЩЕЙ походкой идущая легкая женщина в черном покрывале, накинутом на самые глаза. Обгоняя молодого красавца, эта женщина на мгновение откинула покрывало повыше, МЕТНУЛА В СТОРОНУ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА ВЗГЛЯД, но не только не замедлила шага, а ускорила его, как БУДТО БЫ ПЫТАЯСЬ СКРЫТЬСЯ ОТ ТОГО, КОГО ОНА ОБОГНАЛА».

28) ГНВ: «В ней было много породы... ПОРОДА В ЖЕНЩИНАХ, как и в лошадях, ВЕЛИКОЕ ДЕЛО; это открытие принадлежит Юной ФРАНЦИИ».

МИМ: «— Нет, мессир, ничего этого нет, — ответила умница Маргарита, — а теперь, когда я у вас, я чувствую себя совсем хорошо.
— КРОВЬ — ВЕЛИКОЕ ДЕЛО, — неизвестно к чему весело сказал Воланд и прибавил: — Я вижу, что вас интересует мой глобус».

МИМ: «Да и притом вы сами — королевской крови.
— Почему королевской крови? — испуганно шепнула Маргарита, прижимаясь к Коровьеву.
— Ах, королева, — игриво трещал Коровьев, — вопросы крови — самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна. Я ничуть не погрешу, если, говоря об этом, упомяну о причудливо тасуемой колоде карт. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами. Намекну: одна из французских королев, жившая в шестнадцатом веке, надо полагать, очень изумилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что ее прелестную прапрапраправнучку я по прошествии многих лет буду вести под руку в Москве по бальным залам. Но мы пришли!».

29. ГНВ: «Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй стакан чая, как ВДРУГ ДВЕРЬ СКРИПНУЛА, легкий ШОРОХ платья и шагов послышался за мной; я ВЗДРОГНУЛ и обернулся, — то была она, моя УНДИНА! Она села против меня ТИХО И БЕЗМОЛВНО и устремила на меня ГЛАЗА СВОИ, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. ЛИЦО ЕЕ БЫЛО ПОКРЫТО ТУСКЛОЙ БЛЕДНОСТЬЮ, изобличавшей волнение душевное; РУКА ЕЕ БЕЗ ЦЕЛИ БРОДИЛА ПО СТОЛУ, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание».

МИМ: «И здесь ему показалось, что из-под двери кабинета потянуло вдруг ГНИЛОВАТОЙ СЫРОСТЬЮ. Дрожь прошла по спине финдиректора. А тут еще ударили неожиданно часы и стали бить полночь. И даже бой вызвал дрожь в финдиректоре. Но окончательно его сердце упало, когда он услышал, что в замке двери тихонько поворачивается английский ключ. Вцепившись в портфель влажными, холодными руками, финдиректор чувствовал, что, если еще немного продлится этот ШОРОХ в скважине, он не выдержит и пронзительно закричит.
Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в кабинет БЕСШУМНО вошел Варенуха. Римский как стоял, так и сел в кресло, потому что ноги его подогнулись. Набрав воздуху в грудь, он улыбнулся как бы заискивающей улыбкой и тихо молвил:
— Боже, как ты меня испугал!».

МИМ: «Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу ЛИЦО ГОЛОЙ ДЕВИЦЫ и ее ГОЛУЮ РУКУ, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку. Верхняя уже была открыта».

30. ГНВ: «Эта комедия начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила РУКАМИ мою шею, и ВЛАЖНЫЙ, ОГНЕННЫЙ ПОЦЕЛУЙ ПРОЗВУЧАЛ НА ГУБАХ МОИХ. В ГЛАЗАХ у меня ПОТЕМНЕЛО, ГОЛОВА ЗАКРУЖИЛАСЬ, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», — и стрелою выскочила из комнаты».

Тут оба разбойника сгинули, а вместо них появилась в передней совершенно нагая девица — рыжая, с горящими фосфорическими глазами.

МИМ: «Варенуха понял, что это-то и есть самое страшное из всего, что приключилось с ним, и, застонав, отпрянул к стене. А девица подошла вплотную к администратору и ПОЛОЖИЛА ЛАДОНИ РУК ему на плечи. Волосы Варенухи поднялись дыбом, потому что даже сквозь холодную, пропитанную водой ткань толстовки он почувствовал, что ладони эти еще холоднее, что они холодны ледяным холодом.
— ДАЙ-КА Я ТЕБЯ ПОЦЕЛУЮ, — нежно сказала девица, и у самых его глаз оказались сияющие глаза. Тогда Варенуха ЛИШИЛСЯ ЧУВСТВ и поцелуя не ощутил».

30. МИМ: «— ИДИ В МАСЛИЧНОЕ ИМЕНИЕ, — шептала Низа, натягивая покрывало на глаза и отворачиваясь он какого-то человека, который с ведром входил в подворотню, — в Гефсиманию, ЗА КЕДРОН, понял?
— Да, да, да.
— Я пойду вперед, — продолжала Низа, — но ты НЕ ИДИ ПО МОИМ ПЯТАМ, а отделись от меня. Я УЙДУ ВПЕРЕД... Когда перейдешь поток... ты знаешь, где грот?».

ГНВ: «ИДИТЕ ЗА МНОЙ!» — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. «ВЗОЙДЕМ В ЛОДКУ», — сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что МЫ ПЛЫВЕМ. «Что это значит?» — сказал я сердито. «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я тебя люблю...» И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание.
«Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием ПОВАЛИЛА МЕНЯ НА БОРТ; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, ДРУГОЙ ЗА ГОРЛО, она выпустила мою одежду, и Я мгновенно СБРОСИЛ ЕЕ В ВОЛНЫ».

МИМ: «Белогрудый твердыми, как поручни автобуса, и столь же холодными пальцами, ничего более не говоря, СЖАЛ АННУШКИНО ГОРЛО ТАК, что совершенно прекратил всякий доступ воздуха в ее грудь. Бидон вывалился из рук Аннушки на пол. Подержав некоторое время Аннушку без воздуха, беспиджачный иностранец снял пальцы с ее шеи. Хлебнув воздуху, Аннушка улыбнулась».

МИМ: «Цель Иуды была близка. Он знал, что направо в темноте сейчас начнет слышать тихий шепот падающей в гроте воды. Так и случилось, он услыхал его. Становилось прохладнее.
Тогда он замедлил шаг и негромко крикнул:
— Низа!
Но вместо Низы, отлепившись от толстого ствола маслины, на дорогу выпрыгнула мужская коренастая фигура, и что-то блеснуло У НЕЕ в руке и тотчас потухло.
Иуда шарахнулся назад и слабо вскрикнул:
— Ах!
Второй человек преградил ему путь.
Первый, что был впереди, спросил Иуду:
— Сколько получил сейчас? Говори, если хочешь сохранить жизнь!
Надежда вспыхнула в сердце Иуды. Он отчаянно вскричал:
— Тридцать тетрадрахм! Тридцать тетрадрахм! Все, что получил, с собою. Вот деньги! Берите, но отдайте жизнь!».

31. ГНВ: «Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась ВДАЛИ ЛОДКА, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но СТРИЖЕН он был ПО-КАЗАЦКИ, и за ременным поясом его торчал БОЛЬШОЙ НОЖ. «Янко, — сказала она, — все пропало!» Потом разговор их продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. «А где же слепой?» — сказал наконец Янко, возвыся голос. «Я его послала», — был ответ. Через несколько минут явился и слепой, таща на спине МЕШОК, КОТОРЫЙ ПОЛОЖИЛИ В ЛОДКУ».

МИМ: «Куда направились двое зарезавших Иуду, не знает никто, но путь третьего человека в капюшоне известен. Покинув дорожку, он устремился в чащу масличных деревьев, пробираясь к югу. Он перелез через ограду сада вдалеке от главных ворот, в южном углу его, там, где вывалились верхние камни кладки. Вскоре он был на берегу Кедрона. Тогда он вошел в воду и пробирался некоторое время по воде, пока не УВИДЕЛ ВДАЛИ силуэты двух лошадей и ЧЕЛОВЕКА ВОЗЛЕ НИХ. Лошади также стояли в потоке. Вода струилась, омывая их копыта. Коновод сел на одну из лошадей, человек в капюшоне вскочил на другую, и медленно они оба пошли в потоке, и слышно было, как хрустели камни под копытами лошадей. Потом всадники выехали из воды, выбрались на Ершалаимский берег и пошли шагом под стеною города. Тут коновод ОТДЕЛИЛСЯ, ускакал вперед и скрылся из глаз, а человек в капюшоне остановил лошадь, слез с нее на пустынной дороге, снял свой плащ, вывернул его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без оперения, надел его. Теперь на лошадь вскочил человек в военной хламиде и С КОРОТКИМ МЕЧЕМ НА БЕДРЕ. Он тронул поводья, и горячая кавалерийская лошадь пошла рысью, потряхивая всадника».

32. ГНВ «Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников». — «ТОЛЬКО?» — сказал слепой. — «Ну, вот тебе еще», — и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. СЛЕПОЙ ЕЕ НЕ ПОДНЯЛ».

МИМ: «Афраний вынул из-под хламиды заскорузлый от крови кошель, запечатанный двумя печатями.
— Вот этот мешок с деньгами подбросили убийцы в дом первосвященника. Кровь на этом мешке — кровь Иуды из Кириафа.
— Сколько там, интересно? — спросил Пилат, наклоняясь к мешку.
— Тридцать тетрадрахм.
Прокуратор усмехнулся и сказал:
— МАЛО».

