Судьбы (не) рвущаяся нить


Судьбы (не) рвущаяся нить
Часть 1. Встреча
- Пётр Александрович, идёмте же, ваш выход. Пора!
Пётр ещё раз окинул фойе внимательным взглядом. «Не пришёл… С какой стати я решил, что он придёт!» Выдохнув накопившееся ожидание, Пётр Александрович поспешил в зал.
Огромный концертный зал, освещённый четырьмя потолочными люстрами, искрился и трепетал в ожидании обещанного волшебства. Свободных мест почти не было. Взоры многочисленных зрителей были устремлены на сцену. В самом центре овального возвышения, в окружении таинственных затемнений и приспущенных сценических гардин светился, как опрокинутое солнце, круг. В центре круга стоял стул, на стуле сверкала в неоновых лучах театральной рампы красивая двенадцатиструнная гитара. В метре от стула возвышалась микрофонная стойка.
«Под шумок» последних приготовлений Пётр прошёл левым боковым проходом к сцене. В несколько прыжков поднялся по ступеням на сценическую площадку и направился к центральному освещённому кругу. Зал отреагировал на его появление неслаженными аплодисментами. Женщина-конферансье, сидящая за столиком в противоположном углу сцены, встала и, опережая Петра, побежала к стойке микрофона.
- Дорогие друзья, приветствую вас! – распутывая каблуками провода, объявила в микрофон ведущая.
Зал огласил одобрительный гул. Опоздавшие как-то разом заскрипели сидениями, у кого-то зазвонил мобильник, но через минуту всё стихло, и зал превратился в одно большое настороженное ухо.
- С вашего позволения я открываю творческий вечер Петра Александровича Борисова! – конферансье нараспев продекламировали ФИО подошедшего к микрофону Петра и, взяв его под локоток, сделала небольшую многозначительную паузу. - Об этом человеке можно говорить долго и много. Художник, композитор, автор и исполнитель замечательных песен и баллад, всего не перечислить, представит вам свою новую коллекцию авторской песни. Пожалуйста, Пётр!
Женщина отступила от микрофона, приглашая Петра в центр круга. Перекинув через плечо ремень гитарной подвязки, Пётр, не говоря ни слова, начал петь. Его густой тёплый голос, как мягкое дыхание морского бриза, с первых же аккордов настроил зал на вдумчивое размышление о прожитом, прочитанном и пережитом. Сочетание музыки и вопросительных интонаций текста переносили сидящих в зале в атмосферу их собственной жизни, предлагая не столько сопереживать Петру в его диалоге с миром, сколько ещё раз «подышать» временем беспокойной юности и с высоты прожитых лет оценить его «прошлое озоновое благо».
Первое отделение концерта подходило к концу. В музыкальных паузах между строк Пётр разглядывал темноту зала. Вдруг он заметил, как на дальних рядах поднялся большой грузный человек, неловко прошёл по ряду и скрылся в боковом выходе. «Знакомая спина. Уж не Валерка ли…» - мелькнула в голове Петра мысль. Едва не сбившись, он допел до конца, торопливо поклонился и под аплодисменты зала поспешил за сцену.
В артистической уборной наскоро смахнув полотенцем пот, Пётр вышел в фойе. Его встретили улыбками и дружескими восклицаниями. Он же, рассеянно отвечая на приветствия, искал глазами ту самую спину, за которой ему почудился Валерка. Он обходил пространный коридор фойе уже по второму разу, как вдруг его окликнул знакомый, со щемящей подростковой хрипотцой голос, обладателем которого мог быть только давний школьный друг Валерка.
- Петь, здравствуй, это я…
Пётр резко обернулся и увидел перед собой огромную, узнаваемую по бесчисленным фрагментам юношеских воспоминаний фигуру постаревшего друга. Его длинные ноги превратились в два внушительных столпа, но странным образом сохранили «то самое школьное безалаберное изящество». Из-под старенького тщательно выглаженного костюма проглядывал умеренный живот молодого пенсионера, но в фас и со спины общий силуэт фигуры однозначно твердил - «Валерка!». Потёртые, начищенные до блеска ботинки в местах, сохранивших фабричный «кожный покров», блестели, как армейские пуговицы. Тщательно выбритое лицо лучилось улыбчивым смущением и радостью. В руках Валера держал букет дорогих цветов.
Друзья с минуту вглядывались друг в друга, затем бросились навстречу и застыли о широком объятии.
- Ага, вы всё-таки нашлись оба! – расплылась в улыбке Марина, жена Петра, подходя к друзьям.
- Марина, это вам, - сказал Валерий, отслоняясь от товарища и вручая букет.
- Спасибо, Валерий, - ответила Марина, - чудесные цветы. Петя ждал встречи с вами. Мне кажется, что сегодня он не столько пел, сколько искал вас глазами.
- Мои дорогие, я вырвался совсем ненадолго, и сейчас мне надо идти. Не могу остаться даже на второе отделение. Давайте вскоре увидимся!
Валера обнял на прощание Петра, чинно поцеловал Марине руку и, бросив на плечо пальто, быстрыми шагами направился в вестибюль.
- По-моему он пришёл с одной целью – встретиться с тобой, - сказала Марина, когда Валера исчез за стеклянными дверями.

Через час концерт закончился. Минут двадцать Пётр раздавал автографы и делал памятные записи в книгах, которые тут же бесплатно раздавались желающим. Это был небольшой тираж сборника стихов. Стихи Пётр начал писать недавно, но его увлечение стихосложением оказалось вполне серьёзным и весьма плодовитым.
Они ехали в машине и негромко разговаривали.
- Как тебе Валера? – спросила Марина, откинувшись поудобней на заднем сидении.
- Тело – большая загадка, а глаза всё те же. Ты заметила его особенность - в разговоре двумя пальцами прикрывать рот? Ещё в школе, наблюдая за ним, я пытался понять, зачем он это делает. Потом догадался – что б лишнего не сболтнуть по горячности. В классе он был, пожалуй, наиболее огненная личность.
- Вы же учились в еврейской школе. Евреи – люди уравновешенные.
- Ну да, в классе, а может, и во всей школе нас было всего трое русских: Валерка, я и Юрка Маляров. Помнишь, недавно Юра приезжал к нам с женой? Тоже не помолодел. А ведь пол жизни по Европам разъезжал, мог бы в Старом свете и получше сохраниться. Эх, время, время!..
- Мы тоже с тобой хороши! – рассмеялась Марина.- Раньше-то, вспомни, двадцать километров по мещёрским болотам на одном дыхании, и ничего! А теперь? Куда машина проедет, туда и добираемся.
- Я вот что подумал. С возрастом начинаешь понимать действительную ценность, вернее, бесценность человеческой жизни. По молодости веришь в геройство: война, благородная жертва, если убили – значит, не повезло, победителей не судят. Сейчас я думаю иначе. Вот Валерка. Он живой свидетель моей жизни. Если я ценю собственную жизнь, для меня его «свидетельские показания» бесценны, как и он сам. А если копнуть поглубже, получается, что все ныне живущие – свидетели нашего с тобой времени, даже враги…
- Слава Богу, таких не знаю! – встрепенулась Марина.
- Я и говорю, как можно планировать смерь человека, даже мысленно? Это равносильно маленькому убийству самого себя! Тот же Калашников. Я всё понимаю, Родину надо защищать, но представить себе, сколько пуль, выпущенных из его гениального изобретения, вонзилось в человеческое тело – не могу. И как ему удаётся спать по ночам?
- Ты устал. Смотри за дорогой.

