"В детстве без детства"


"Жизнь с тяжелой ношей"
роман-трилогия.

"В детстве без детства"

«Мне на плечи кидается век – волкодав,
но не волк я по крови своей.»


Книга первая

  Моей любимой ,ныне покойной жене Клавдии Александровне, посвящаю.

Автор. Василий Кудашкин
«Идет совершенно не тот социализм , о котором я думал, а определенный и нарочитый… Тесновато в нем живому…»
( Из письма С.Есенина жене Лифшиц 1920 год ).
Пролог.
    Старенький щупленький автобус «Пазик», с выцветшей и местами облупившейся покраской, не спеша отошел от одной из посадочных площадок автостанции, обогнул автовокзал, на перекрестке нырнул в поток разномастных автомашин и пристроившись за горбатеньким «москвичем», дребезжа и, будто пугливо вздрагивая на колдобинах и выбоинах дорожного асфальта, покатил на северо-восток, в Залесье.
     Пассажиры после посадочной сутолоки успокаивались, обустраивались. На одном из обшарпанных сидений у окна примостился старик Кильдязев. Он ехал в свою родную деревню Новое Чамзино, затерявшуюся в Залесье.
На Ново-Чамзинском сельском кладбище он два года тому назад, непогожим летним днем похоронил свою жену, в прошлом учительницу.      Тяжелейшая боль утраты была столь велика, что свалила его в постель, не обошлось без инфаркта…
     Рядом со стариком Кильдязевым сидел мальчишка лет двенадцати.
     При посадке он, хлюпнувшись на сиденье, десяток раз энергично крутнулся вокруг, очевидно заинтересованно изучая свое ближайшее окружение. При этом он несколько раз совсем даже немного толкнул Кидьдязева в бок локтем. Старик решил это молча стерпеть.
     Пацан перестал вертеться. Он еще раз глянул на приткнувшегося к стене Кильдязева, на его закрытые глаза. Затем снял с головы пеструю вязаную шапочку, положил на колени, достал из кармана джинсов жвачку, кинул в рот и начал ее жевать, чавкать и надувать из нее пузыри.
     Женщина лет тридцати пяти, сидевшая напротив, рядом с девочкой лет семи, несколько раз строго глянула на мальчика, очевидно своего сына.         Потом встала, энергично выдернула его с места, громко и сердито шепнула: «Иди, садись к Светке! Что тут чавкаешь да хлюпаешь!»
     И сама села на место сына.
     Из радиоприемника, висевшего где- то за Кильдязевым, надрывно тоскливо неслось:
     «Посмотри в окно - там очень темно, посмотри в окно - там очень темно!..»
     Кильдязев повернул голову вправо и посмотрел «наружу». Солнце было уже довольно высоко.
     « Где же темно? Даже очень светло, время к девяти часам подходит… Ах да! Это же у них теперь песней называется».
     И Кильдязев глубоко и тяжело вздохнул.
     - Мама, я с Дениской рядом не хочу, он щиплется, - подала голос девочка, - я к тебе хочу!
     - Я вот сейчас ему задам… Сиди там, доченька. Здесь некуда, дедуля спит. А Денис ему мешал. И ты будешь мешать.
     Кильдязев не спал, хотя и минувшую ночь провел почти без сна перед дорогой.
     - Вот я уже и дедуля. А давно ли был таким, в таком возрасте, как этот Дениска.
     И воспоминания роем полезли ему в голову.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
В мае буйной белой кипенью расцветают сады, а на Троицу обе широкие Ново - Чамзинские улицы покрываются сплошным зеленым шелковистым ковром.
Вот где раздолье для детворы!
С утра и до позднего вечера валялись они на этой траве!
Кильдязев хорошо помнит, что в пору его дошкольного детства новочамзинцы не знали, что такое трактор и его чад. Изредка вдоль деревни либо верхом на лошади, либо на телеге проедет мужик.