МИМ: «— Благодарю вас за все, что сделано по этому делу. Прошу вас завтра прислать ко мне Толмая, объявив ему заранее, что я доволен им, а вас, Афраний, — тут прокуратор вынул из кармана пояса, лежавшего на столе, перстень и подал его начальнику тайной службы, — прошу принять это на память.
Афраний поклонился, молвив:
— Большая честь, прокуратор».
ПРОШУ ОТМЕТИТЬ, ЧТО СЕРИАЛЕ БОРТКО АФРАНИ ВЫКИДЫВАЕТ ЭТОТ ПЕРСТЕНЬ. ВОТ ТАКОЕ СОВПАДЕНИЕ.

33. ГНВ: «Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик точно ПЛАКАЛ, долго, долго... МНЕ СТАЛО ГРУСТНО. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, Я ВСТРЕВОЖИЛ ИХ СПОКОЙСТВИЕ и, как камень, едва сам не пошел ко дну!».

МИМ: «Но тот неизвестно отчего впал в тоску и беспокойство, поднялся со стула, заломил руки и, обращаясь к далекой луне, вздрагивая, начал бормотать:
— И ночью при луне МНЕ НЕТ ПОКОЯ, ЗАЧЕМ ПОТРЕВОЖИЛИ МЕНЯ? О боги, боги...
Маргарита вцепилась в больничный халат, прижалась к нему и САМА начала бормотать в ТОСКЕ И СЛЕЗАХ:
— Боже, почему же тебе не помогает лекарство?».

МИМ: «Маргарита отделилась от мастера и заговорила очень горячо:
— Я сделала все, что могла, и я нашептала ему самое соблазнительное. А он отказался от этого.
— То, что вы ему нашептали, я знаю, — возразил Воланд, — но это не самое соблазнительное. А вам скажу, — улыбнувшись, обратился он к мастеру, — что ваш роман еще принесет вам сюрпризы.
— ЭТО ОЧЕНЬ ГРУСТНО, — ответил мастер.
— Нет, нет, это не грустно, — сказал Воланд, — ничего страшного уже не будет. Ну-с, Маргарита Николаевна, все сделано. Имеете ли вы ко мне какую-нибудь претензию?
— Что вы, о, что вы, мессир!
— Так возьмите же это от меня на память, — сказал Воланд и вынул из-под подушки небольшуя золотую подкову, усыпанную алмазами.
— Нет, нет, нет, с какой же стати!
— Вы хотите со мной поспорить? — улыбнувшись, спросил Воланд».

34. ГНВ: «Я ВОЗВРАТИЛСЯ ДОМОЙ. В сенях трещала догоревшая СВЕЧА в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, СПАЛ КРЕПКИМ СНОМ, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату».

МИМ: «Через час в подвале маленького домика в одном из Арбатских переулков, в первой комнате, где было все так же, как было до страшной осенней ночи прошлого года, за столом, накрытым бархатной скатертью, под лампой с абажуром, возле которой стояла вазочка с ландышами, сидела Маргарита и тихо плакала от пережитого потрясения и счастья. Тетрадь, исковерканная огнем, лежала перед нею, а рядом возвышалась стопка нетронутых тетрадей. Домик молчал. В соседней маленькой комнате на диване, укрытый больничным халатом, ЛЕЖАЛ В ГЛУБОКОМ СНЕ МАСТЕР. Его ровное дыхание было беззвучно».

35. ГНВ: «Вчера я приехал в Пятигорск, НАНЯЛ КВАРТИРУ на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната НАПОЛНИЛАСЬ ЗАПАХОМ ЦВЕТОВ, растуших в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. ВИД С ТРЕХ СТОРОН У МЕНЯ ЧУДЕСНЫЙ. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь СНЕГОВЫХ ВЕРШИН, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом... Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. ВОЗДУХ ЧИСТ И СВЕЖ, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше?».

МИМ: «НАНЯЛ у застройщика ДВЕ КОМНАТЫ в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате.
— Ах, это был золотой век, — блестя глазами, шептал рассказчик, — совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, — почему-то особенно горделиво подчеркнул он, — маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня вечно пылал огонь! Но внезапно наступила весна, и сквозь мутные стекла увидел я сперва голые, а затем одевающиеся в зелень кусты сирени. И вот тогда-то, прошлою весной, случилось нечто гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А это, согласитесь, громадная сумма денег!
— Это верно, — признал внимательно слушающий Иван.
— Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой комнате, — гость стал отмеривать руками, — так... вот диван, а напротив другой диван, а между ними столик, и на нем прекрасная ночная лампа, а к окошку ближе книги, тут маленький письменный столик, а в первой комнате — громадная комната, четырнадцать метров, — книги, книги и печка. Ах, какая у меня была обстановка!
Необыкновенно ПАХНЕТ СИРЕНЬ! И голова моя становилась легкой от утомления, и Пилат летел к концу.
— Белая МАНТИЯ, красный подбой! Понимаю! — восклицал Иван».

36. ГНВ: «Он мне сам говорил, что причина, побудившая его вступить в К. полк, ОСТАНЕТСЯ ВЕЧНОЮ ТАЙНОЙ между им и небесами. Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую МАНТИЮ, Грушницкий довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то он, я думаю, старается!».

МИМ: «— А кто она такая? — спросил Иван, в высшей степени заинтересованный любовной историей.

Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому этого не скажет, и продолжал свой рассказ».

37: ГНВ: «Хорошенькая княжна ОБЕРНУЛАСЬ И ПОДАРИЛА ОРАТОРА ДОЛГИМ ЛЮБОПЫТНЫМ ВЗОРОМ. ВЫРАЖЕНИЕ ЭТОГО ВЗОРА было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я внутренно от души его поздравил. — Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят..».

МИМ: «Она повернула с Тверской в переулок и тут ОБЕРНУЛАСЬ. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное ОДИНОЧЕСТВО В ГЛАЗАХ!».

38. ГНВ: «Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий УРОНИЛ СВОЙ СТАКАН на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: БОЛЬНАЯ НОГА ЕМУ МЕШАЛА. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на КОСТЫЛЬ, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание».

МИМ: «— Как я счастлива, черная королева, что мне выпала высокая честь, — монашески шептала Тофана, пытаясь опуститься на колено. Испанский сапог мешал ей. Коровьев и Бегемот ПОМОГЛИ Тофане подняться».

МИМ: «Маргарита упрашивала мастера дрожащим голосом:
— Выпей, выпей. Ты боишься? Нет, нет, верь мне, что тебе помогут.
Больной взял СТАКАН и выпил то, что было в нем, но рука его дрогнула, и ОПУСТЕВШИЙ СТАКАН РАЗБИЛСЯ у его ног».

39. ГНВ: «Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаруженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. Его маленькие черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно черного цвета. Молодежь прозвала его МЕФИСТОФЕЛЕМ; он показывал, будто сердился за это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию».

МИМ (О ВОЛАНДЕ): «Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй — что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой — золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду — лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом — иностранец».

40. ГНВ: «Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе... Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор. — Достойный друг! — сказал я, ПРОТЯНУВ ЕМУ РУКУ. Доктор ПОЖАЛ ЕЕ С ЧУВСТВОМ и продолжал: — Если хотите, я вас представлю... — Помилуйте! — сказал я, всплеснув руками, — РАЗВЕ ГЕРОЕВ ПРЕДСТАВЛЯЮТ? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную...».

МИМ (ГЛАВА: «ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ»): «Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?
— Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван.
— Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще.
— Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван.
КЛЯТВУ СКРЕПИЛИ РУКОПОЖАТИЕМ, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса».

41. ГНВ: «— И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?.. — Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: ВЫ МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕТЕ!.. Это меня, ВПРОЧЕМ, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться».

МИМ (ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ): «— Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но ВЫ, очевидно, НЕ ПОНИМАЕТЕ МЕНЯ? Или, вернее, я утратил бывшую у меня некогда способность описывать что-нибудь. Мне, ПРОЧЕМ, ее не очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, — гость благоговейно посмотрел во тьму ночи, — легло бы письмо из сумасшедшего дома. Разве можно посылать письма, имея такой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее несчастной? На это я не способен».

42. ГНВ: «Когда он ушел, то ужасная грусть СТЕСНИЛА МОЕ СЕРДЦЕ. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, ОНА ЛИ ЭТО?.. Мои ПРЕДЧУВСТВИЯ МЕНЯ НИКОГДА НЕ ОБМАНЫВАЛИ».
МИМ: «Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения, что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Карманные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а проснулся больным».

МИМ: «Действительно, взор больного стал уже не так дик и беспокоен.
— Но это ты, Марго? — спросил лунный гость.
— Не сомневайся, это я, — ответила Маргарита».

МИМ: «— Позвольте мне пока этого не говорить, тем более что они случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть все. Такова моя должность, а пуще всего я обязан верить своему ПРЕДЧУВСТВИЮ, ИБО НИКОГДА ОНО ЕШЕ МЕНЯ НЕ ОБМАНЫВАЛО».

43. ГНВ: «Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала ЧУДЕСНЫЙ ПЕРСИДСКИЙ КОВЕР. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это я был ВОЗНАГРАЖДЕН ВЗГЛЯДОМ, где блистало самое восхитительное бешенство».

МИМ: «Хорошо знавший город гость легко разыскал ту улицу, которая ему была нужна. Она носила название Греческой, так как на ней помещалось несколько греческих лавок, в том числе ОДНА, В КОТОРОЙ ТОРГОВАЛИ КОВРАМИ. Именно у этой лавки гость остановил своего мула, слез и привязал его к кольцу у ворот. Лавка была уже заперта. Гость вошел в калитку, находившуюся рядом со входом в лавку, и попал в квадратный небольшой дворик, покоем обставленный сараями. Повернув во дворе за угол, гость оказался у каменной террасы жилого дома, увитой плющом, и осмотрелся. И в домике и в сараях было темно, еще не зажигали огня. Гость негромко позвал:
— Низа!
На зов этот заскрипела дверь, и в вечернем полумраке на терраске появилась молодая женщина без покрывала. Она склонилась над перилами терраски, тревожно всматриваясь, желая узнать, кто пришел. Узнав пришельца, ОНА ПРИВЕТЛИВО ЗАУЛЫБАЛАСЬ ему, закивала головой, махнула рукой.
— Ты одна? — негромко по-гречески спросил Афраний».