По возвращении домой Пётр долго ходил из угла в угол, почёсывал затылок и как-то странно размахивал руками.
- Долго ты ещё? – послышался из спальни голос Марины.
Затем он сгрёб со стола ноутбук и присел на кровать.
- Я ведь тебе не читал ещё. Вот послушай.
- Что?
- Неделю назад Валерка прислал мне на почту письмо. Так я узнал, что он существует.
- А он откуда узнал про тебя?
- Юра его нашёл в одноклассниках и дал мой адрес. Ну так слушай. Это даже не письмо – исповедь.

Часть 2. Исповедь
Ну, здравствуй, дорогой, милый мой человек!
Когда-то, из армии, ты писал мне письма, от которых щемило сердце,
и комок подкатывал к горлу. Уж не помню, что именно я тебе тогда отвечал,
но на всю жизнь запомнил, как я ждал те твои письма и то ощущение
сопереживания, которое они во мне вызывали. Впрочем, вряд ли мои
ответы тебе могли в ту пору быть адекватными, ведь я никогда по сути
не любил эпистолярный жанр, в соответствии с пошловатой байкой
"лучше один раз увидеть, чем три раза услышать, и лучше один раз потрогать,
чем три раза увидеть". Не писучий я был. Но суть не в этом и не в том,
насколько мои ответы соответствовали твоим ожиданиям. По-видимому,
тебе просто хотелось в ту пору обратиться к человеку, про которого было заведомо
известно, что он тебя поймет. Ну так вот. Все в мире возвращается на круги своя.
Мы с тобой сейчас поменялись местами. За те несколько часов, что прошли
с момента получения мной твоего e-mail, я отчетливо понял: скорее всего,
никогда тебя больше не увижу. Не потому, что сейчас это технически
невозможно, а просто потому, что мне нечего предъявить тебе из всей моей
бескомпромиссной, но бесполезно прожитой жизни, и весь я со всеми моими
потрохами в принципе перестал быть кому-либо интересен, как личность. Это жестокая
правда, но это правда.

Не ухмыляйся в усы. "Жаждой исповеди" это назвать нельзя, ты не священник,
а если бы и был им, я бы пошел к другому. Просто я, как и ты тогда, прекрасно
знаю, что "ты меня поймешь". Ещё мне казалось, что ты можешь
помочь мне на старости лет устроиться на работу. Ведь я нынче безработный! На последней своей должности генерального директора организации со штатом 15 тысяч человек я мог при необходимости принять на работу практически любого, кто ко мне бы
обратился, даже если это был не очень близкий мне человек. Мне это ничего
не стоило. Но теперь налицо несоответствие моего опыта профилю твоей
деятельности. Поэтому меркантильный мотив отпадает. Быть может,
это к лучшему. Потому что остается единственный, главный мотив. "Сотри
случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен!".

Петя, пожалуйста, отправь подтверждение, что ты эту писанину
действительно получил. Можно в автоматическом режиме, я пошлю
сопровождающий запрос, а ты кликни на соответствующий
виджет в своей почтовой системе.
Если не трудно также, напиши, женат ли ты, есть ли дети, сколько их и кто они, как твоя
мама (я очень хорошо ее помню) и как твой брат (помню, что он очень сильный человек, помню эпизод, когда он разгружал вагоны). У меня старшая дочка Татьяна - инвалид первой группы, не ходячая и себя не обслуживающая. Занимается дома переводами
с английского и немецкого языков и репетиторством. Средненькая Наташенька
закончила Ипполитовку, была талантливая флейтистка, но "золотой телец" сделал
свое дело, отошла от искусства, сейчас главный продюсер одного из центральных
ТВ-каналов, замужем, живет у мужа. Ещё есть взрослый сын Иван.

1.
Не жди от меня трудовой автобиографии. Она не нужна. Только главное. Суть.
В науке считаю себя учеником академика Я.Б.Зельдовича. Это был великий физик
ХХ века, он стоял над народами, государствами и нациями. Его убили в 1986 году
в больнице АН СССР. Один из трех создателей первой советской атомной бомбы, трижды Герой, он состоял в 60 Академиях мира и т.д. и т.п. В его маленькой группе в Институте прикладной математики АН СССР (это была совсем маленькая группа, "его люди") из евреев он был единственным. От него у меня универсализм, а также стремление к полной ясности и полной самоотдаче. Государство, семья, дети, коллектив, деньги, гвоздики на погонах, должности, диссертации, партии (я никогда не состоял ни в каких партиях), товарищи и друзья, женщины, собственное здоровье, инстинкты, - все меркнет по сравнению со стремлением, которому он меня научил - докопаться до Истины. Главное - наука, все остальное - ничтожно.
"Вод, в которые я вступаю, не пересекал еще никто" (это из Божественной комедии Данте Алигьери). Я занимался космологией, релятивистской теорией поля. Те годы прожил на одном дыхании.
День, ночь, - какая разница? А ставшее, пардон, знаменитым "Frolov-Khlеbnikov solution" (в энциклопедии точных решений уравнений Эйнштейна*) мне вообще приснилось ночью. Вскочил, проверил, - действительно так.

Сам не знаю, как за короткое время мне удалось вырваться на самый "передний край"
фундаментальной науки. Там (для меня - только там) это удивительное дрожание
времени, которое возвышает душу (черт возьми, неуместные высокопарные слова,
но лень сейчас подбирать другие) и на всю жизнь делает человека резистентным
к повсеместной пошлости, жадности и животным страстям. Уже после гибели
Якова Борисовича я был включен по рейтингу в мировой топ-лист ученых в
моей узкой области. Приглашенный профессор теоретической физики знаменитого
Техасского университета в Далласе - какая ерунда! Предложение остаться в
штате университета в группе профессора Риндлера (это был классик, есть такие
"риндлеровские частицы") - неужели американских лентяев учить приятнее, чем своих, доморощенных?! Да и воспитан я был не так, хотя ура-патриотом не был, но всегда любил свое Отечество, русских баб, Сибирь и моих родителей (а они бы никогда и никуда отсюда не поехали).

Не уверен, что ты понял все до конца. Слишком сбивчиво. Кому это было надо, зачем это все было?
Не прошло и двух десятков лет (я ушел из науки в 1992 году), а уже не только имя мое,
но и работы полностью забыты. Ну, настолько полностью, что даже противно. Эффект
такой же, как у богомаза. Ты правильно говоришь: убираются леса - и ты ощущаешь
себя в расписанной тобою церкви всего лишь прихожанином, а сама церковь становится
частицей функционирующего независимо от тебя социального организма. Ты радуешься
тому, что эта частица живет и дышит, но ты не ищешь (да и не сможешь найти, если
будешь искать) прямой связи со своей персоной, персона растворилась, лишь память
хранит то, что ты когда-то вдохнул в стены.