На западном, самом тихом и спокойном конце деревни, крайний дом – Тараскиных.
Срубленный из толстых сосновых бревен, «взятый» под железную крышу, он гордо встал крепостью на пригорке, устроившись зорким взглядом всех своих десяти окон вдаль.
Около дома, на юго-западном склоне оврага большой фруктовый сад. Он со всех четырех сторон огорожен « живой» изгородью - высокой плотной зарослью желтой акации. Это сделано для того, чтобы защитить сад, особенно в пору его цветения, от порывов холодных восточных и северо- восточных ветров.
В саду яблони, сливовые, вишневые, грушевые деревья; кусты смородины, крыжовника, малины до самого заката солнца купаются в его лучах.
Жгучим, леденящим ветром прошла по стране коллективизация.
Тараскины и несколько наиболее зажиточных семей Нового Чамзина раскулачены. Их дома, мельницы, крупорушки, маслобойни, скот, все отобрано.
Семьи высланы из деревни в отдаленные края.
В пятистенном просторном доме Тараскиных открылась начальная школа. Впервые в истории жизни Нового Чамзина - своя школа.
Все новочамзинские дети от восьми до четырнадцати лет, и мальчики, и девочки, пошли в школу.
Через четыре года после открытия школы ее учеником стал и Витя Кильдязев.
В тот год, когда он пошел в первый раз в первый класс, был небывало высокий урожай яблок, вишен, слив и других фруктов.
Витя в первый же день учебы, после первого же урока, захотел покушать яблок.
Ученики со звонком на перерыв дружно выбежали из класса и стайками забегали по школьному двору. Витя же опрометью помчался в свой сад, находящийся в каких- нибудь двухстах шагах от школы. Набрав полдесятка яблок, он побежал обратно и за минуту до звонка подоспел зайти в класс.
Одноклассники моментально расхватали его яблоки и за считанные секунды проглотили их. Ребята при этом не забыли похвалить Витины яблоки.
Зазвенел звонок на следующий перерыв. Витя быстро вывалил содержимое своей школьной сумки - книги и тетради, в парту и с пустой сумкой, расталкивая одноклассников, быстро вылетел из класса и снова побежал в свой сад.
Одну из яблонек давно разбило молнией. Ее ствол лежал почти горизонтально. Дед его подпер столбиком. Эта яблонька оказалась самой плодовитой. Каждый год на ней росли некрупные, начинающие раньше всех желтеть и созревать мягонькие, сочные и удивительно вкусные яблоки.
Витя подбежал к ней, тряхнул пару веточек, набрал полную сумку яблок и прямиком через грядки, побежал к садовой калитке, хлопнул ею и, что есть духу помчался к школе. Он быстро понял весь трагизм своего положения, на урок он опоздал.
Раздумывать ему было некогда. Он с топотом пробежал через коридор, рванул на себя классную дверь, крикнул:
- Можно? - И, держа сумку в обеих руках перед собой, влетел в класс.
Учительница, с открытым ртом, испуганно посмотрела на него.
Духкомплектный класс в 30 голосов громко и дружно захохотал.
- Даже девочки хохочут и противно визжат. - растерянно подумал Витя.
Мария Петровна повернулась к классу, затем несколько раз стукнула мелком по доске, хохот умолк.
- Что у тебя в сумке? - спросила она Витю.
В классе снова раздался короткий, но громкий взрыв хохота. Витя с красным лицом и мокрыми волосами продолжал стоять, неловко держа сумку.
- Яблоки… - тихо и невыразимо смущённо произнёс он.
И, видимо, желая, чтобы учительница его правильно поняла, чуть громче добавил:
- Со своего сада…
Кое-кто снова хихикнул, но учительница опять стукнула мелком по доске и ещё раз спросила Витю:
- Куда и для чего ты их столько нарвал? -
- А чтобы для всех… - немного смелее ответил Витя, окидывая класс взглядом.