44. ГНВ: «Грушницкий УДАРИЛ ПО СТОЛУ КУЛАКОМ и стал ходить взад и вперед по комнате. Я внутренно хохотал и даже раза два улыбнулся, но он, к счастью, этого не заметил. Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего; у него даже появилось серебряное кольцо с чернью, здешней работы: оно мне показалось подозрительным...».

МИМ: «— Вы о чем говорите, мессир? — изумилась Маргарита, выслушав эти действительно непонятные слова.

— Совершенно с вами согласен, мессир, — вмешался в разговор кот, — именно тряпками, — и в раздражении КОТ СТУКНУЛ ЛАПОЙ ПО СТОЛУ».

45. ГНВ: «Воздух был напоен электричеством. Я углубился в виноградную аллею, ведущую в ГРОТ; мне было грустно. Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор... Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен?
Мало ли женщин с родинками на щеках? Размышляя таким образом, я ПОДОШЕЛ К САМОМУ ГРОТУ. Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь; шляпка закрывала ее лицо. Я хотел уже вернуться, чтоб не нарушить ее мечтаний, когда она на меня взглянула. — ВЕРА! — ВСКРИКНУЛ Я НЕВОЛЬНО».

МИМ: «В саду никого не было. Работы закончились на закате. В саду не было ни души, и теперь над Иудой гремели и заливались хоры соловьев.
Цель Иуды была близка. Он знал, что направо в темноте сейчас начнет слышать тихий шепот падающей в ГРОТЕ воды. Так и случилось, он услыхал его. Становилось прохладнее.
Тогда он замедлил шаг и НЕГРОМКО КРИКНУЛ:
— НИЗА!».

46. ГНВ: «— Скажи мне, — наконец прошептала она, — ТЕБЕ ОЧЕНЬ ВЕСЕЛО МЕНЯ МУЧИТЬ? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий... — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою».

МИМ: «— А ВАШ РОМАН, Пилат?
— Он МНЕ НЕНАВИСТЕН, ЭТОТ РОМАН, — ответил мастер, — я слишком много испытал из-за него.
— Я умоляю тебя, — жалобно попросила Маргарита, — не говори так. ЗА ЧТО ЖЕ ТЫ МЕНЯ ТЕРЗАЕШЬ? Ведь ты знаешь, что я всю жизнь вложила в эту твою работу. — Маргарита добавила еще, обратившись к Воланду: — Не слушайте его, мессир, он слишком замучен».
КОММЕНТАРИЙ: В ДАННОМ СЛУЧАЕ ВОЛАНД ОБРАЩАЕТСЯ К ПИЛАТУ, И СПРАШИВАЕТ ПРО ЕГО РОМАН С МАРГАРИТОЙ.

47: ГНВ: «Она решительно не хочет, чтоб я познакомился с ее мужем — тем хромым старичком, которого я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына. Он богат и страдает ревматизмами. Я не позволил себе над ним ни одной насмешки: она его уважает, как отца, — и будет обманывать, как мужа... Странная вещь сердце человеческое вообще, и ЖЕНСКОЕ в особенности!».

МИМ: «Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Словом... Она была счастлива? Ни одной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж и попала в особняк, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она говорила правду. Даже у меня, правдивого повествователя, но постороннего человека, сжимается сердце при мысли о том, что испытала Маргарита, когда пришла на другой день в домик мастера, по счастью, не успев переговорить с мужем, который не вернулся в назначенный срок, и узнала, что мастера уже нет».

48 ГНВ: «Вера БОЛЬНА, ОЧЕНЬ БОЛЬНА, хотя в этом и не признается, я боюсь, чтобы не было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия».

МИМ: «Когда она утихла, я сказал:
— Я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я БОЛЕН. Мне страшно.
Она поднялась и заговорила:
— Боже, КАК ТЫ БОЛЕН. За что это, за что? Но я тебя спасу, я тебя спасу. Что же это такое?
Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как холодные руки гладят мне лоб.
— Я тебя вылечу, вылечу, — бормотала она, впиваясь мне в плечи, — ты восстановишь его».

49. ГНВ: «Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД, ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК — НА ПАМЯТЬ?.. А смешно подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит...».

МИМ: «И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это — полоску света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся прядь, ее берет и ее ПОЛНЫЕ РЕШИМОСТИ ГЛАЗА. Еще помню черный силуэт на пороге наружной двери и БЕЛЫЙ СВЕРТОК.
— Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обратно, я боюсь.
— Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя. — Это и были ее последние слова в моей жизни».

59. ГНВ: «Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на гоячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес».

МИМ: «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его.
Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно, и неизбежная ночь стала их догонять.

60: ГНВ: «Дорога идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и ЛЫСОЙ ГОРЫ».

МИМ: «Солнце уже снижалось над ЛЫСОЙ ГОРОЙ, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением.
Та кавалерийская ала, что перерезала прокуратору путь около полудня, рысью вышла к Хевровским воротам города. Путь для нее уже был приготовлен. Пехотинцы каппадокийской когорты отдавили в стороны скопища людей, мулов и верблюдов, и ала, рыся и поднимая до неба белые столбы пыли, вышла на перекресток, где сходились две дороги: южная, ведущая в Вифлеем, и северо-западная — в Яффу. Ала понеслась по северо-западной дороге. Те же каппадокийцы были рассыпаны по краям дороги, и заблаговременно они согнали с нее в стороны все караваны, спешившие на праздник в Ершалаим. Толпы богомольцев стояли за каппадокийцами, покинув свои временные полосатые шатры, раскинутые прямо на траве. Пройдя около километра, ала обогнала вторую когорту молниеносного легиона и первая подошла, покрыв еще километр, к подножию Лысой Горы. Здесь она спешилась. Командир рассыпал алу на взводы, и они оцепили все подножие невысокого холма, оставив свободным только один подъем на него с Яффской дороги».

61: ГНВ: «— Эта княжна Лиговская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет... C`est impayable!.. И чем она гордится? УЖ ЕЕ НАДО БЫ ПРОУЧИТЬ... — За этим дело не станет! — отвечал услужливый капитан и отправился в другую комнату».

МИМ: «— Вот этих бы врунов, которые распространяют гадкие слухи, — в негодовании несколько громче, чем хотел бы Боба, загудела контральтовым голосом мадам Петракова, — вот их бы СЛЕДОВАЛО РАЗЬЯСНИТЬ! Ну, ничего, так и будет, их приведут в порядок! Какие вредные враки!».

62. ГНВ: «Она едва могла принудить себя не улыбнуться и скрыть свое торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совершенно равнодушный и даже строгий вид: она небрежно опустила руку на мое плечо, наклонила слегка головку набок, и мы пустились. Я не знаю талии более сладострастной и гибкой! Ее свежее дыхание касалось моего лица; иногда ЛОКОН, ОТДЕЛИВШИЙСЯ в вихре вальса от своих товарищей, скользил по горящей щеке моей... Я сделал три тура. (Она вальсирует удивительно хорошо). Она запыхалась, глаза ее помутились, полураскрытые губки едва могли прошептать необходимое: «Merci, monsieur» .

МИМ: «И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это — полоску света из моей передней, и в этой полосе света РАЗВИВШУЮСЯ ПРЯДЬ, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный силуэт на пороге наружной двери и белый сверток».
«Та, отчаянно улыбаясь, только вскрикивала:
— Ах, покорнейше вас благодарю! МЕРСИ! МЕРСИ!
Щедрый иностранец в один мах проскользнул через целый марш лестницы вниз, но прежде чем смыться окончательно, крикнул снизу, но без акцента:
— Ты, старая ведьма, если когда еще поднимешь чужую вещь, в милицию ее сдавай, а за пазуху не прячь!
Чувствуя в голове звон и суматоху от всех этих происшествий на лестнице, Аннушка еще долго по инерции продолжала кричать:
— МЕРСИ! МЕРСИ! Мерси! — а иностранца уже давно не было».

63. ГНВ: «Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и СЛЕГКА ПОКРАСНЕЛА».

МИМ: «— Что это за критик Латунский? — спросил Воланд, прищурившись на Маргариту.
Азазелло, Коровьев и Бегемот как-то стыдливо потупились, а Маргарита ответила, КРАСНЕЯ:
— Есть такой один критик. Я сегодня вечером разнесла всю его квартиру».

64. ГНВ: «То они в минуту постигают и угадывают самую потаенную нашу мысль, то не понимают самых ясных намеков... Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылали страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны... — Это, может быть, СЛЕДСТВИЕ ДЕЙСТВИЯ ВОД, — отвечал я. — Ты во всем видишь худую сторону... матерьялист! прибавил он презрительно. — Впрочем, переменим материю, — и, довольный плохим каламбуром, он развеселился».

МИМ: «— И ночью при луне мне нет покоя, зачем потревожили меня? О боги, боги...
Маргарита вцепилась в больничный халат, прижалась к нему и сама начала бормотать в тоске и слезах:
— Боже, почему же тебе не помогает лекарство?
— Ничего, ничего, ничего, — шептал Коровьев, извиваясь возле мастера, — ничего, ничего... ЕЩЕ СТАКАНЧИК, и я с вами за компанию.
И СТАКАНЧИК ПОДМИГНУЛ, блеснул в лунном свете, и помог этот стаканчик. Мастера усадили на место, и лицо больного приняло спокойное выражение».