На первый взгляд, с моим случаем - аналогия полная. Отбросим найденные точные
решения - красивые игрушки. Но многокомпонентная Вселенная с "темной"
материей, которую сейчас на все лады обмусоливуют досужие
популяризаторы, - ведь это мое детище (коротко напомню: во Вселенной может
существовать материя, которая характеризуется крайне малым сечением рассеяния на
обычном веществе, наподобие космических нейтрино. Сечение у нейтрино
настолько маленькое, что когда на Землю падает пучок нейтрино от вспышки на Солнце, то огромная гора в своей толще задерживает за неделю всего несколько таких штук. Но главная речь идет об экзотических частицах, у которых сечение еще на много порядков меньше). Именно в этой "темной" компоненте, взаимодействующей на сегодняшний день лишь гравитационно, по-видимому, и развиваются
процессы, которые являются определяющими для судеб "нашего" мира.
Не стану врать и надувать щеки: не один я в первой трети 80-х годов рассматривал
такую гипотезу. Но я впервые нашел кинетические длинноволновые моды возмущений
в "темной" компоненте, которые могут быть заданы, наряду с так называемой "главной" модой, непосредственно в сингулярности. Статьи опубликованы в ЖЭТФе и в США.

Понимаешь ли, религия-то живет, а вот фундаментальная наука (развивающаяся
исключительно по законам диалектики самой науки и никак в принципе не
соотносящаяся ни с техникой, ни с технологией) погибла в наш фарисейский
век на глазах нашего поколения. Не только (даже не столько) в России, а в мире.
Перестройка лишь наложилась на этот процесс, усугубила его в нашей
стране. В освободившуюся нишу хлынули грешные потоки современного
Монстра - Его Величества Сервиса. Ибо чем, как ни сервисом, являются все эти
когнитивные графики, морфологические анализы изображений, да и весь
предмет Искусственного интеллекта и не только он? Фундаментальная наука
сегодня деградировала, проблематика, которой я занимался, не востребована,
что, на мой взгляд, вкупе с деформацией института нравственности и некоторыми
другими структурными изменениями общества стало одним из необратимых
апокалипсических шагов всей нашей цивилизации. Да, все, что имеет свое начало,
должно иметь и свой конец.

Из маленькой группы Я.Б.Зельдовича все уехали за границу, где занимаются
преподаванием. Здесь остались лишь трое: один - совсем старый, другой - больной,
а третий - дурной (дурной - это ваш покорный слуга). Опять предвижу твою
усмешку: мол, не кипишись, будь поскромнее, не ищи взаимосвязей своего
собственного провала с (ни много ни мало!) судьбами мира. Мол, выперли тебя
из Академии за какую-то провинность, а теперь нужна под это теоретическая база.
Ну так вот. Никто меня не выпирал. Да, я был резок на язык, и меня многие боялись
(особенно из иностранцев) на международных конференциях. Но, Петенька, я был
резким, но добрым, и никогда не был снобом (это уж точно). Да, академику
Д.М.Климову, который стал директором нашего Института на гребне перестройки,
я публично заявил, что, несмотря на новую должность, он все равно остается козлом.
Академику В.П.Маслову, которого сделали заведующим нашего отдела с подачи
козла Д.М.Климова, я подчеркнуто высокомерно сказал, что не буду исполнять
обязанности его секретарши, для этого у него есть свои "маслята". Такие заявления
у нас потом бурно обсуждались сотрудниками всего Института. Они, все эти сутенеры от науки, не посмели бы тронуть меня, и все из-за этого пресловутого рейтинга, о котором все знали.
Но мне, строившему свою жизнь на принципах максимализма,
самому постепенно становилось все противнее и противнее барахтаться
в этой вонючей жиже - бороться с воинствующим невежеством - и я ушел. Ушел
от того, что для меня было всем, ушёл, как оказалось, - навсегда.
"К этой своре собачьей пора простыть". Уходя - уходи.

2.
Я ушел сразу на должность зам. Председателя правления Международного
коммерческого банка "Телебанк" (кстати, после моего ухода из этого Банка, он
быстро лопнул), на высокую зарплату, да у меня был уже и
свой собственный бизнес. Помнишь водку "Давыдов люкс с тремя этикетками"?
Насколько мне известно, никто ею не траванулся - а это ведь было во времена
голландского спирта "Royal". Принадлежавший мне на паях Торговый дом
"Современник" был эксклюзивным импортером этой водки, якобы из Польши.
В "лихие девяностые" бизнес был жестким - но у меня руках крови нет.
В те самые страшные годы моя семья не бедствовала. Но (странное дело)
в Академии я был нищим, но счастливым, а здесь овладела мной страшная
тоска. Почувствовал, что опускаюсь на самое дно. Частенько пил. Если в
первые годы на мой адрес (по инерции) еще приходили письма из-за рубежа по науке,
то потом и приходить перестали. Нет работ - нет человека.

Но, видимо, воспитание и семья накладывают отпечаток на человека даже в
зрелом возрасте (отец у меня - участник Курской битвы, воевал солдатом).
Сейчас это трудно себе представить, но меня занесло…
на государственную службу. В одном несуществующем ныне ведомстве мне
достался самый тяжелый, самый кляузный участок работы - внутриведомственный
аудит. Смешно сказать, это досталось человеку, который считал, что одним из
существенных достоинств личности является "кристальная честность ученого".
Этот урок я усвоил у своего великого Учителя. Карьера была феерической,
я был назначен на должность, эквивалентную заместителю федерального
министра. Меня даже успели пропустить через Коллегию, но не успели утвердить на
Правительстве (это было Правительство Немцова - Черномырдина), проработал я на
этой должности немного больше двух недель и вылетел, как пробка из бутылки,
после громкого коррупционного скандала с уголовным делом. Потом уже
мне передали, что во время одного из сабантуев кто-то сказал про меня:
"В сущности, неплохой мужик, но есть в нем один неискоренимый недостаток:
его в детстве отец воровать не научил". В те годы было одно громкое дело,
ты наверное о нем слышал из газет, так называемое "дело о пятнадцати миллиардах".
Когда стали сравнивать (за определенный период) сумму освоенных бюджетных средств
с суммой (в денежном выражении) выполненных работ и оказанных услуг, то
кое-чего недосчитались. Информация просочилась в прессу.
Надо было что-то делать. Кое у кого возникла мысль списать средства на хищения
на местах, мол, разворовали сволочи-стрелочники. Но уж очень большая сумма оказалась, по мелочам набрать ее технически трудно. В "пилотной" реализации этого "проекта" решили проверить одну очень крупную стройку (строительство вантового мостового перехода через реку Обь вблизи Сургута). Кроме нас, проверяли представители СП РФ и КРУ Минфина РФ.
Им не повезло. На эту стройку послали меня. Красавец-мост. Третий по величине
в мире после мостов в США и Японии. Многотысячетонная махина надвигалась на заранеезаготовленные опоры со скоростью несколько сантиметров в час! Плюс подъезды -левобережный и правобережный. Получилась стройка века. А для Сургута - дорога
жизни. Величественное зрелище; сильные, не испорченные северные люди. И
угораздило меня доказать, что ниточки дела ведут отнюдь не к начальнику этого Мостоотряда, а гораздо выше. Ко мне потом приезжала с Севера целая делегация, привезли рыбу, икру, шкуры. Сказали, что я спас эту стройку. Спас - не спас, но на пару лет минимум пуск объекта был бы отложен, если бы начались судебные разборки на местах, да еще трясли бы невинных людей.
После этого в Москве один крупный Федеральный фонд на время утратил статус
финансово-распорядительного института. Я потерял работу. По всем понятиям, должен был бы потерять и жизнь, но, как поется в известной песне, "не везет мне в смерти - повезет в любви".