- Ну, садись на место, - разрешила Мария Петровна.
Витя, плохо видя проход между партами, и не различая лиц своих однокашников, прошагал со своей нелёгкой ношей к парте.
- Никому не дам ни одного яблока… Лучше все их на перерыве выброшу - зло подумал он, обижаясь на смех товарищей. Но вскоре он успокоился, и когда прозвенел звонок на перерыв, и все стали подходить к нему, обида на однокашников у Вити прошла, и он торопливо стал раздавать яблоки, стремясь быстрее избавиться от них, чтоб за время перерыва успеть уложить в сумку свои книги и тетради.
В этот первый день учёбы учительница не заставляла первоклашек делать что либо. На всех уроках рассказывала и читала она сама. В самом начале третьего урока, она звонким, радостным голосом, с весёлым выражением лица, объявила:
- Ребята, у нас в стране скоро будет коммунизм! При коммунизме всего всем будет вдоволь, по потребности… И одежды, и обуви, и еды… Всего, всего… - всё увереннее и энергичнее провозглашала Мария Петровна, видя, как внимательно, с затаённым дыханием, слушают её первоклашки.
- За людей всю работу будут делать машины, а люди будут только управлять ими. Люди будут жить в больших домах… Кругом будет электричество… Ленин сказал, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны… - шпарила без конспекта Мария Петровна, и после ленинской цитаты запнулась, очевидно, размышляя, разжёвывать её своим самым молодым питомцам или они её сумеют так проглотить?
После небольшой заминки она повторилась.
- И всем всего, всего будет вдоволь… И люди очень много будут отдыхать…
- А когда это будет? Мой отец тоже, когда выпьет, об этом рассказывает. Он говорит, что нам бы, в нашей деревне до коммунизма продержаться, а там, мы махнём куда - не то. А вот когда этот коммунизм будет, он тоже не знает… - как хороший знаток дела, заявил сосед Вити по парте Никита Антошкин.
Мария Петровна, очевидно, обиделась за слово «тоже», и за то, что Никита сравнил её со своим отцом. По её лицу пробежала тень, и она уже менее торжественно, а каким то, дрогнувшим голосом произнесла:
- Ленин сказал, что нынешнее поколение молодёжи будет жить при коммунизме… Значит, вы обязательно…
- Сказал, а сам взял и умер… - не дав договорить учительнице, подал голос третьеклассник Алёша «пахарь».
- Не захотел жить при коммунизме…
- Он в гражданскую войну намаялся с белыми.
- Его убили…
- Застрелили…
- Нет, только ранили… - посыпалось с рядов третьеклассников.
Мария Петровна шагнула в сторону парт третьеклассников и строго потребовала:
- А вы решайте свои примеры. Чтоб до конца урока все решить…
Потом снова вернулась к первоклассникам, сделала над собой усилие, чтоб подобреть лицом и спросила:
- Какие будут вопросы, ребята?
Третьеклассники «уткнулись» в решение своих примеров, прекратив всякие разговоры о коммунизме и Ленине. И среди первоклассников наступила тишина.
Её снова нарушил «комиссарский» сын Никита. Из его слов можно было сделать вывод, что отец Никиты дома вёл активную пропаганду коммунизма. Жаль, что он это делал тогда, когда был пьян. Он первым поднял руку, и когда учительница разрешила ему говорить, встал и несколько надменно произнёс:
- А если я захочу иметь свой аэроплан?
- А зачем он тебе будет нужен, Никита? - в ответ спросила Мария Петровна.
- Ну если захочу… Ведь при коммунизме будет разрешено всё иметь…
- Ни тебе, Никита, ни кому- нибудь другому при коммунизме незачем будет держать возле своего дома аэроплан. На общественном аэроплане тебя увезут туда, куда ты только захочешь. И бесплатно…
Никита, неудовлетворённый ответом, пожал плечами, сел и вздохнул.