МИМ: «— Ну вот и хорошо, что ванну пристроил, — одобрительно сказал Азазелло, — ЕМУ НАДО БРАТЬ ВАННЫ, — и крикнул: — Вон!»

65. ГНВ: «— Ты знаешь, что я твоя раба; я никогда не умела тебе противиться... и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере я хочу сберечь свою репутацию... не для себя: ты это знаешь очень хорошо!.. О, я прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки, а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его».

МИМ: «— Я ничего и не боюсь, Марго, — вдруг ответил ей мастер и поднял голову и показался ей таким, каким был, когда сочинял то, чего никогда не видел, но о чем наверно знал, что оно было. — И не боюсь потому, что я все уже испытал. Меня слишком пугали и ничем более напугать не могут. НО МНЕ ЖАЛКО ТЕБЯ, МАРГО, ВОТ В ЧЕМ ФОКУС, вот почему я твержу об одном и том же. Опомнись! Зачем тебе ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к себе! Жалею тебя, потому это и говорю».

66. ГНВ: «Мы вышли вместе с Грушницким; на улице он взял меня под руку и после долгого молчания сказал: — Ну, что? «ТЫ ГЛУП», — хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами».

МИМ: «— Я не буду с тобой спорить, старый софист, — ответил Левий Матвей.
— Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже упомянул, — ТЫ ГЛУП, — ответил Воланд и спросил: — Ну, говори кратко, не утомляя меня, зачем появился?»

67. ГНВ: «— ЭХ, братец! на все есть манера; многое не говорится, а ОТГАДЫВАЕТСЯ...».

МИМ: «Иван ничего и не пропускал, ему самому было так легче рассказывать, и постепенно добрался до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон.
Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал:
— О, КАК Я УГАДАЛ! О, как я все УГАДАЛ!».

68. ГНВ: «Разговор наш начался злословием: я стал перебирать присутствующих и отсутствующих наших знакомых, сначала выказывал смешные, а после дурные их стороны. Желчь моя взволновалась. Я начал шутя — и кончил искренней злостью. Сперва это ее забавляло, а потом испугало. — Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала ПОПАСТЬСЯ в лесу ПОД НОЖ УБИЙЦЫ, чем вам на язычок... Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, ВОЗЬМИТЕ ЛУЧШЕ НОЖ И ЗАРЕЖЬТЕ МЕНЯ, — я думаю, это вам не будет очень трудно. — Разве я похож на УБИЙЦУ?.. — Вы хуже...».

МИМ: «— Дальше? — переспросил гость, — что же, дальше вы могли бы и сами угадать. — Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рукавом и продолжал: — Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает УБИЙЦА в переулке, и поразила нас сразу обоих!
Так поражает молния, так поражает ФИНСКИЙ НОЖ!».

69. ГНВ: «Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию».

МИМ: «Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
— Бывал, бывал и не раз! — вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, — где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!».

МИМ: «Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, ПРИ КОТОРОЙ БОЛИТ ПОЛГОЛОВЫ. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».

70: «В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! СОСТРАДАНИЕ — чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное СЕРДЦЕ. Во все время прогулки она была РАССЕЯНА, ни с кем не кокетничала, — а это великий признак!».

МИМ: «— Я о МИЛОСЕРДИИ говорю, — объяснил свои слова Воланд, не спуская с Маргариты огненного глаза. — Иногда совершенно неожиданно и коварно оно проникает в самые узенькие щелки. Вот я и говорю о тряпках.
....
— Молчи, — приказал ему Воланд и, обратившись к Маргарите, спросил: — Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?
— Нет, — с силой ответила Маргарита, — я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я легкомысленный человек. Я попросила вас за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей твердую надежду. Она ждет, мессир, она верит в мою мощь. И если она останется обманутой, я попаду в ужасное положение. Я не буду иметь покоя всю жизнь. Ничего не поделаешь! Так уж вышло».

МИМ: «— Во что, смотря по тому, — резонно ответил Азазелло, — одно дело попасть молотком в стекло критику Латунскому и совсем другое дело — ему же в сердце.

— В СЕРДЦЕ! — воскликнула Маргарита, почему-то берясь за свое сердце, — в сердце! — повторила она глухим голосом».

71. ГНВ: «— Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как под мышками? режет!.. Нет ли у тебя духов? — Помилуй, чего тебе еще? ОТ ТЕБЯ И ТАК УЖ НЕСЕТ РОЗОВОЙ ПОМАДОЙ... — Ничего. Дай-ка сюда... Он налил себе полсклянки за галстук, в носовой платок, на рукава».

МИМ: «Более всего на свете прокуратор ненавидел запах РОЗОВОГО масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что РОЗОВЫЙ ЗАПАХ источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный РОЗОВЫЙ ДУХ. О боги, боги, за что вы наказываете меня?».

72. ГНВ: «— В самом деле? — сказал он, ударив себя по лбу. — Прощай... пойду дожидаться ее У ПОДЪЕЗДА. — Он схватил фуражку и побежал».

МИМ: «— Верно, верно! — кричал Коровьев, — верно, дорогая Маргарита Николаевна! Вы подтверждаете мои подозрения. Да, он наблюдал за квартирой. Я сам было принял его за рассеянного приват-доцента или влюбленного, томящегося на лестнице, но нет, нет! Что-то сосало мое сердце! Ах! Он наблюдал за квартирой! И другой У ПОДЪЕЗДА тоже! И тот, что был в подворотне, то же самое!».

73. ГНВ: «Живительный горный воздух возвратил ей цвет лица и силы. Недаром Нарзан называется богатырским ключом. Здешние жители утверждают, что воздух КИСЛОВОДСК располагает к любви, что здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у подошвы Машука».

МИМ: «Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: "Что это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в КИСЛОВОДСК..."

74. ГНВ: «Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок ВБРОД. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их — совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был вчера КАМЕНЬ, там нынче яма. Я взял под УЗЦЫ ЛОШАДЬ княжны и свел ее в воду, которая не была выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискось против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну Мери».

МИМ: «Вскоре он был на БЕРЕГ Кедрона. Тогда он ВОШЕЛ В ВОДУ и пробирался некоторое время по воде, пока не увидел вдали силуэты двух лошадей и человека возле них. Лошади также стояли в потоке. Вода струилась, омывая их копыта. Коновод сел на одну из лошадей, человек в капюшоне вскочил на другую, и медленно они оба пошли в потоке, и слышно было, как хрустели КАМНИ под копытами лошадей. Потом всадники выехали из воды, выбрались на Ершалаимский берег и пошли шагом под стеною города. Тут коновод отделился, ускакал вперед и скрылся из глаз, а человек в капюшоне остановил лошадь, слез с нее на пустынной дороге, снял свой плащ, вывернул его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без оперения, надел его. Теперь на лошадь вскочил человек в военной хламиде и с коротким мечом на бедре. Он тронул поводья, и горячая кавалерийская ЛОШАДЬ ПОШЛА РЫСЬЮ, потряхивая всадника. Теперь путь был недалек. Всадник подъезжал к южным воротам Ершалаима».

ГНВ. «Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто не видал. Когда мы выбрались на БЕРЕГ, то все пустились РЫСЬЮ. Княжна удержала свою ЛОШАДЬ; я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова — из любопытства. Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения».

75: ГНВ: «— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль... Погодите; ВОТ В ЭТОМ-ТО И ШТУКА... Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — ВЫЗОВ, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только ВОТ ГДЕ ЗАКОРЮЧКА: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит — на ШЕСТИ ШАГАХ их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?».

МИМ: «— Ах, как я взволновалась, когда этот барон упал, — говорила Маргарита, по-видимому, до сих пор переживая убийство, которое она видела впервые в жизни. — Вы, наверное, хорошо стреляете?
— Подходяще, — ответил Азазелло.
— А НА СКОЛЬКО ШАГОВ? — задала Маргарита Азазелло не совсем ясный вопрос.
— Во что, смотря по тому, — резонно ответил Азазелло, — одно дело попасть молотком в стекло критику Латунскому и совсем другое дело — ему же в сердце.
— В СЕРДЦЕ! — воскликнула Маргарита, почему-то берясь за свое сердце, — в сердце! — повторила она глухим голосом.
— Что это за КРИТИК ЛАТУНСКИЙ? — спросил Воланд, прищурившись на Маргариту.
.....
— Так на чем мы остановились, драгоценная королева Марго? — говорил Коровьев, — ах да, сердце. В сердце он попадает, — Коровьев вытянул свой длинный палец по направлению Азазелло, — по выбору, в любое предсердие сердца или в любой из желудочков. Маргарита не сразу поняла, а поняв, воскликнула с удивлением:
— Да ведь ОНИ ЖЕ ЗАКРЫТЫ!
— Дорогая, — дребезжал Коровьев, — В ТОМ-ТО И ШТУКА, что закрыты! В ЭТОМ-ТО ВСЯ И СОЛЬ! А в открытый предмет может попасть каждый!».

76. ГНВ: «— Все... ТОЛЬКО ГОВОРИТЕ ПРАВДУ... только скорее... Видите ли, я много думала, старалась объяснить, ОПРАВДАТЬ ВАШЕ ПОВЕДЕНИЕ; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных... это ничего; когда они узнают... (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение... но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю... О, отвечайте скорее, сжальтесь... Вы меня не презираете, не правда ли? Она схватила меня за руки. Княгиня шла впереди нас с мужем Веры и ничего не видала; НО НАС МОГЛИ ВИДЕТЬ ГУЛЯЮЩИЕ больные, самые любопытные сплетники из всех любопытных, и я быстро освободил свою руку от ее страстного пожатия. — Я ВАМ СКАЖУ ВСЮ ИСТИНУ, — отвечал я княжне, — не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков; Я ВАС НЕ ЛЮБЛЮ... Ее губы слегка побледнели... — Оставьте меня, — сказала она едва внятно. Я пожал плечами, повернулся и ушел».