Я вот сейчас подумал, что о бизнесе даже и писать-то нечего. Не было единой
линии, сплошная череда не связанных друг с другом событий. Богатым так и не
стал, новых друзей (среди ближайших партнеров) не приобрел, а вот часть
старых друзей перестала быть для меня друзьями. О коррупционном скандале
на последнем месте работы в 2006 году писать не могу, думаю, что для
электронной почты тоже может быть некая цензура. Повторюсь только еще
раз, что за все время занятий бизнесом на моих руках не было крови. Всегда считал и продолжаю считать, что честное имя дороже, хотя сейчас (особенно в моем возрасте) его на хлеб уже не намажешь.

3.
Петенька, в жизни своей не писал никогда и никому столько, даже пятой части от этого
(по количеству), а сейчас вот еще и подумал, что напрасно я это сделал. Скучища,
ну скинь это все в спам. Не было у меня в жизни ничего увлекательного, в Черногории
не воевал, атомную станцию в Иране не строил, дорогу в Центральной Африке
не прокладывал. Вся моя жизнь - это сплошные "недо", это сплошные разъезды,
дома бывал редко, и почти всюду я оставлял частички своего мяса и своей души,
ничего оттуда взамен не выбирая.

Но хочу написать тебе еще кое о чем, о самом последнем периоде моей жизни.
Я увлекся валютно-финансовыми рынками, сначала чисто теоретически
(даже получил соответствующий аттестат от Universal Consultunts), затем
попробовал себя на практике. Задача - сконструировать фильтр для нестационарных
случайных процессов, который позволял бы на регулярной основе извлекать
прибыль. То, что я сделал, можно назвать развитием теории рекурсивности
Сороса, во всяком случае, я нигде этого 1 : 1 не встречал, это мое know how. Регулярный
доход - 5 % в месяц от депозита. Для крупного западного Пенсионного или инвестиционного фонда это могло бы стать находкой. Но у нас в России все хотят много и сразу, причем не рискуя. А такого не бывает. Бандитских денег тоже принять в управлениене могу, слава Богу, я никогда не смешивал бизнес с семьей, дачей, квартирой
и т.д. Вот и приходилось депонировать по 10000 рублей, с которых при регулярном
подходе доход получался бы 500 рублей в месяц, минус комиссионные платежных систем.
На эти деньги в наше время не только не проживешь, но даже и прыщик не вскочит.
Понимая это, рисковал и рисковал (иногда рынок дарит подарки), работая не по системе,
и удваивал, и утраивал депозит в течение недели, но затем все равно все деньги сжигал.
Просто уровень риска недопустимо высок. Альтернатива такая: либо на регулярной основе получаются гроши, либо на нерегулярной - может быть хорошая прибыль, но с риском потерять весь депозит. Вот это меня окончательно и добило. Я не берусь даже сосчитать, сколько раз у меня сгорал весь мой депозит. А теперь уже и гореть нечему. Естественно, жена не хочет меня и кормить. В общем, я загнал себя в яму, хорошо хоть внешние долги не очень большие. Состояние страшное. Жить не хочется, но и подыхать не имею права, надо рассчитаться с людьми.

Я об этом написал тебе, потому что сейчас знаю, что у нас с тобой (в силу специфики
твоей деятельности) не будет деловых отношений. Ну и слава Богу. Я немного
выговорился. Даже стало как бы полегче. Я желаю тебе простых
человеческих радостей, желаю быть всегда при делах, ведь ты же Пётр - камень!
Dum spiro spera!
Остаюсь твой
Хлебников Валерий

Часть 3. Как поступить?
Пётр Александрович закончил читать и посмотрел на жену.
- Ты не спишь?
- Я никогда не встречала такой надрывной откровенности. Он обращается к тебе за помощью, это очевидно. Это ты написал ему про концерт?
- Да. Может, надо было как-то проще. Мне захотелось его увидеть, и я ни о чём другом не мог думать.
- Ещё один пример гипертрофированного эгоизма. Каково Валере было созерцать твоё великолепие и оглядываться на себя самого.
- Ты права…

На следующее утро Пётр набрал телефон друга и предложил встретиться.
- Слушай, Валер, приходи прямо в храм, покажу тебе свою жизнь.
Пётр Александрович руководил артелью иконописцев. Никольская церковь, в которой трудилась его артель, располагалась на старой московской Покровской улице, ныне Бакунинская.
В назначенное время Валерий робко приоткрыл дверь храма. Роспись подходила к концу, и стенописцы трудились на самом нижнем ярусе лесов, на высоте метров пяти от пола. Стараясь оставаться незаметным, Валера присел на скамейку и стал оглядывать роспись. Такого он в своей жизни ещё не видел. Перетекая со свода на свод, перед ним постепенно раскрывалось древнее неземное небо, и сотни божественных ликов глядели вниз, выспрашивая его внутренний сердечный отклик. «Как красиво! – подумал он. – Как просто и красиво…»
- Ты пришёл! Ну, здравствуй, - неожиданно перед ним вырос улыбающийся Пётр.
- И это всё ты? – спросил Валера поднимаясь навстречу.
- Почему я, нас тут много, - Пётр обнял друга, - пойдём, я тебе всё покажу.
Вслед за Петром Валера поднялся на леса и стал, как зачарованный, переходить от одного изображения к другому. Пальто, которое мешало ему свободно передвигаться среди вороха стремянок и столов, уставленных красками, он просто сбросил со спины в сторону. Пётр, следовавший за ним, усмехнулся «Узнаю!» и поднял пальто, стряхивая с него налипший рабочий мусор.
- Это всё из головы? – Валера внимательно посмотрел на друга.
- Нет, из головы Бога не выдумать, - ответил Пётр, - видишь, книги?
На одном из рабочих столов лежала стопка увесистых книг. Некоторые из них были раскрыты.
- В них то, что ты видишь здесь, - Пётр тронул ладонью стену, - наша роспись - это продолжение писаного прежде, и хотелось бы думать, без потери смысла.
- Ага, понимаю. Это как ещё одна современная электростанция. Другие габариты, параметры, но принцип преобразования кинетической энергии воды в электрический ток такой же, как у первой американской «Перл Стрит».
- Вот-вот, что-то типа того.
- Грандиозно! – чуть громче, чем это принято в храме, воскликнул Валерий. – Я хочу в этом участвовать! Ой, прости, Петь, что я говорю…
- А что, давай потолкуем об этом, - он подал товарищу пальто, - Держи и больше не бросай, наши краски не отмываются.
Друзья друг за другом спустились по деревянной лестнице вниз и вышли из храма на улицу.
- Тут недалеко, я переоденусь, попьём чайку, пофантазируем!
Раздевалка для художников и чайный уголок были организованы в пристройке к административному зданию храма. Пётр поставил чайник, достал нехитрую еду из холодильника и пока чайник весело верещал присел напротив Валеры.
- Я прочитал твоё жестокое резюме. Неужели всё так печально? Поверь, мы тут, как у Христа за пазухой, не жируем, но живём самодостаточно. Скорее всего, это неправильно, но я не знаю и знать не хочу, что творится в мире, которым я пользуюсь исключительно как источником транспорта и пропитания. Здесь тихо! За эту тишину, поверь, можно отдать многое.
- Я написал тебе только самое главное. Это действительно вроде как резюме на непрерывную душевную боль четырёх десятилетий. Я-то ведь что думал: есть отягчающие в жизни обстоятельства, но отсутствие выхода не предусмотрено! Более того, решение существует априори, флуктуация только в количестве времени, необходимом для составления алгоритма спасения. Увы, всё оказалось не так. Мышь не может перегрызть бетонную плиту, не будучи бессмертной. Все мои ожидания побед обернулись никчемной потерей времени. Ради Бога, не подумай, что я пришёл просить твоей помощи! Я воспринимаю нашу встречу как подарок судьбы, мимо которого пройду, разве что обернувшись пару раз из любопытства. Скорее всего, мы с тобой больше не увидимся. По крайней мере, я этого хочу.
Валера опустил глаза и надолго замолчал. Тем временем чайник закипел, и Пётр принялся разливать кипяток по чашкам.
- Из любопытства? Ты говоришь «я так хочу», значит, опять хочешь ошибиться?
- Неплохо! Припоминаю твои неожиданные смысловые повороты у доски. Но жизнь - не школьный параллелепипед, а три бесконечные координаты. И если ты в какой-либо точке жизни захочешь остановиться, мол, «я не причём», всё равно тебя утащит время, на него узду не накинешь.
- Не спеши. Дружба дружбой, а служба службой. Мне нужен такой человек как ты: умный и надёжный. Дело вот в чём: моя артель - это хозяйственная дыра. Ярчайший пример многолетнего всеобщего намоленного пофигизма. Сколько осталось краски, электрики, строительных смесей – не знает никто. Все находятся в молитвенном благорасположении. Им дай, их обеспечь. Мастерок или кисть вымыть за собой не могут – зачем? Он же чужой, артельный! И все проблемы возвращаются ко мне. Мне это надо? Подумай! Согласишься – буду рад.
Валерий задумался и через пару минут ответил:
- Нельзя нам с тобой в начальников играть. Я могу оступиться, что-то не так сделать. Тебе же будет неловко меня равнять, как всех. Конечно, я готов стараться и не подводить тебя, но то, что нас связывает, обязательно будет перехлёстывать вертикаль служебных отношений. Я знаю, что говорю, бывал в начальниках. Сам друзей подтаскивал, а потом жалел об этом. Так что, поверь, проблему знаю по себе.
- Кто по молодости не ошибался. Теперь-то нам что делить? Ведь ты мне и вправду нужен.
На том друзья расстались.