После небольшой паузы, голубоглазая беленькая девочка Оля, сидевшая впереди Никиты, не поднимая руки и не вставая, спросила:
- А если я захочу сто юбок и сто кофточек… И чтоб все шёлковые? - и после вопроса закрыла обеими ладошками своё лицо, видимо сильно смутилась.
А её соседка, массивная и не по годам крупная девочка Маша как-то затряслась всем корпусом, словно только что выскочила из воды. Она, наверное, очень живо представила, как надевает на себя шёлковые кофту и платья.
А Витя подумал:
- Значит и сады будут общие, значит, тогда этот жадоба Никита тоже будет меня пускать в свой сад, как я его пускаю уже теперь в наш…
Значит, и книг, каких хочешь, будет всем вдоволь, и тетрадей…
На другой день Никита принес яблок к началу уроков.
Он угостил ими только двух девочек. Вите не дал ни одного яблока, хотя вчера лакомился Витиными яблоками наравне со всеми.
Самое большое и самое красивое яблоко - медовый анис – он отдал Оленьке.
Сине - лилового цвета, с одного боку, красноватое, по форме похожее на репу, оно создавало впечатление, что сорвано не с дерева, а создано, изваяно каким-то талантливейшим художником. Если б не его запах!
От него по всему классу пошел настоящий медовый запах! Оленька мягко приняла в ладони обеих рук это поистине райское яблоко, внимательно оглядела его зачарованным взглядом своих больших светло-синих глаз, затем переполненным благодарности долгим взглядом, посмотрела на Никиту. И без того белое лицо ее посветлело так, как будто в класс заглянуло июньское солнышко. С нескрываемой гордостью она огляделась кругом и только после этого молча и осторожно, как хрупкую и дорогую вещь положила свой подарок в школьную сумку. Она так и не съела его в этот день, а понесла домой. На второй день снова принесла его в школу и съела только на последнем перерыве.
В этот день первоклассники не сразу заметили, что учительница на каждую парту, перед каждым учеником положила по карандашу. Они были абсолютно одинаковые по длине, цвету, удивительно красиво заточены.
Мария Петровна, дав задание третьему классу, велела первоклассникам достать тетрадь в косую линию и стала на классной доске показывать порядок выполнения задания.
Сначала она попросила первоклассников обратить внимание на классную доску. Она была до половины расчерчена наподобие тетрадного листа в косую линию.
Мария Петровна встала чуть боком к доске и начала мелом медленно вести сверху вниз по косой линии, немного не дойдя до следующей нижней строчки, загнула линию вправо и затем вверх. Получилось, как показалось Вите, нечто в виде крючка удочки.
Нарисовав три-четыре крючочка в медленном темпе, Мария Петровна затем увеличила скорость своей работы и на классной доске довольно быстро возникло две строчки этих крючочков.
Сказав, что ученикам за урок нужно сделать две строчки этих крючочков, она медленно пошагала вдоль рядов парт первоклассников, заглядывая в их тетради. Вот она взяла за правую руку Митю Чепурнова и стала вести ее по косой линии. У большинства учеников крючки не получались.
Витя с Никитой сидели за самой последней партой. Ни у того, ни у другого крючки не писались: карандаш с косой линии уходил в сторону, то влево, то вправо. Загнуть крючок, так красиво, как у Марии Петровны на доске, для Никиты и Вити оказалось делом совсем непостижимым.
Витя решил дополнить рисунок и начал к верхнему концу крючка пририсовывать кружочки – петельки. Когда он пририсовал их к трем более или менее удачно выведенным крючкам, в его тетрадь заглянул Никита.
- Для чего эти?.. – спросил он шепотом, быстро показав пальцем левой руки на кружочки - петельки. Правой рукой он усиленно работал резинкой - стеркой.
- Это же рыболовные крючки… так куда же продевать нитку? - не совсем уверенно, тоже шепотом ответил Витя.
- А у учительницы на доске их нет! - ехидно хихикнул Никита.