МИМ: «— Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? ЧТО ТАКОЕ ИСТИНА?
И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
И вновь он услышал голос:
— ИСТИНА прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет».

МИМ: «Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

— Слушай, Га-Ноцри, — заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, — ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? — Пилат протянул слово "не" несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.
— ПРАВДУ ГОВОРИТЬ ЛЕГКО И ПРИЯТНО, — заметил арестант.
— Мне не нужно знать, — придушенным, злым голосом отозвался Пилат, — приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.
Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор».

77. ГНВ: «Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она мне предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое ОТВРАЩЕНИЕ К ЖЕНИТЬБЕ...».

МИМ: «— Я устремился, — рассказывал Бегемот, — в зал заседаний, — это который с колоннами, мессир, — рассчитывая вытащить что-нибудь ценное. Ах, мессир, моя жена, если б только она у меня была, двадцать раз рисковала остаться вдовой! Но, к счастью, мессир, я не женат, и скажу вам прямо — счастлив, что НЕ ЖЕНАТ. Ах, мессир, МОЖНО ЛИ ПРОМЕНЯТЬ ХОЛОСТУЮ СВОБОДУ НА ТЯГОСТНОЕ ЯРМО!».

78. ГНВ: «Вчера приехал сюда ФОКУСНИК Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная АФИШКА, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное ПРЕДСТАВЛЕНИЕ сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале Благородного собрания (иначе — в ресторации); билеты по два рубля с полтиной».

МИМ: «Дверь открылась, и капельдинер втащил толстую пачку только что напечатанных дополнительных афиш. На зеленых листах крупными красными буквами было написано:
Сегодня и ежедневно в театре Варьете сверх программы:
Профессор Воланд
Сеансы черной магии с полным ее разоблачением
Варенуха, отойдя от афиши, наброшенной им на макет, полюбовался на нее и приказал капельдинеру немедленно пустить все экземпляры в расклейку».

79. ГНВ: «Вдруг мне показалось, что кто-то идет за мной. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать; однако я из осторожности обошел, будто гуляя, вокруг дома. Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою; ЧЕЛОВЕК, ЗАВЕРНУТЫЙ В ШИНЕЛЬ, ПРОБЕЖАЛ МИМО МЕНЯ. Это меня встревожило; однако я прокрался к крыльцу и поспешно взбежал на ТЕМНУЮ ЛЕСТНИЦУ. Дверь отворилась; маленькая ручка схватила мою руку... — НИКТО ТЕБЯ НЕ ВИДАЛ? — сказала шепотом Вера, прижавшись ко мне. — Никто! — Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась... но ты из меня делаешь все, что хочешь».

МИМ: «Хорошо знавший город гость легко разыскал ту улицу, которая ему была нужна. Она носила название Греческой, так как на ней помещалось несколько греческих лавок, в том числе одна, в которой торговали коврами. Именно у этой лавки гость остановил своего мула, слез и привязал его к кольцу у ворот. Лавка была уже заперта. Гость вошел в калитку, находившуюся рядом со входом в лавку, и попал в квадратный небольшой дворик, покоем обставленный сараями. Повернув во дворе за угол, гость оказался у каменной террасы жилого дома, увитой плющом, и осмотрелся. И в домике и в сараях было темно, еще не зажигали огня. Гость негромко позвал:
— Низа!
На зов этот заскрипела дверь, и в вечернем полумраке на терраске появилась молодая женщина без покрывала. Она склонилась над перилами терраски, тревожно всматриваясь, желая узнать, кто пришел. Узнав пришельца, она приветливо заулыбалась ему, закивала головой, махнула рукой.
— Ты одна? — негромко по-гречески спросил Афраний.
— Одна, — шепнула женщина на терраске. — Муж утром уехал в Кесарию, — тут женщина оглянулась на дверь и шепотом добавила: — Но служанка дома.
— Тут она сделала жест, означающий — "входите". Афраний оглянулся и вступил на каменные ступени. После этого и женщина и он скрылись внутри домика».

МИМ: «Молодой человек не только заметил эту женщину, нет, он узнал ее, а узнав, вздрогнул, остановился, в недоумении глядя ей в спину, и тотчас же пустился ее догонять. ЕДВА НЕ СБИВ С НОГ КАКОГО-ТО ПРОХОЖЕГО с кувшином в руках, молодой человек догнал женщину и, тяжело дыша от волнения, окликнул ее».
80. ГНВ: «Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на столике была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, В СОТЫЙ РАЗ ПРОБЕГАЛИ ОДНУ И ТУ ЖЕ СТРАНИЦУ, тогда как мысли ее были далеко...».

МИМ: В руках Маргариты оказался старый альбом коричневой кожи, в котором была фотографическая карточка мастера, книжка сберегательной кассы со вкладом в десять тысяч на его имя, распластанные между листками папиросной бумаги лепестки засохшей розы и часть тетради в целый лист, исписанной на машинке и с обгоревшим нижним краем.
Вернувшись с этим богатством к себе в спальню, Маргарита Николаевна установила на трехстворчатом зеркале фотографию и просидела около часа, держа на коленях испорченную огнем тетрадь, перелистывая ее и перечитывая то, в чем после сожжения не было ни начала, ни конца: "...Тьма, пришедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете..."

Маргарите хотелось читать дальше, но дальше ничего не было, кроме угольной бахромы.
Утирая слезы, Маргарита Николаевна оставила тетрадь, локти положила на подзеркальный столик и, отражаясь в зеркале, ДОЛГО СИДЕЛА, НЕ СПУСКАЯ ГЛАЗ С ФОТОГРАФИИ. Потом слезы высохли. Маргарита аккуратно сложила свое имущество, и через несколько минут оно было опять погребено под шелковыми тряпками, и со звоном в темной комнате закрылся замок».

81. ГНВ: «Я пошел прямо к ВЕРНЕРУ, застал его дома и рассказал ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого Я УЗНАЛ НАМЕРЕНИЕ этих господ подурачить меня, ЗАСТАВИВ СТРЕЛЯТЬСЯ ХОЛОСТЫМИ ЗАРЯДАМИ. Но теперь дело выходило их границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на том, чтобы ДЕЛО ОБОШЛОСЬ КАК МОЖНО СЕКРЕТНЕЕ, потому что хотя я когда угодно готов подвергать себя смерти, НО НИМАЛО НЕ РАСПОЛОЖЕН ИСПОРТИТЬ НАВСЕГДА СВОЮ БУДУЩНОСТЬ в здешнем мире».

МИМ: «— А скажите, — обратилась Марго, оживившаяся после водки, к Азазелло, — вы его застрелили, этого бывшего барона?
— Натурально, — ответил Азазелло, — как же его не застрелить? Его обязательно надо было застрелить.
— Я так взволновалась! — воскликнула Маргарита, — это случилось так неожиданно.
— Ничего в этом нет неожиданного, — возразил Азазелло, а Коровьев завыл и заныл:
— Как же не взволноваться? У меня у самого поджилки затряслись! Бух! Раз! Барон на бок!
— Со мной едва истерика не сделалась, — добавил кот, облизывая ложку с икрой.
— Вот что мне непонятно, — говорила Маргарита, и золотые искры от хрусталя прыгали у нее в глазах, — неужели снаружи не было слышно музыки и вообще грохота этого бала?
— Конечно не было слышно, королева, — объяснил Коровьев, — ЭТО НАДО ДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ НЕ БЫЛО СЛЫШНО. ЭТО ПОАККУРАТНЕЕ НАДО ДЕЛАТЬ».

МИМ: «Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, ПОГУБИТ СВОЮ КАРЬЕРУ ПОЛКУРАТОР ИУДЕИ?
— Да, да, — стонал и всхлипывал во сне Пилат.
РАЗУМЕЕТСЯ, ПОГУБИТ. Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!».

82. ГНВ: «Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления...».

МИМ: «Какая-то нелепая постановка вопроса..." — помыслил Берлиоз и возразил:
— Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне СВАЛИТСЯ НА ГОЛОВУ КИРПИЧ...
— Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью».

83. ГНВ: «Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной черты, ни одного оттенка не стерло время!»

МИМ: «Он то и дело прерывал Ивана восклицаниями:
— Ну, ну! Дальше, дальше, умоляю вас. Но только, ради всего святого, не пропускайте ничего!
Иван ничего и не пропускал, ему самому было так легче рассказывать...»

84. ГНВ: «Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал. После этого говорите, что душа не зависит от тела!..».

МИМ: «— Я ванну пристроил, — стуча зубами, кричал окровавленный Могарыч и в ужасе понес какую-то околесицу, — одна побелка... купорос...
— Ну вот и хорошо, что ванну пристроил, — одобрительно сказал Азазелло, — ему надо брать ванны, — и крикнул: — Вон!».

85. ГНВ: «Давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. ВО МНЕ ДВА ЧЕЛОВЕКА: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй... второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале направо ЧЕРНЕЮТСЯ ТРИ ФИГУРЫ? Это, кажется, наши противники?..».

МИМ: «— Но-но-но, — вдруг сурово сказал где-то, не то внутри, не то над ухом, прежний Иван Ивану новому, — про то, что голову Берлиозу-то отрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не взволноваться?
— О чем, товарищи, разговор! — возражал новый Иван ветхому, прежнему Ивану, — что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом-то самое интересное и есть! Человек лично был знаком с Понтием Пилатом, чего же вам еще интереснее надобно? И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было бы вежливо расспросить о том, что было далее с Пилатом и этим арестованным Га-Ноцри?».