Часть 4. Размолвка
Примерно через месяц Валера стал работать у Петра и заведовать многочисленным артельным барахлом, накопившимся, вернее, уцелевшим за годы церковной работы.
Лёгкий, исполнительный нрав нового великовозрастного снабженца веселил и трогал за живое артельцев. «Валерий Ильич, ну зачем вы так! – смущались они, когда Валера буквально выхватывал из рук в конце работы инструмент и бежал его мыть или очищать от налипшего раствора. – Что мы, безрукие какие?»
Валерий стал часто бывать в доме Петра. Застольные разговоры частенько переполняли чашу вечерних посиделок и вытекали за полночь. Друзья не столько бродили среди воспоминаний юности, сколько взвешивали на весах двух разных судеб нажитые за годы разлуки житейские смыслы. Оба они были приверженцами восторженного отношения к жизни. Однако, если у Петра правое эмоциональное полушарие, как правило, диктовало левому свою «высочайшую» волю, то в голове Валеры выстаивалась прямо противоположная иерархия ценностей. Аналитик по профессии, человек, привыкший конструировать окружающий мир в некую алгоритмическую модель, Валера, хоть и претерпел в жизни целую череду болезненных фиаско, никак не мог согласиться с интуитивной стратегией в поведении Петра. Он считал это мальчишеством и неоправданной агрессивностью по отношению к миру. Ещё в школе он заметил за Петром эту, как он считал, опрометчивость. «Чем закончил Наполеон? – кричал он вслед бегущему наугад Петьке Борисову. – Нельзя жить по принципу этого долбанного экстраверта: «надо ввязаться в драку, а там посмотрим». Ты же не разрушитель!»
Действительно, Пётр по своей внутренней психологии не был разрушителем. И это подтвердила жизнь. Он постоянно что-то создавал, компоновал, строил. Но все его конструкции были (теперь по прошествии времени их можно «взвесить» и окончательно определить тип авторского поведения) не от ума. Всякий раз на жизненном перепутье Пётр выбирал дорогу на основе своего внутреннего интуитивн6ого ощущения правды, не пользы, а именно правды. Его дух, как ястреб, парил над девственным полем неведомых обстоятельств и пламенел от необходимости бороться за жизнь на чужой территории и по чужим правилам. Когда же его левое полушарие противилось принятому решению, ястреб обретал человеческий голос и коротко отвечал ему: «Я сказал!» Так, например, случилось по окончании института. Великолепный МИФИ, грандиозный Курчатовский институт, дорожка в аспирантуру, карьера учёного - в одночасье Петром было принесено в жертву изобразительному искусству, его новому влечению души. Такие перемены не высчитаешь, их необходимость можно только почувствовать шестым чувством.
И вот теперь, через сорок лет дорожки друзей неожиданно переплелись, будто встретились два необходимые друг другу полушария одного большого мозга. Между ними сразу, «без разведки и артподготовки» возникло мощное взаимное проникновение. Несмотря на многочисленные несогласия друг с другом, каждый из них почувствовал внутреннюю необходимость в общении. Собеседуя, они как бы опирались на плечи друг друга и залечивали раны, полученные в многочисленных больших и малых житейских сражениях. И если Валера оказывался «на щите» по независящим от него роковым и непредвиденным обстоятельствам (о таких случаях говорят «ошибка в расчёте»), то промахи Петра были всегда предопределены и просчитываемы. Более того, он их предвидел, пожалуй, лучше других, но не удосуживался по целому ряду причин (главная из которых была, разумеется, «житейская беспечность») произвести всякий раз элементарный анализ«на вшивость» предполагаемых нестроений. Отчасти этому способствовала элементарная лень, отчасти нежелание поступиться творчеством для того, чтобы изменить сложившееся течение событий.