Мария Петровна медленно приближалась к их парте.
Витя и Никита горели желанием, чтобы к подходу учительницы у них обозначился определенный успех.
Витя стал резинкой спешно стирать с крючков кружочки – петельки. Резинка стирала плохо. Он взял промокашку, осторожно поплевал на нее и стал стирать кружочки ею. Промокашка расползлась, страница, на которой писались крючки приобретала красно - желтый оттенок, тетрадный лист был почти протерт насквозь. В протертых местах бумага угрожала прорваться.
Витя в это время искренне считал, что несчастнее его нет человека на всем белом свете.
Никита опять быстро «зыркнул» в тетрадь Вити и в этот момент сильно нажал на карандаш. В следующий миг остро наточенный конец его карандаша с хрустом сломался. Глянув в ужасе на сломанный карандаш, Никита скривил лицо, подумал несколько секунд и бросил карандаш под парту, а еще через пару секунд полез туда сам.
Никита шарил под партой довольно долго. Витя решил ему помочь. Он положил свой карандаш в выемку и тоже полез под парту помогать товарищу.
Никита же тем временем быстро вылез из-под парты, схватил Витин карандаш из выемки и, как ни в чем не бывало продолжил писать.
Никитин карандаш либо скатился на Витину сторону парты, либо Никита его подбросил специально, сказать трудно.
Однако Витя нашел его быстро, и, обрадованный, вылез из под парты и с улыбкой протянул карандаш Никите.
Тот брать его не торопился, а вернее - не хотел.
В это время Витя и увидел свой карандаш в руке Никиты. Он сначала опешил, но быстро понял Никитину проделку. Положил сломанный карандаш в выемку, что была перед Никитой, и протянул руку за своим.
Никита его не отдавал.
Тогда Витя локтем и спиной придавил Никиту к стене, обеими руками схватил и разжал Никитин кулак и отобрал свой карандаш.
И оба тут же в голос заплакали: Витя от возмущения, Никита от досады.
Но главной и истинной причиной слез у обоих, была, конечно, неудача, постигшая их с выведением крючков: ни у того, ни у другого ничего с этим не получалось.
В тот момент, когда у Никиты в руке хрустнул карандаш, Мария Петровна смотрела на работу, сидящей впереди Никиты Оленьки.
- Хорошо, Оленька, очень хорошо у тебя получается. Ты молодчина… - расхваливала учительница аккуратную во всем ученицу, любуясь ее работой.
Оленька убрала с тетради свою руку с карандашом, лицо ее зардело, взгляд стал радостно скромным.
В это время как раз и нырнул Никита под парту.
Мария Петровна с неудовольствием оторвала взгляд от тетради Оленьки и стала наблюдать за тем, что происходит с учениками задней парты. Она сначала посмотрела под парту, где шарил Никита, а затем увидела, как Витя отложил свой карандаш и тоже полез туда, как Никита раньше Вити вылез оттуда и схватил Витин карандаш, и все остальное.
Когда мальчики расплакались, Мария Петровна на несколько секунд растерялась и беспомощно захлопала своими глазами с длинными ресницами. Но вскоре нашлась и негромко, но строго произнесла:
- Встаньте! Оба!
Нахмурилась и добавила:
- Идите в угол.
И указала кому в какой угол встать.
Витя и Никита с карандашами в руках встали в указанные им углы класса.
- А меня-то за что? - стоя с опущенной головой думал Витя. - В чем я виноват?
Мария Петровна втайне сознавалась себе:
- Конечно, Кильдязев не виноват… Но отец Антошкина - «комиссар», наган даже имеет… А отец Кильдязева простой колхозник… Хотя и передовик, но его мне бояться нечего… А не поставить его сына в угол - «комиссарского» сына обидеть.
С унылым настроением от своих неудач возвращался Витя со школы домой. Зашел в избу.