МИМ: «Грозу унесло без следа, и, аркой перекинувшись через всю Москву, стояла в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. На высоте, на холме, между двумя рощами виднелись ТРИ ТЕМНЫХ СИЛУЭТА. Воланд, Коровьев и Бегемот сидели на черных конях в седлах, глядя на раскинувшийся за рекою город с ломаным солнцем, сверкающим в тысячах окон, обращенных на запад, на пряничные башни девичьего монастыря».

86: ГНВ: «— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их ЗАГОВОР?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае... Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют... Что за охота! ПОДСТРЕЛЯТ ВАС КАК ПТИЦУ... — Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. ДАЙТЕ ИМ ПОШЕПТАТЬСЯ...».

МИМ: «Азазелло в ответ на это что-то прорычал. Но кот был упорен и потребовал не один, а два револьвера. Азазелло вынул второй револьвер из второго заднего кармана брюк и вместе с первым, презрительно кривя рот, протянул их хвастуну. Наметили два очка на семерке. Кот долго приготовлялся, отвернувшись от подушки. Маргарита сидела, заткнув пальцами уши, и глядела на сову, дремавшую на каминной полке. Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизгнула Гелла, УБИТАЯ СОВА УПАЛА С КАМИНА и разбитые часы остановились. Гелла, у которой одна рука была окровавлена, с воем вцепилась в шерсть коту, а он ей в ответ в волосы, и они, свившись в клубок, покатились по полу. Один из бокалов упал со стола и разбился».
МИМ: «Глаза Маргариты вспыхнули, и она умоляюще обратилась к Воланду:
— Позвольте мне с ним ПОШЕПТАТЬСЯ?
Воланд кивнул головой, и Маргарита, припав к уху мастера, что-то пошептала ему».

87. ГНВ: «— Позвольте! — сказал я, — еще одно условие; так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности».

МИМ: «— Конечно не было слышно, королева, — объяснил Коровьев, — это надо делать так, чтобы не было слышно. Это поаккуратнее надо делать».

88. «ГНВ: Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом, ДАЖЕ ЛЕГКАЯ РАНА БУДЕТ СМЕРТЕЛЬНА: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и РАЗОБЬЕТСЯ ВДРЕБЕЗКИ; ПУЛЮ ДОКТОР ВЫНЕТ».

МИМ: «Азазелло в ответ на это что-то прорычал. Но кот был упорен и потребовал не один, а два револьвера. Азазелло вынул второй револьвер из второго заднего кармана брюк и вместе с первым, презрительно кривя рот, протянул их хвастуну. Наметили два очка на семерке. Кот долго приготовлялся, отвернувшись от подушки. Маргарита сидела, заткнув пальцами уши, и глядела на сову, дремавшую на каминной полке. Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизгнула Гелла, убитая сова упала с камина и РАЗБИТЫЕ ЧАСЫ остановились. Гелла, у которой одна РУКА БЫЛА ОКРОВАВЛЕНА, с воем вцепилась в шерсть коту, а он ей в ответ в волосы, и они, свившись в клубок, покатились по полу. Один из бокалов упал со стола и РАЗБИЛСЯ».

МИМ: «Маргарита, по-видимому, до сих пор переживая убийство, которое она видела впервые в жизни. — Вы, наверное, хорошо стреляете?
— Подходяще, — ответил Азазелло.
— А на сколько шагов? — задала Маргарита Азазелло не совсем ясный вопрос.
— Во что, смотря по тому, — резонно ответил Азазелло, — одно дело попасть молотком в стекло критику Латунскому и совсем другое дело — ему же в сердце.
— В СЕРДЦЕ! — воскликнула Маргарита, почему-то берясь за свое сердце, — В СЕРДЦЕ! — повторила она глухим голосом».

89: ГНВ: «— Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова, — и хорошенько! — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — кричал капитан, — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Я ЗАРЯДИЛ ОБА ПИСТОЛЕТА; разве что из вашего пуля выкатилась... это не моя вина! — А вы не имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против правил; я не позволю... — Хорошо! — сказал я капитану, — если так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях... Он замялся».

МИМ: «— Держу пари, — сказал Воланд, улыбаясь Маргарите, — что он проделал эту штуку нарочно. Он стреляет порядочно.
Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались. Достали из-под подушки карту, проверили. Ни одно очко, кроме того, что было прострелено Азазелло, не было затронуто.
— Этого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, — утверждал кот, глядя сквозь карту на свет канделябра».

90. ГНВ: «— ОСТАВЬ ИХ! — сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет мой из рук доктора... — Ведь ты сам знаешь, что ОНИ ПРАВЫ. Напрасно капитан делал ему разные знаки, — Грушницкий не хотел и смотреть».

МИМ: «— Тоже нет, — ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над скалами, — романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. — Тут Воланд повернулся к Маргарите: — Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то, что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, — еще лучше. ОСТАВЬТЕ ИХ ВДВОЕМ, — говорил Воланд, склоняясь со своего седла к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, — НЕ БУДЕМ ИМ МЕШАТЬ. И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, — тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, и он погас».

91. ГНВ: «Я распечатал первую, она была следующего содержания: «Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно... если можете... Прощайте...».

МИМ: «Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко, далеко от Грибоедова, в громадном зале, освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом – обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом – голова с выбитыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а на третьем – груда заскорузлых тряпок».

92. ГНВ (это письмо ВЕРЫ): «Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся. Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но небу было угодно ИСПЫТАТЬ МЕНЯ ВТОРИЧНО; я не вынесла этого испытания, мое слабое сердце покорилось снова знакомому голосу... ты не будешь презирать меня за это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно тебя любит. Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною, как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала... Но ты был несчастлив, И Я ПОЖЕРТВОВАЛА СОБОЮ, НАДЕЯСЬ, ЧТО КОГДА-НИБУДЬ ТЫ ОЦЕНИШЬ МОЮ ЖЕРТВУ, что когда-нибудь ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. Прошло с тех пор много времени: я проникла во все тайны ДУШИ ТВОЕЙ... и убедилась, что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла. Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя ДУША ИСТОЩИЛА НА ТЕБЯ ВСЕ СВОИ СОКРОВИЩА, свои слезы и надежды. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно, ничей взор не обещает столько блаженства, никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном».

МИМ: «И она, как была нагая, из спальни, то и дело взлетая на воздух, перебежала в кабинет мужа и, осветив его, кинулась к письменному столу. На вырванном из блокнота листе она без помарок быстро и крупно карандашом написала записку:
«Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай. Маргарита».

МИМ: «— Ах, ты, ты, — качая растрепанной головой, шептала Маргарита, — ах, ты, маловерный, несчастный человек. Я из-за тебя ВСЮ НОЧЬ ВЧЕРА ТРЯСЛАСЬ НАГАЯ, Я ПОТЕРЯЛА СВОЮ ПРИРОДУ И ЗАМЕНИЛА ЕЕ НОВОЙ, несколько месяцев я сидела в темной каморке и думала только про одно — про грозу над Ершалаимом, я выплакала все глаза, а теперь, когда обрушилось счастье, ты меня гонишь? Ну что ж, Я УЙДУ, я уйду, НО ЗНАЙ, ЧТО ТЫ ЖЕСТОКИЙ ЧЕЛОВЕК! Они ОПУСТОШИЛИ ТЕБЕ ДУШУ!»

КОММЕНТАРИЙ: Вы еще не поняли, кто такая Марго?
Действительно, взор больного стал уже не так дик и беспокоен.
«— Но это ты, Марго? — спросил лунный гость.
— НЕ СОМНЕВАЙСЯ, ЭТО Я, — ответила Маргарита».

93. ГНВ: «Я слышала, как он велел закладывать карету... Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего возврата... Но ты жив, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УМЕРЕТЬ!.. Карета почти готова... Прощай, прощай... Я ПОГИБЛА, — но что за нужда?.. Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить, — не говорю уж любить, — нет, только помнить... Прощай; идут... я должна спрятать письмо... Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на ней? Послушай, ты должен мне принести эту жертву: Я ДЛЯ ТЕБЯ ПОТЕРЯЛА ВСЕ НА СВЕТЕ...»

МИМ: «Сон этот может означать только одно из двух, — рассуждала сама с собой Маргарита Николаевна, — если он мертв и поманил меня, то это значит, что он приходил за мною, и я скоро умру. Это очень хорошо, потому что мучениям тогда настанет конец. ИЛИ ОН ЖИВ, тогда сон может означать только одно, что он напоминает мне о себе! Он хочет сказать, что мы еще увидимся. Да, мы увидимся очень скоро.»

94. ГНВ: «Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут! Но вдруг поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву И КАК РЕБЕНОК ЗАПЛАКАЛ. И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; ВСЯ МОЯ ТВЕРДОСТЬ, ВСЕ МОЕ ХЛАДНОКРОВИЕ — ИСЧЕЗЛИ КАК ДЫМ. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся».

МИМ: «Горькая нежность поднялась к сердцу мастера, и, неизвестно почему, он ЗАПЛАКАЛ, уткнувшись в волосы Маргариты. Та, плача, шептала ему, и пальцы ее прыгали на висках мастера.
— Да, нити, нити, на моих глазах покрывается снегом голова, ах, моя, моя много страдавшая голова. Смотри, какие у тебя глаза! В них пустыня... А плечи, плечи с бременем... Искалечили, искалечили, — речь Маргариты становилась бессвязной, Маргарита СОДРОГНУЛАСЬ ОТ ПЛАЧА.
Тогда мастер вытер глаза, поднял с колен Маргариту, встал и сам и твердо сказал:
— Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу МАЛОДУШИЯ и не вернусь к этому вопросу, будь покойна. Я знаю, что мы оба жертвы своей душевной болезни, которую, быть может, я передал тебе... Ну что же, вместе и понесем ее».

