Алевтина


Алевтина

– Макар, а Макар, чего молчишь? – Алевтина всмотрелась в темноту
погреба.
– Чего молчишь? Меж двух картошин заблудился, что ль?
Она
прислушалась, пытаясь уловить какие-нибудь звуки, и в первую очередь бесконечно
знакомое, сиплое дыхание мужа.
Внизу тихо.
– Ну, я тебе сейчас притаюсь,
я тебе притаюсь, целый день его ищут, а он в прятки играть удумал! - она
захлопнула небольшую дверцу погреба, взяла из кучи наколотых, но ещё не
сложенных дров, обрубок березового сука и засунула его в ручку двери.
Потом
сильно, двумя руками, толкнула так, что хрустнуло в косяке.
Убедившись,
таким образом, в неприступности дверцы, Алевтина поправила на голове яркий
платок и поспешила через двор к дому.
Поднявшись на высокое крыльцо, она в
который раз взглянула в сторону моста.
По нему уже третий день, нескончаемой
вереницей, тащились отступающие войска.
Наметанный глаз сразу выделил, в
кучке стоящих у моста ребятишек, фигурку своего восьмилетнего сына.
Опасения
были напрасны; никто из ребят даже не помышлял о купании, все их внимание было
полностью занято происходящим на мосту.
На этом узком мосту через неглубокую
речушку Бучу, солдаты облепили заглохшую, видимо напрочь, трёхтонку и пытались
столкнуть её в воду.
В пробку упёрлись, возбуждённо кричащие.

Кавалерийская часть плотной колонной продолжала выходить из леса.
Её
голова у закупоренного моста начала закручиваться в спираль, как бы не
справляясь с инерцией огромной тяжёлой массы, идущих сзади.
Кони хрипели и
рвались к воде, всадники осаживали их.
– Видать давно идут? – подумала
Алевтина.
Хоть последний раз обхаживала своего коня ещё в детстве, помнила,
что напоить усталого, разгорячённого коня, значит искалечить его.
Только
после того как остынет можно дать ему воду.
Эх, были кони у них!
Лучших
было не сыскать до самого Смоленска.
Забрали их в колхоз, и пропали они.

Алевтина тогда совсем ребёнком была, но и сейчас могла вспомнить, как
каждого звали.
Эх, были кони!
Всадники, скученные перед мостом кричали
что-то обидное солдатам у грузовика, и те не оставались в долгу.
Довольными
в этой ситуации были, безусловно, только мальчишки, которые теперь могли во всех
подробностях рассмотреть своих обожаемых “красных кавалеристов”. Как часто
скакали мальчишки по высокой траве на воображаемых конях, сбивая деревянными
саблями разросшиеся лопухи.
Они играли в Чапаева и Буденного, в белых и
красных, и никто не хотел быть беляком.
И вот их герои-кавалеристы перед
ними.
И ничего, что на их усталых, осунувшихся лицах тревога и отчаяние, и
не беда что кони то и дело спотыкаются, блестя взмыленными боками.
Пусть за
руганью не слыхать раздольных, романтических песен, зато вот они – настоящие,
взаправдашние, а не на простыне кинопередвижки.
Вокруг один всадник выхватил
тускло блеснувшую в пыли шашку, въехал на мост и начал зловеще вращать ею над
головами пехотинцев.
Те бросились тужиться и схватились за винтовки.

Алевтина махнула с досады даже рукой:
– И у вас все не, слава Богу!

Она решительно шагнула в полутьму сеней.
– Любаша! Дочка! Поищи-ка
скорее спичек и свечу. Папку пойдем на свет Божий выводить, – она вошла в
просторную комнату, зал, как у них говорили в деревне.
По привычке
перекрестилась на пустой угол, и, обойдя огромную печь, и с столкнулась с Любой,
своей дочерью, спешащей ей на встречу.
Люба держала в руках наполовину
оплавленную свечу и спичечный коробок.
Люба была бойкой шестнадцатилетней
девушкой и, хотя лицом она была в отца, которого особым красавцем назвать было
нельзя, всё остальное у неё было от матери.
И это самое, всё остальное, было
таким упругим и притягательным, что у их двора вечно увивались местные парни.

Парни соперничали из-за нее меж собой, но дружно выступали против соперников
из соседнего села Вышшкваркино.
Молодёжь отчаянно махала кулаками после
колхозных полевых работ, наставляя друг дружке фингалы и синяки.
Но всех их
помирила война.
Всё произошло очень буднично.
На третий день войны
приехал районный военный комиссар с двумя солдатами и забрал всех парней
подчистую.
Алевтина повернулась к зеркалу.
Потрогала пальцем углубившиеся
за последние дни морщинки.
Тяжело вздохнула.
– Ты что, мам? - обняла её
за плечи дочь.
– Что ж ты так вздыхаешь? Может, приляжешь, а за борщом я сама
послежу?
– Да куда уж там прилечь, столько делов, да ещё этот как всегда, -
Алевтина, осенённая неожиданной догадкой, подскочила к буфету и распахнула
дверцы:
– Ну, я так и думала! Вот Ирод царя небесного! Специально же берегла
бутылку Лаптеву. Попросить хотела забор поправить перед домом. Позор-то какой,
здоровый мужик в доме, а забор вкривь да вкось! А этому и горя нет, всё некогда.
С председателем всё заседает. Уж чего заседать, чего заседать-то, всё ж ясно.
Рожь надо сеять, когда срок подошёл, как повелось. Картошку тоже не зимой сажают
- тоже ясно. Чего думать - то? Нет, сидят с умными рожами, накурят, хоть топор
вешай и мыслями, понимаешь ли, обмениваются. И единственное до чего
дообменивались это речку перегородить. Пруд полный рыбы им сквозь дым
привиделся. Ну и чего вышло? Развели болото около самых домов и всё. Ну, Макар,
ну Макар! Говорит, пойду в погреб, об колхозных делах помозгую, там, дескать,
никто не шумит, никто не тревожит. А сам бутылочку раз!
Раскрасневшаяся
Алевтина захлопнула буфете, и грозно посмотрев на смеющуюся дочь, кинулась из
комнаты, аж ветер пошёл.
Когда она выскочила на крыльцо и привычно бросила
взгляд в сторону моста, грузовик, раскачиваемый солдатами, наконец, опрокинулся
и, ломая перила моста, упал в воду.
Она как гигантский поплавок встала
вертикально кабиной вниз и быстро затонула.
Из его кузова посыпались ящики.