Отец сидел на своем обычном месте в конце стола, то и дело вытирал глаза, вздыхал, часто поднимая глаза к потолку; мать с повлажневшими глазами возилась у Лениной люльки; бабушка у кухонной перегородки сидела ко всем спиной и что-то причитала сквозь слезы. Дядя, старший брат отца, сидел на середине лавки ссутулившись, часто хмыкая.
- Хммы! Хмы. – то и дело произносил он через нос.
Никто из присутствующих не произносил ни слова.
- Неужели уже все знают, что у меня крючочки не получились, и меня учительница ставила в угол?- чуть ли не в ужасе подумал Витя.
- Неужели им об этом сообщил дядя? Да их дом ближе к школе. Наверно ему об этом сказала Стеша, его дочь, а он быстрей сюда, к моим…
За голландкой сидел его брат Егор с заплаканным лицом, средний из трёх братьев младшего поколения Кильдязевых. Лицо у него было заплаканное.
Витя робким шёпотом обратился к Егору.
-Зачем все собрались и такие грустные сидят? А ты, наверное, плакал даже?
Егор сильно скривил лицо, пару раз не то икнул, не то кашлянул и вполголоса надтреснутым голосом произнёс:
-Дед умер! Из Иванова телеграмму прислали, вон на столе лежит.
Витя успевший снять с себя школьную сумку и разуться, босиком прошлё­пал к столу, дрожащей рукой со стола взял телеграмму, буквы прыгали и плохо складывались в слова, хотя читать он научился ещё до прихода в первый класс. Дед же и научил. Звон в ушах нарастал. Витя читал сквозь на­ворачивающиеся слёзы: « Дед Алексей скоропостижно скончался. Ждём на похороны. Семён»
Он прочитал ещё раз. Да ошибки не было! Дед умер!
Несмотря на тёплый, ещё почти летний, день, Вите вдруг стало холодно.
Никто из сидящих в избе не сказал ему ни слова.
Витя зябко вздрогнул, положил телеграмму на место и полез на печь- лежанку. Сколько горя в один день навалилось на его детскую душу!
- Эх, дед, дед. Ты же собирался зимой приехать на побывку! Узнать, как я учусь! Еще хотел помочь мне в учёбе: научить красиво писать!
Как и все домашние, Витя горевал по деду молча. То всхлипывая, то сопя носом, он про себя вспоминал:
- Как он меня за одну прошлую зиму научил и читать, и считать до ста! Я и сам не заметил! Да и не целую зиму он прожил тут у нас. Помнится, при­ехал незадолго до моего дня рождения, сатину мне на рубашку привёз... А после масленицы тут же вскоре уехал.
Ну а эта учительница... Посмотрим за сколько лет она этого пузатого хитреца Никиту читать и считать научит... Алеша - «пахарь» вон в третий класс ходит, а ещё даже и по слогам читать не умеет. Никита, наверно, тоже таким будет... А как дед про войну с японцами хорошо рассказывл! «Японцы были одеты в зелёные гимнастёрки и в зелёные штаны, а наши - в белые, потому японцев за cто шагов не было видно, а наших, особливо, ес­ли они в куче - больше чем за версту... Генерал Куропаткин, слышь, хоро­ший был вояка, да царский племянник Алексей ему сильно мешал: каждый раз, почитай, с ним не соглашался... А эти крючки… Я всю свою тетрадь за вечер испишу, а крючки писать до завтра научусь...
Алёша Итяскин учился во втором классе.
Отец его - зажиточный середняк, раненный в живот и отравленный газами в Первую мировую войну, заупрямился со вступлением в колхоз.
На их хозяйство повесили такой налог, от которого у хозяина семьи затрещал пупок! Хозяин продал в счёт платы налогов амбар, двор, корову, овец. В маленьком сарайчике остались полдесятка кур, да кормилица семьи - гнедая кобыла «Манька».