МИМ: «Через несколько минут он вновь был на Яффской дороге. Но процессии уже не было видно. Он побежал. По временам ему приходилось валиться прямо в пыль и лежать неподвижно, чтобы отдышаться. И так он лежал, поражая проезжающих на мулах и шедших пешком в Ершалаим людей. Он лежал, слушая, как колотится его сердце не только в груди, но и в голове и в ушах. Отдышавшись немного, он вскакивал и продолжал бежать, но все медленнее и медленнее. Когда он наконец увидал пылящую вдали длинную процессию, она была уже у подножия холма.
— О, бог... — простонал Левий, понимая, что он опаздывает. И ОН ОПОЗДАЛ».

95. ГНВ: «Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться».

МИМ: «— Да, да, да, такая же самая ошибка! — говорила Маргарита зимою, сидя у печки и глядя в огонь, — зачем я тогда ночью ушла от него? Зачем? Ведь это же безумие! Я вернулась на другой день, честно, как обещала, но было уже поздно. Да, я вернулась, как несчастный Левий Матвей, слишком поздно!
Все эти слова были, конечно, нелепы, потому что, в самом деле: ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ БЫ, ЕСЛИ БЫ ОНА В ТУ НОЧЬ ОСТАЛАСЬ У МАСТЕРА? Разве она спасла бы его? Смешно! — воскликнули бы мы, но мы этого не сделаем перед доведенной до отчаяния женщиной».
МИМ: «— Но вы же могли дать знать ей, — сказал Иван, сочувствуя бедному больному, — кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь она их, конечно, сохранила?
— Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, очевидно, не понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, — гость благоговейно посмотрел во тьму ночи, — легло бы письмо из сумасшедшего дома. Разве можно посылать письма, имея такой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее несчастной? На это я не способен.
Иван не сумел возразить на это, но молчаливый Иван сочувствовал гостю, сострадал ему. А тот кивал от муки своих воспоминаний головою в черной шапочке и говорил так:
— Бедная женщина. Впрочем, у меня есть надежда, что она забыла меня!».

96: ГНВ: «Она мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... она вам призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула). НО ОНА БОЛЬНА, И Я УВЕРЕНА, ЧТО ЭТО НЕ ПРОСТАЯ БОЛЕЗНЬ! Печаль тайная ее убивает; она не признается, но я уверена, что вы этому причиной... Послушайте: вы, может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, — разуверьтесь! я хочу только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие мужа, — я богата, она у меня одна...».

МИМ: «Тогда мастер вытер глаза, поднял с колен Маргариту, встал и сам и твердо сказал:
— Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу малодушия и не вернусь к этому вопросу, будь покойна. Я знаю, что МЫ ОБА ЖЕРТВЫ СВОЕЙ ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ, которую, быть может, я передал тебе... Ну что же, вместе и понесем ее».

97. ГНВ: «Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как ПЕРЕМЕНИЛАСЬ с тех пор, как я не видал ее, — А ДАВНО ЛИ? Дойдя до середины комнаты, ОНА ПОШАТНУЛАСЬ; я вскочил, подал ей руку и довел ее ДО КРЕСЕЛ. Я стоял против нее. МЫ ДОЛГО МОЛЧАЛИ; ее большие глаза, исполненные неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду; ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее».

МИМ: «Прокуратор изучал пришедшего человека жадными и немного испуганными глазами. Так смотрят на того, о ком слышали много, о ком и сами думали и кто наконец появился.
Пришедший человек, лет под сорок, был черен, оборван, покрыт засохшей грязью, смотрел по-волчьи, исподлобья. Словом, он был очень непригляден и скорее всего походил на городского нищего, каких много толчется на террасах храма или на базарах шумного и грязного Нижнего Города.
МОЛЧАНИЕ ПРОДОЛЖАЛОСЬ ДОЛГО, и нарушено оно было странным поведением приведенного к Пилату. Он ИЗМЕНИЛСЯ В ЛИЦЕ, ШАТНУЛСЯ и, если бы не ухватился грязной рукой за край стола, упал бы.
— Что с тобой? — спросил его Пилат.
— Ничего, — ответил Левий Матвей и сделал такое движение, как будто что-то проглотил. Тощая, голая, грязная шея его взбухла и опять опала.
— Что с тобою, отвечай, — повторил Пилат.
— Я устал, — ответил Левий и мрачно поглядел в пол.
— СЯДЬ, — молвил Пилат и указал на КРЕСЛО».

98. ГНВ: «Я продолжал: — Следственно, вы меня любить не можете... Она отвернулась, ОБЛОКОТИЛАСЬ НА СТОЛ, закрыла глаза рукою, и мне показалось, что в них блеснули слезы. — Боже мой! — произнесла она едва внятно. Это становилось невыносимо: еще минута, И Я БЫ УПАЛ К НОГАМ ЕЕ».

МИМ: «Левий недоверчиво поглядел на прокуратора, двинулся к креслу, испуганно покосился на золотые ручки и сел не в кресло, а рядом с ним, на пол.
— Объясни, почему не сел в кресло? — спросил Пилат.
— Я грязный, я его запачкаю, — сказал Левий, глядя в землю».
.....
Левий отрицательно покачал головой, а прокуратор продолжал:
— Ты, я знаю, считаешь себя учеником Иешуа, но я тебе скажу, что ты не усвоил ничего из того, чему он тебя учил. Ибо, если бы это было так, ты обязательно взял бы у меня что-нибудь. Имей в виду, что он перед смертью сказал, что он никого не винит, — Пилат значительно поднял палец, лицо Пилата дергалось. — И сам он непременно взял бы что-нибудь. ТЫ ЖЕСТОК, а тот жестоким не был. Куда ты пойдешь?
Левий вдруг приблизился к столу, УПЕРСЯ В НЕГО ОБЕИМИ РУКАМИ и, глядя горящими глазами на прокуратора, зашептал ему:

— Ты, игемон, знай, что я в Ершалаиме зарежу одного человека. Мне хочется тебе это сказать, чтобы ты знал, что крови еще будет».

99. ГНВ: «Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято — вероятно, проезжим казаком, — и вместо седла на спине его сидели два ворона. Я вздохнул и отвернулся..».

МИМ: «Высадив ни о чем не спрашивающую Маргариту возле одного из надгробий вместе с ее щеткой, грач запустил машину, направив ее прямо в овраг за кладбищем. В него она с грохотом обрушилась и в нем погибла. Грач почтительно козырнул, сел на колесо верхом и улетел».

100. ГНВ: «Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему ВИД СУЩЕСТВА ОСОБЕННОГО, не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи».

МИМ: «Прокуратор сел в кресло, Банга, высунув язык и часто дыша, улегся у ног хозяина, причем радость в глазах пса означала, что кончилась гроза, единственное в мире, чего боялся бесстрашный пес, а также то, что он опять тут, рядом с тем человеком, которого любил, уважал и считал самым могучим в мире, повелителем всех людей, благодаря которому и самого себя пес считал СУЩЕСТВОМ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫМ, высшим и ОСОБЕННЫМ».

101. ГНВ: Была только одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи только раздражали его упрямство. Рассказывали, что раз, во время экспедиции, ночью, он на подушке метал банк, ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, ударили тревогу, все вскочили и бросились к оружию. «Поставь ва-банк!» — кричал Вулич, не подымаясь, одному из самых горячих понтеров. «ИДЕТ СЕМЕРКА», — отвечал тот, убегая. Несмотря на всеобщую суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана. Когда он явился в цепь, там была уж СИЛЬНАЯ ПЕРЕСТРЕЛКА. Вулич не заботился ни о пулях, ни о шашках чеченских: он отыскивал своего счастливого понтера. — СЕМЕРКА ДАНА! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой КОШЕЛЕК и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о НЕУМЕСТНОСТИ ПЛАТЕЖА. ИСПОЛНИВ этот неприятный ДОЛГ, он БРОСИЛСЯ ВПЕРЕД, УВЛЕК ЗА СОБОЮ СОЛДАТ и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами».

МИМ: «Гость изумился.
— Право, прокуратор, вы мне ничего не должны.
— Ну как же нет! При въезде моем в Ершалаим, помните, толпа нищих... я еще хотел швырнуть им деньги, а у меня не было, и я взял у вас.
— О прокуратор, это какая-нибудь безделица!
— И о безделице надлежит помнить.
Тут Пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на кресле сзади него, вынул из-под него кожаный мешок и протянул его гостю. Тот поклонился, принимая его, и спрятал под плащ...
В это время гость прокуратора находился в больших хлопотах. Покинув верхнюю площадку сада перед балконом, он по лестнице спустился на следующую террасу сада, повернул направо и вышел к казармам, расположенным на территории дворца. В этих казармах и были расквартированы те две кентурии, которые пришли вместе с прокуратором на праздники в Ершалаим, а также тайная стража прокуратора, командовал которой этот самый гость. Гость провел в казармах немного времени, не более десяти минут, но по прошествии этих десяти минут со двора казарм выехали три повозки, нагруженные шанцевым инструментом и бочкой с водою. Повозки сопровождали пятнадцать человек в серых плащах, верховые».

МИМ: «Коровьев вынул из ящика стола СЕМЕРКУ пик, предложил ее Маргарите, попросив наметить ногтем одно из очков. Маргарита наметила угловое верхнее правое. Гелла спрятала карту под подушку, крикнув:
— Готово!
Азазелло, который сидел отвернувшись от подушки, вынул из кармана фрачных брюк черный автоматический пистолет, положил дуло на плечо и, не поворачиваясь к кровати, выстрелил, вызвав веселый испуг в Маргарите. Из-под простреленной подушки вытащили семерку. Намеченное Маргаритой очко было пробито.
— Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер, — кокетливо поглядывая на Азазелло, сказала Маргарита. У нее была страсть ко всем людям, которые делают что-либо первоклассно.
— Драгоценная королева, — пищал Коровьев, — я никому не рекомендую встретиться с ним, даже если у него и не будет никакого револьвера в руках! Даю слово чести бывшего регента и запевалы, что никто не поздравил бы этого встретившегося.
Кот сидел насупившись во время этого опыта со стрельбой и вдруг объявил:
— Берусь перекрыть рекорд с СЕМЕРКОЙ».