– Бомбы, - ёкнуло сердце.
Некоторые ящики раскололись, но из них
вывалились не бомбы, а какие то бумаги.
Небольшие листки, подхваченные
ветром, разлетелись широким веером.
– Странно, зачем это в такое время
возить на машине какие-то бумаги, а не бомбы? Да еще дорогу ими загораживать?
Ерунда какая-то, – эта мысль промелькнула у Алевтины уже у погреба.
Она
зажгла свечу, вынула из ручки палку, тихонько открыла дверь и начала спускаться
вниз, прикрывая ладонью чахленькое пламя свечи.
Навстречу ей пахнуло
солёными огурцами, картошкой и землей.
Алевтина выбралась наверх, задула
свечи и прислонилась к козлам, на которых уже третий день лежал не допиленный
ствол сухой березы.
Множество возможных и невозможных предположений начали
картинками проплывать перед её прикрытыми глазами.
Вот Макар напивается,
бредёт к реке умываться, оступается и тонет…
Но нет, у реки много народу.

Заметят, вытащат.
А может он с председателем?
Председателя ведь тоже
с утра ищут.
Может в город подались узнавать насчет колхозного имущества?

Да нет.
Она-же сама видела у Макара бумагу, в которой предписывалось
председателю колхоза Ладонникову П.П. почти все имеющееся на этот момент зерно
закопать в лесу.
Сеялки, бороны, утопить, а колхозную кассу сжечь.
В
общем, выходило, что ехать в город им тоже было незачем.
Так может он опять
с этой потаскухой Варькой Лыкиной по кустам прячется?
Да нет же, Варька-то с
утра стирает на берегу...

                                     
***

– Буржуй! Буржуй! – Алевтину отвлекли весёлые крики Пети, играющего
с большой, лохматой и добродушной собакой.
Все попытки Алевтины добиться от
Макара переименования несчастной собаки успеха не имели.
Даже возведение
этого имени в женский род не удалось у него вырвать, хотя Буржуй имел на это
полнейшее право, поскольку был сукой.
Буржуйка это не Буржуй.
Тут
классовая суть теряется.
Поэтому Макар был неумолим и упёрт как козёл Надьки
Варваркиной.
К тому же его уже похвалил Ладонников и сказал, что это очень
символично - Буржуй на привязи у пролетария колхозного труда.
Кстати, после
этого Макар предложил всем собакам в деревне дать клички по названию вражеских
классов.
К сожалению, кроме дворян больше классов не придумали, а мельчить
по прослойкам Ладонников не захотел, недостойно как–то.
Да и звать собаку
Интеллигент, тоже не очень, язык можно обломать.
Себе же дороже.
Так что
Буржуй принял, а точнее будет сказать, приняла на себя всю тяжесть генетической
классовой неприязни Макара.
Недолюбливать начал Макар собаку.

Еженедельно все укорачивал и укорачивал ей привязь, шпынял бедную.

Однажды даже перестал кормить.
Если бы дети не взяли тогда несчастную
собаку под свою опеку, не миновала б революционного трибунала.
Дети потом 
еще раз приняли за нее тяжелые испытания, но в этот раз все кончилось гораздо
быстрее.
Был тогда год тридцать третий, и чуткий на политику Макар решил
переименовать Буржуя в Фашиста.
Но когда Ладонников услышал однажды
доносящиеся через всё село истошные крики Макара:
– Фашист! Фашист! Ко мне!
– нововведение было обречено.
– Петя! – мысли Алевтины понеслись в другом
направлении, – ну что, насмотрелся на своих солдат?
– Нет, мам. Не
насмотрелся. Только не идёт больше никто. Подбитых только провезли и все. Васька
подбегал к ним, спрашивал, не будет ли за ними ещё кто. Танки там, пушки разные,
не могли ведь мы их пропустить. Три дня без передыху на дороге торчали. И
пленных почему-то нет, может другой дорогой повели. А подбитые все такие
малохольные-премалохольные. Все молчат. Только один сказал: “Господь БОГ за нами
будет” - и перекрестился.
– То есть, как это перекрестился, чего врёшь-то, -
махнула рукой Алевтина, – как красноармеец мог перекреститься?
– Да так вот!
- мальчик неумело потыкал себя пальцами, – вот Витька тоже говорит, что это
подбитые дезертиры. А этот длинный, ну тот которого тётя Варя у спецпоезда
подобрала.
– Брось-ка ерунду молоть, - прервала сына Алевтина.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 28
© 08.11.2017 Демидов Андрей Геннадиевич

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1