Как-то раз, беседуя за чаем, Пётр спросил товарища:
- Слушай, мы совсем не используем твой интеллект. Вернее, топим его в чайных церемониях. Не пора ли ему отправиться парить?
- Он уже парил, с него достаточно, - ответил Валера.
- Я вот о чём. Ты видишь, какие классные вещи делает Марина. Возьмись-ка ты за их промоушен.
- Петь, я что, сама не могу о себе сказать? – вмешалась Марина.
- Мариночка, - Валера приложил ко рту ладонь и вкрадчиво продолжил, - я действительно смотрю на ваши работы с восторгом и озабоченностью. Их никто не видит. Однако вам самой не следует тратить время на их представление. Поверьте, промоушен – действительно сложная технология. Я бы мог попробовать, тем более в бизнесе мне приходилось касаться этого термина не понаслышке.
- Вот и отлично! – Пётр встал и поцеловал жену. – Давайте это и обсудим.
Марина окончила Суриковский художественный институт по классу скульптуры, долгое время занималась иконописью, преподавала, но тяга к скульптурному материалу вернула всё на круги своя. За последние годы она создала огромное количество первоклассных портретов, успешно участвовала в выставках, но в искусстве, как и в жизни, действует один суровый закон: «Признание не приходит само. Его нужно ежедневно завоёвывать, полагая на это многие свои силы, и как бы ты ни был талантлив, фортуна поспешит к тому, кто манит её, изо всех сил обещая золотые горы».
- Ребята, мне надо посидеть с почтой, - Пётр встал из-за стола, - поговорите о деле вдвоём.
Как только он вышел, Валерий стал с горячностью объяснять Марине, как правильно поставить промоушен и как на его взгляд следует наиболее выгодно представить её портретную серию. При Петре он чувствовал себя неловко и старался не выбиваться в лидеры. Но с Мариной тотчас вспорхнул и, как горный орёл, принялся оглядывать проблему с высоты полёта. Марину это смутило. Она была совершенно не готова к такому повороту. Поэтому, когда Пётр вернулся, он обнаружил жену и друга сосредоточенно пьющих чай в молчании по разные стороны стола.
- Ну что, всё обсудиди? – с улыбкой спросил он, чувствуя неладное.
- Я, пожалуй, пойду, - Валерий поднялся и бочком направился к двери.
- Валера, мы завтра едем к заказчику. Не забудь, встречаемся в 7-00 у храма, - Пётр проводил друга и прикрыл за ним дверь, - ну, рассказывай, что вы напридумали, - он подсел к жене.
- Знаешь, Петь, Валера – это какая-то странная ходячая бомба, не знаешь, когда рванёт. Мне такой промоушен ни к чему. Из человека свободного он превратил меня за минуту разговора в пугливую личность, повязанную обязательствами.
- Его поведение действительно странно, - вздохнул Пётр, - мне самому случается не по себе. Я нутром чувствую, что где-то мои дела с Валерой проскальзывают. Не стыкуются. С недавних пор у меня появилось ощущение двойного дна.
- А ведь он предупреждал тебя, помнишь, ещё в самом начале? Общая работа – это испытание для дружбы. Наверное, он был прав: дружба – это жертва, а работа – прибыль.
- Наверное, так. И что теперь делать? Просто закрыть на всё глаза и платить ежемесячно за дружбу? – глаза Петра заискрились неприятным колючим блеском. - А что, по крайней мере всё ясно: купил дружбу, скажем, на тридцать тысяч – распишись, получи и пользуйся! Прямо как в доме дружеской терпимости – услуги по прейскуранту…
- Хватит уже! – Марина закрыла лицо руками. – Петь, имей совесть! Ладно я, но Валера твой друг, и совсем недавно ты называл его бесценным свидетелем. Что ж теперь ты его покупаешь?
- Я не покупаю, - огрызнулся Пётр.
- Ну да, уже и прейскурант придумал. Нелепость какая-то. Почему из нашей с ним дружбы вырастают колючки? Что-то где-то мы упускаем.
- Ты права, - выдохнул Пётр, - можно служить другу, но пользоваться дружбой нельзя. Завтра я поговорю с Валеркой. Может, и хорошо, что сегодня вскрылись нелады. Давай спать.

На следующее утро Валера не подошёл в назначенное время к храму, и Пётр отправился к заказчику в одиночестве. До самого вечера, его телефон был отключён. И только часов в восемь зазвонил мобильник Петра, высветив знакомый номер «Хлебников Валерка».
- Извини, Петь, я сбросил тебе на почту письмо. Прочти его, пожалуйста, и не держи на меня зла. Там же прилагаю опись артельного имущества. Всё до гвоздя цело и лежит на складе. Прощай.
Пётр ещё некоторое время прижимал мобильник к уху и с нелепой надеждой на продолжение слушал частые унылые гудки. Потом прекратились и гудки. Наступила полная тишина. Всё вокруг было усыпано хлопьями крупного снега и будто замерло в неподвижности. «Резиновая минута…» - мелькнуло в голове Петра.
Много-много лет назад он впервые испытал это странное и страшное чувство неопределённо долго растягивающегося времени. Случилось это в лесу. Так же, как и сейчас падал крупный пушистый снег. Они с женой прихотью судьбы оказались на Сахалине, в таёжном турлагере. Ему было поручено срубить маленькую ёлочку к праздничному новогоднему столу. Вручили топор и велели дальше двадцати метров от лагеря не отходить. Отправился Пётр по ёлочку. Дело оказалось не из простых. Поручено найти крохотную, а где её взять, всюду сугробы в рост человека. Решил он: может, где на обочине повезёт, и пошёл он по единственной дорожке, ведущей из лагеря в город. Отошёл-то всего метров на пятьдесят, как вдруг ему навстречу, проминая сугробы, вывалился огромный шатун. У Петра не было времени даже испугаться. Медведь встал на задние лапы и шагнул на Петра. Зверь был такой огромный, что его разинутая пасть на две-три головы возвышалась над рослым Петром. Вот этот шаг и запомнился Петру Александровичу на всю жизнь. Запомнились застывшие в полёте снежинки, едкий запах прелой медвежатины, ударивший в нос и сопровождавший долгое небытие времени. Так паровозный гудок сопровождает неопределённое время приближения поезда. Вдруг раздался короткий парный хлопок и с елей просыпались хлопья снега. Огромный зверь мотнул башкой, издал душераздирающий рык и повалился на дорогу, в падении задев «локотком» застывшего в неподвижности Петра. Пётр упал, будто подкосили, и потерял сознание. Очнулся он уже в натопленной комнате, в окружении всего личного состава турбазы и ревущей, как белуга, Марины. Его плечо было перевязано многослойной марлевой перетяжкой. Напротив сидел лагерный врач и наливал в стакан водку. «Пей – он вложил стакан в здоровую руку Петра, - с днём рождения!»
Только через несколько дней, когда Пётр немного отошёл от случившегося и рваная рана плеча пошла на поправку, он узнал подробности своего спасения. На счастье, в момент, когда медведь оказался перед ним, из-за поворота дороги вышли два охотника, возвращавшиеся на базу. Вся сцена беседы Петра со зверем оказалась перед ними, как на ладони. На долю секунды они опередили смертельный взмах медвежьей лапы, и таким образом Пётр остался жив. Но эту долю секунды он запомнил на всю жизнь и, помня её долготу, определил случившееся как «резиновый период времени».

Пётр убрал мобильник и поспешил к компьютеру. Среди вороха новых писем «алело» письмо от Валерия. Пётр Александрович открыл письмо и стал читать.