102. ГНВ: «— Господа! — сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? ВЫ ХОТИТЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ: я вам предлагаю испробовать на себе, МОЖЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК СВОЕВОЛЬНО РАСПОЛОГАТЬ СВОЕЮ ЖИЗНЬЮ, или каждому из нас ЗАРАНЕЕ НАЗНАЧЕНА РОКОВАЯ МИНУТА... Кому угодно? — Не мне, не мне! — раздалось со всех сторон, — вот чудак! придет же в голову!.. — Предлагаю ПАРИ! — сказал я шутя. — Какое? — Утверждаю, что нет предопределения, — сказал я, высыпая на стол десятка два червонцев — все, что было у меня в кармане. — Держу, — отвечал Вулич глухим голосом. Майор, вы будете судьею; вот пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и сделайте мне дружбу прибавить их к этим. — Хорошо, — сказал майор, — только не понимаю, право, в чем дело и как вы решите спор?.. Вулич вышел молча в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к стене, на которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один из разнокалиберных ПИСТОЛЕТОВ; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороху, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки. — Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! — закричали ему. — Господа! — сказал он медленно, освобождая свои руки, — кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев? Все замолчали и отошли. Вулич вышел в другую комнату и сел у стола; все последовали за ним: он знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повиновались ему: в эту минуту он приобрел над нами какую-то таинственную власть. Я пристально посмотрел ему в глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий взгляд, и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря на его хладнокровие, мне казалось, я читал ПЕЧАТЬ СМЕРТИ на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться. — ВЫ НЫНЧЕ УМРЕТЕ! — сказал я ему. Он быстро ко мне обернулся, но отвечал медленно и спокойно: — МОЖЕТ БЫТЬ, ДА, МОЖЕТ БЫТЬ, НЕТ...».

МИМ: «Надо будет ему возразить так, — решил Берлиоз, — да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что..."
Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
— Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он ИНОГДА ВНЕЗАПНО СМЕРТЕН, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний ВЕЧЕР.

"Какая-то нелепая постановка вопроса..." — помыслил Берлиоз и возразил:
— Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...
— Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. ВЫ УМРЕТЕ ДРУГОЙ СМЕРТЬЮ.
— Может быть, вы знаете, какой именно? — с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, — и скажете мне?
— Охотно, — отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: "Раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть — несчастье... вечер — семь..." — и громко и радостно объявил: — Вам отрежут голову!
Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
— А кто именно? Враги? Интервенты?
— Нет, — ответил собеседник, — русская женщина, комсомолка.
— Гм... — промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, — ну, это, извините, маловероятно.
— Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?
— Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.
— Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил иностранец.
— Это почему?
— Потому, — ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, — что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.
Тут, как вполне понятно, ПОД ЛИПАМИ наступило молчание».

МИМ: «— Позвонить? Ну что же, позвоните, — печально согласился больной и вдруг страстно попросил: — Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует СЕДЬМОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено».

МИМ: «— Приказание игемона будет исполнено, — заговорил Афраний, — но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно трудно выполним. Ведь подумать только, — гость, говоря, обернулся и продолжал: — выследить человека, зарезать, да еще узнать, СКОЛЬКО ПОЛУЧИЛ, да ухитриться вернуть деньги Каифе, и все это в одну ночь? Сегодня?
— И тем не менее его ЗАРЕЖУТ сегодня, — упрямо повторил Пилат, — у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, — тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки.
— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: — Так ЗАРЕЖУТ, игемон?
— Да, — ответил Пилат, — и вся надежда только на вашу изумляющую всех исполнительность».

103. ГНВ: «Потом, обратясь к майору, спросил: заряжен ли пистолет? Майор в замешательстве не помнил хорошенько. — Да полно, Вулич! — закричал кто-то, — уж, верно, заряжен, коли в головах висел, что за охота шутить!.. — Глупая шутка! — подхватил другой. — ДЕРЖУ ПЯТЬДЕСЯТ РУБЛЕЙ ПРОИВ ПЯТИ, ЧТО ПИСТОЛЕТ НЕ ЗАРЯЖЕН! — закричал третий. Составились новые пари. Мне НАДОЕЛА ЭТА ДЛИННАЯ ЦЕРЕМОНИЯ. — Послушайте, — сказал я, — ИЛИ ЗАСТРЕЛИТЕСЬ, ИЛИ ПОВЕСЬТЕ ПИСТОЛЕТ НА ПРЕЖНЕЕ МЕСТО, И ПОЙДЕМТЕ СПАТЬ. — Разумеется, — воскликнули многие, — пойдемте спать. — Господа, я вас прошу не трогаться с места! — сказал Вулич, приставя дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели. — Господин Печорин, прибавил он, — возьмите карту и бросьте вверх. Я взял со стола, как теперь помню, ЧЕРВОННОГО ТУЗА и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок... ОСЕЧКА! — Слава Богу! — вскрикнули многие, — не заряжен... — Посмотрим, однако ж, — сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался — ДЫМ НАПОЛНИЛ КОМНАТУ. Когда он рассеялся, СНЯЛИ ФУРАЖКУ: ОНА БЫЛА ПРОБИТА В САМОЙ СЕРЕДИНЕ и пуля глубоко засела в стене».

МИМ: «— Молчи, черт тебя возьми! — сказал ему Воланд и продолжал, обращаясь к Маргарите: — Но просто, какой смысл в том, чтобы сделать то, что полагается делать другому, как я выразился, ведомству? Итак, я этого делать не буду, а вы сделайте сами.
— А разве по-моему исполнится?
Азазелло иронически скосил кривой глаз на Маргариту и незаметно покрутил рыжей головой и фыркнул.
— Да ДЕЛАЙТЕ ЖЕ, ВОТ МУЧЕНИЕ, — пробормотал Воланд и, повернув глобус, стал всматриваться В КАКУЮ-ТО ДЕТАЛЬ НА НЕМ, по-видимому, занимаясь и другим делом во время разговора с Маргаритой.
— Ну, Фрида, — подсказал Коровьев.
— Фрида! — пронзительно крикнула Маргарита».
КОММЕНТАРИЙ: Сложите описание этого эпизода и дым, наполнивший комнату. Это сюжет из Апокалипсиса. Воланду нужны платки, так как скоро начнется извержение Вулкана (кладезь бездны).

104: ГНВ: «Среди их бросилось мне в глаза значительное лицо старухи, ВЫРАЖАВШЕЕ БЕЗУМНОЕ ОТЧАЯНИЕ. Она сидела на толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то была МАТЬ убийы. ЕЕ ГУБЫ ПО ВРЕМЕНАМ ШЕВЕЛИЛИСЬ: МОЛИТВУ ОНИ ШЕПТАЛИ ИЛИ ПРОКЛЯТИЕ?»

МИМ «Хрустальное дно бассейна горело нижним светом, пробивавшим толщу вина, и в нем видны были серебристые плавающие тела. Выскакивали из бассейна совершенно пьяными. Хохот звенел под колоннами и гремел, как в бане. Во всей этой кутерьме запомнилось одно совершенно пьяное женское лицо с бессмысленными, но и в бессмысленности УМОЛЯЮЩИМИ ГЛАЗАМИ, и вспомнилось одно слово — "ФРИДА"!

МИМ: Себя Маргарита видеть не могла, но она хорошо видела, как изменился мастер. Волосы его белели теперь при луне и сзади собирались в косу, и она летела по ветру. Когда ветер отдувал плащ от ног мастера, Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор. Подобно юноше-демону, мастер летел, не сводя глаз с луны, но улыбался ей, как будто знакомой хорошо и любимой, и ЧТО-ТО, по приобретенной в комнате N 118-й привычке, САМ СЕБЕ БОРМОТАЛ».

КОММЕНТАРИЙ: Так что же бормотал себе мастер перед тем как навсегда попрощаться с Москвой? Даже не знаю, только вы можете знать ответ.

105. ГНВ: «Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; ЗВЕЗДЫ СПОКОЙНО СИЯЛИ НА ТЕМНО-ГОЛУБОМ СВОДЕ, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? ЭТИ ЛАМПАДЫ, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, ГОРЯТ С ПРЕЖНИМ БЛЕСКОМ, А ИХ СТРАСТИ И НАДЕЖДЫ ДАВНО УГАСЛИ ВМЕСТЕ С НИМИ, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою...».

БЕЛАЯ ГВАРДИЯ (Можно только один раз поменять книгу?):
«Последняя ночь расцвела. Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла - слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч. Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ МЫ НЕ ХОТИМ ОБРАТИТЬ СВОЙ ВЗГЛЯД НА НИХ? ПОЧЕМУ?»





Рейтинг работы: 8
Количество отзывов: 1
Количество просмотров: 39
© 12.11.2017 Илья Уверский

Метки: Мастер и Маргарита, расшифровка, послание, судьба России, Апокалипсис, Лермонтов, дуэль Лермонтова,
Рубрика произведения: Проза -> Мистика
Оценки: отлично 2, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора


Татьяна Чеглакова       13.11.2017   11:01:55
Отзыв:   положительный
Спасибо за удовольствие перечитать отрывки из МИМ и ГНВ! Даже за это я Вам благодарна!
С уважением, Татьяна. Остальное для меня непостижимо.












1