Часть 5. Письмо второе
Милый друг мой Петька! Что я тебе говорил тогда, четыре месяца назад? Надо мной висит рок и осуществляет «внешнее управление». Иначе как объяснить абсурд происходящего со мной! Помнишь, ты приводил мне слова апостола Павла «Делаю не то доброе, что хочу, но то злое, что ненавижу»? У меня в жизни получается точно по слову апостола: когда я хочу чего-то добиться, то всё время оказываюсь неправ в методе исполнения задуманного. Когда же, как в случае с моим трудоустройством к тебе, я не хочу, чтобы мои опасения сбылись – они сбываются. Я снова на улице, а значит, нигде. Только не надо меня жалеть! Я искренне благодарен тебе и Марине за дружеское участие в моей судьбе. Уже месяц, как я начал чувствовать первые напряжения в твоём голосе. Я ни в чём тебя не обманывал, просто не всё мог тебе вовремя объяснить и предусмотреть. Я никогда не рассказывал тебе о том, как тяжело даётся мне общение с самыми близкими мне людьми. С женой, сыном, дочерьми. Когда я был в фаворе, они смотрели на меня как на источник блага. Теперь, когда моя империя разрушилась, и я, как король Лир, пошёл в рубище по жизни, они отвернулись от меня. Я оказался лишний в собственном доме. Да, я действительно, как кукушка, забросил в твоё гнездо кусочек своего сердца, своё яичко, чтобы хоть немного согреться и оправиться от нокдауна обстоятельств. Ведь мне пришлось «сражаться» на два фронта: с одной стороны ты и мои обязательства перед тобой, с другой стороны мои прежние финансовые долги и тягостные обстоятельства иного рода, которые я взвалил на себя, пытаясь за счёт них выпутаться из предыдущего. В итоге и из предыдущего не выпутался и нового набрал с избытком, короче, оказался я в дерьме по самое немогу. Но у меня ещё остались силы, и то, что сейчас строчу тебе это поганое письмо, тому подтверждение. Не поминай, Петька, лихом! Не имею я человеческого права сидеть у тебя на шее, как мышь в закромах. Прости, что бегу по-подлому, без предупреждения. Просто боюсь: опять заговоришь ты меня, и разменяем мы нашу дружбу на служебную перебранку.
Прощай, всегда твой до гроба Валерий Ильич Хлебников.

«Как на расстрел встал» - подумал Пётр, перечитывая последнюю строку письма.
- Ты что затих? – послышался из кухни голос Марины.
- Нет-нет, ничего, - ответил Пётр, - пойду пройдусь, душно.
Он вышел из подъезда и оказался в декабрьской колкой круговерти. «Чудно, ох чудно происходит жизнь, - потянулись мысли, - живём в одном городе, а будто на разных планетах. Дотянуться могу, а взять в руки - нет. Как на фотокарточке. Вот он, можно потрогать, а обнять – нет, заговорить – нет. Снова трогаю – вот же он!
Принять его письмо, как пустить фотокарточку по реке. Или нет. Как бросить в море бутылку с мольбой о помощи. Он что, не знает, долбанный одноклассник, нашей роли друг в друге? Да какое он имеет право красть то, что принадлежит мне! Обиделся, видите ли, на мою придирчивость. Я всё сделал, чтобы ему было хорошо. Нет на мне вины. А он вор, не карманник пустяшный, нет, матёрый ворюга. И кукушка! Мастер по чужим сусекам рыскать да в суму сметать. Ну и пусть катится, скатертью дорога. Не было, нет и не надо.
Пётр вернулся за полночь. Марина мирно спала. Он тихо прошёл на кухню, достал из бара бутылку Путинки и налил стакан до верха.
- За второе рождение, Петро! Медведь тебя не достал и человек не достанет. По единой!

Часть 6. Судьбы не рвущаяся нить
Прошло полгода. За калейдоскопом артельных забот тема Валериного присутствия в разговорах Петра практически не поднималась. Но вот однажды кто-то из рабочих подошёл к нему и говорит:
- Пётр Александрович, звонил мне Валерий Ильич, спрашивал про вас. Я ему говорю: «Позвони сам да всё узнай! А он отвечает: «Мне неудобно. Боюсь я звонить».
Пётр как-то странно улыбнулся и ответил:
- Ну, передай привет, если ещё позвонит.
- Вы бы сами, оно добрей получится!
Пётр нахмурился, а рабочий улыбнулся и отошёл в сторону.
До самого вечера душа Петра Александровича была неспокойна. Её, привыкшую за последние годы к уютному и сытому благополучию, выворачивало наизнанку и мутило, как никогда. Перед глазами стоял голодный оборванный Валерка и усмехался в реденькую бородку, которую он отрастил на ниве «иконописания». Действительно, позвонить другу, позвонить просто так, по дружбе, узнать, жив ли – эка невидаль! Он уж и мобильник приготовил, но не лежит рука. Куда прикажешь деть отторжение ума и окаменевшее недовольство сердца? «Прямо Пушкин какой-то! – сокрушался Пётр Александрович, вспоминая оперу «Борис Годунов». В голове набатом звучала строчка "Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». – Да что же это такое! Ужель и вправду на меня легло это «пятно единое»? Вразуми, Господи, нету больше сил моих против смуты стоять, рехнуться впору!»
Марина наблюдала мужа и не узнавала его. Всегда уравновешенный, этакий уютный всезнайка, Пётр последних дней не походил на себя совершенно. Несколько раз она пыталась дознаться о причине его нестроения, но он или отмалчивался, или начинал что-то быстро говорить, захлёбываясь в собственных словах и теряя смысл.
Наконец эта ситуация истомила Марину настолько, что она откинула в сторону обыкновенное женское любопытство и, присев напротив Петра, напрямую потребовала: «Я должна знать!»
Пётр и сам был не в силах носить долее на душе камень невысказанного внутреннего противоречия. Он сбивчиво открылся Марине, но этого малого откровения оказалось достаточно, чтобы она испугалась за мужа. Зная непредсказуемую натуру Петра, можно было предположить самые неожиданные продолжения его внутренней смуты, вплоть до душевного расстройства.
- Ты должен сейчас же ему позвонить. Слышишь, сейчас же!
- Марина, ну что я скажу?
- Правду. Он унёс твоё благополучие, и ты хочешь всё вернуть назад. И просишь простить тебя за бездушие и предательство. Это же мучит тебя? Звони.
Пётр застыл на долгую минуту, как тогда перед медведем, потом вытащил из кармана мобильник и набрал номер.
- Петенька, дорогой, как я рад тебя слышать! Здравствуй, дружочек, прости меня, старого дурака, что смутил твою жизнь. Давай забудем плохое!..
- Валер, может, увидимся? – как из гроба, выдавил из себя Пётр.
- Конечно, конечно! Скоро новый год, давай сразу после. Кто первый позвонит в новом году, с того цветы и бутылка! Марине передай поклон. Мои дорогие, как я вас люблю! Прощай, до встречи!..
Мобильник перешёл на морзянку. Пётр опустил руку и громко выдохнул.
- Ну что, легче? – спросила Марина, глядя ему в глаза.
- Легче.

Часть 7. Смерть
Тихо прошли Новогодние и Рождественские праздники. Пётр давно потерял интерес к шумным застольям, а Марина, хоть и любила посидеть да почаёвничать с друзьями, старалась не нарушать желанное уединение мужа.
Подступало время Старого нового года.
- Слушай, пора Валерке звонить, зачем человека вводить в необязательные траты! – как-то утром сказал Пётр, улыбаясь при мысли о друге.
- Звони. Должны же быть и у нас гости! – ответила Марина, расчёсывая волосы.
- Ты не видела мой мобильник? – спросил Пётр, выворачивая карманы. – Набери меня.
Марина набрала номер мужа. Откуда-то из-под вороха одежды раздалась знакомая трель. Пётр с трудом отыскал нужный карман и извлёк телефон.
- Слушай, а это не ты, - удивился он.
Пётр включил связь и поднёс мобильник к уху. Марина расчесала волосы, накинула халат и хотела было идти в ванную, но обратила внимание на неподвижную фигуру мужа с прижатым к уху мобильником.
- Кто там? – спросила она.
Пётр очнулся, опустил руку и тихо ответил:
- Валера умер…
- Что?
- Позвонил его сын Иван. Сказал, что сегодня отпевание и похороны…
Пётр не мог закончить фразу даже после всего высказанного в ней смысла. Он говорил и не понимал собственную речь, оттого не знал, как правильнее завершить произнесённое сочетание слов и потому просто обрывал предложение за неимением следующего словесного материала. Так мы наклоняем ведро, чтобы вылить из него воду. И никогда не знаем, капля, которая выпала из пустого мокрого ведра последняя или нет.
- Что произошло?
- Очень, очень странно. Валера перед Новым годом заболел. Простудился, - Пётр говорил, и будто видел друга, идущего в демисезонном пальтишке навстречу декабрьской вьюге, - лежал дома. Дома и помер…
- Так не бывает! У него есть жена, дети! Они-то что?
- Значит, оказалось ничто…
Пётр рухнул на стул и обхватил голову руками.
- Опоздали мы с тобой, Петя. Ох, сильно мы с тобой опоздали…
Марина присела напротив мужа и тоже закрыла лицо ладонями.
- Значит, сегодня похороны? Где отпевание?
- В Елоховской, в 12-00.
- В полдень, значит.

В Елоховском соборе было немноголюдно. Только что закончилась служба. В воздухе висел, как топор, крепкий настой ладана и парафина. Пётр и Марина подошли к группе людей, обступивших простенький, покрытый пеленами гроб. В гробу действительно лежал Валерка. Отёкшее лицо с серыми смертельными пятнами на коже и обнажённые белые запястья рук, сверкающие из-под тёмного старенького пиджака, говорили о том, что тело его было обслужено наспех и кое-как.
Марина положила на гроб цветы и поспешно отошла в сторону. Завернув за колонну, она прикрыла лицо руками и зарыдала. Пётр почувствовал состояние жены. Не подходя к гробу, он отыскал её за колонной.
- Петя, разве так можно?! – Марина зарылась в мужа. – Они даже тело не привели в порядок! Я никак не могла понять, отчего он умер, теперь понимаю. Он умер от безразличия…
Началось отпевание. Священник обходил гроб, кадил, что-то положенное говорил нараспев, но Пётр его не слушал. Он смотрел то на гроб, из которого «выглядывал» Валеркин нос, то на обступивших гроб немногочисленных родственников. Незаметно над его головой опять нависла страшная звериная башка. Она моталась из стороны в сторону, разевала пасть и беззвучно твердила страшным человеческим голосом:
- Прикажи им поменяться! Подымай, подымай свого Валерку! Неча разлёживаться, а прочих клади, да пошевеливайся, пока поп подмену не приметил!..
- Да как же я смогу? – отвечал ей Пётр. - Их много, враз не поместятся!
- А ты клади, клади. Валерку-то положили, знать, и сами войдут, как миленькие!
Пётр пошатнулся и почувствовал, что падает. Очнулся он от едкого запаха нашатыря. Зверь исчез. Над ним склонилась испуганная Марина и священник, отпевавший Валерку.
- Ну вот, слава Богу, - пробасил священник, - второго отпевать я не поручался!
Пошатываясь, обхватив руку жены, Пётр вышел из храма на паперть. Морозный январский воздух вернул ему потерянное самообладание. Отдышавшись, он негромко сказал:
- Поехали.
- Мы же не простились? – Марина с недоумением посмотрела на мужа.
- Мы простились. Простит ли нас Валерка – узнаем позже. Едем.

Часть 8. Будем живы
Время близилось к двенадцати. Пётр сидел на кухне и допивал последнюю двухсотграммовку из коллекции, предназначенной для распития в особо ответственных случаях.
- Петь, ты в порядке? – Марина заглянула в щель приоткрытой кухонной двери.
- Сядь, - не оборачиваясь, ответил Пётр.
Марина присела напротив него. На столе среди пустых коньячных пузырьков и наскоро отрезанных крупных кусков хлеба она увидела исписанный лист бумаги.
- Что ж ты один хлеб ешь, сказал бы, я подала.
- Ты мне лучше вот что скажи. Нам с тобой теперь Валеркин гроб всю оставшуюся жизнь за собой таскать? Ему-то что. Он, хитрец, ловко устроился – дождик не капает, солнышко не жжёт. А я дышать не могу. Будто вместо него в гробу лежу – маюсь.
- Шёл бы ты спать. У тебя же завтра встреча.
- У меня? Не-е, я до утра не выберусь. Вона землицы-то навалили родственнички его, этак я за неделю не разгребусь!
Марина почувствовала, как по её спине пробежал неприятный лёгкий холодок.
- Пойдём, дорогой. Оставь всё, я потом приберу. Пойдём…
Она уложила мужа в постель, накрыла одеялом и распахнула форточку. Колкий ночной воздух ворвался в теплую духоту комнаты. Марина ещё раз посмотрела на спящего мужа, пригасила свет и вышла. Вдруг сердце её затрепетало от неясного невыразимого страха. Она заметалась по коридору. Так мечется пойманная птица, ища и не находя спасительную дверцу. Она вбежала на кухню, зацепилась платьем и повалила стул. Тут же выбежала в страхе и помчалась в спальню: не проснулся ли?..
Пётр мирно посапывал и чему-то мирно улыбался во сне. Это Марину немного успокоило. Она прошла на кухню, присела на место Петра и взяла в руки лист с размашистыми каракулями писаными нарочито поперёк вертикали. Она долго разбирала замысловатый почерк Петра. В конце концов, отсеивая перечёркнутые строки и отдельные заштрихованные слова, она смогла прочитать небольшое стихотворение. Над последней строчкой Марина тихо заплакала, но вскоре успокоилась и попробовала даже улыбнуться. «Всё обойдётся. Он выдержит, он сильный…» - подумалось ей.
А теперь позвольте завершить эту, может быть, невесёлую, но, согласитесь, трогательную историю о дружбе и человеческом взаимопонимании.
- Стихотворение? Какое стихотворение? А-а, то, что неразборчиво было написано от руки? Да вот же оно:

Памяти товарища
И тишина. И нет нигде приметы,
Что шелохнулся под подошвой грунт.
Лишь памятью коснуться человека,
Пока воспоминания не лгут,

Ещё возможно. Видно недалече
Таится голос, ещё дышит плоть,
Но так небрежно!
Так в холодный вечер
Не греет даже овчая милоть!

* * *

Над тишиною в воздухе прозрачном
Вдруг ахнул выстрел. Дрогнул горний дом,
И гул затих.
Но выстрел был удачен;
Громоздкий стрепет, ужасом охваченный,
Упал безлико в облаке седом…


*Российская государственная библиотека.
Автор - Хлебников, Валерий Ильич.
«Новые точные решения уравнений Эйнштейна и некоторые общие свойства гравитационных полей в формализме Ньюмена-Пенроуза». МГУ им. М.В. Ломоносова. Физ. фак. - Москва, 1978.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 44
© 06.11.2017 Борис Алексеев

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1