На колхозном лугу ей пастись запрещали. Летом она тем только и кормилась, что стреноженная щипала травку перед домом. На ней отец со старшим сыном Петей ездили за четыре километра в лес, заготавливали воз дров, не лес, почти хворост, а на другой день до рассвета еще, выезжали за двенадцать вёрст на базар и там за гроши про­давали этот воз дров.
Налог всё увеличивался. Наконец, хозяин продал лошадь и с обоими сыновь­ями уехал в город Шую.
Хозяйка с пятилетней дочерью осталась мыкать горе дома.
Больному, пожилому и совершенно неграмотному человеку в городе не так просто было найти работу даже в ту сталинскою эпоху форсированной индуст-риализации.
Издержав деньги, взятые с собой, хозяин с обоими сыновьями через три месяца прикатил назад домой.
Ветхая изба теперь была даже без сеней: их тоже продали. Ветер задувал снег прямо в избу. Она угрожала вот - вот развалиться.
Её отапливали сырым хворостом, как, впрочем и все «счастливые» колхо­зники. Хворост возили на себе из оврагов, поросших кустарником. До ов­рагов - три версты от деревни.
Старшин сын Итякскиных в школу так и не пошёл, а Алёша после масленницы снова пошагал в свой второй класс.
В двухкомплектном втором и четвертом классе верховодил ученик четвёр­того класса Гриша Усманов по прозвищу «Сорвись». Он ходил в самых настоя­щих лохмотьях и до выпадения снега ещё и босиком. Никто ни разу не слы­шал от него ответа учителю. Его переводили из класса в класс, видимо,за пролетарское происхождение. Но в четвёртом классе он застрял и сидел уже третий год, впрочем, нимало этим не тяготясь. Несмотря на свой самый большой возраст среди всех учащихся школы и довольно крепкое телосложение, он редко издевался над своими однокашниками, но когда это делал - поступал умело и жестоко.
Любимой его жертвой и стал Алеша Итякскин, прозванный, наверно, сначала своими, домашними, «Лемось», Лем (черемуха), вероятно, за светло-рыжие и удивительно курчавые свои волосы.
Заканчивается последний урок. Под звон школьного коло­кольчика ребята с неистраченной энергией выбегают из класса.
Впереди всех - Лёмось, стремясь как можно быстрее покинуть ставшею ему ненавистной школу. Но не тут-то было!
За ним устремляется «Сорвись»! В коридоре Алёшу догоняет, хватает его сзади за лямку школьной сумки и, ведомый Алёшей, как на буксире, вместе с ним спускается по школьному крыльцу.
За Алёшей и Гришей следуют три - четыре четвероклассника из команды «Сорвись». Они на ходу снимают с плеч свои холщёвые, увесистые школьные сумки.
«Сорвись» вполголоса, чтоб было слышно одному Алёше, поет:
«Я поеду в город Шую, привезу гармонь большую», - напомнив Алёше об его неудачной поездке с отцом в город.
- Бей сектора! - негромко, но властно произнесёт он потом, коленкой под­дав Алёше под задницу и еще две-три секунды, придерживая его за лямку сумки, пока «команда» наносит первые удары по Алёшиной спине и голове.
К «активистам-зачинщикам» присоединяются мальчишки - Алешины одноклассники и даже наиболее смелые девочки с «классовым пролетарским чутьем».
« Сорвись» отходит от места побоища и со стороны, чуть прищуренными глазками, с открытой ненавистью наблюдает за избиением Алёши.
Витя долго не понимал значения слова «сектор». Однажды, отправляясь в шко­лу, спросил:
- Мама, что это такое «сектор»?
-«Сектор», переспросила и ненадолго задумалась Анна Максимовна, - это как раз те, которые не поступили в колхоз... - А тебе-то зачем, сы­нок?- с тревогой спросила она затем.
- Школьники Лешку Итякскина бьют сумками по голове и кричат ему: «Сектор!сектор! сектор»!
- Сынок, тыради бога, не делай этого... не бей Алёшку! Чуть ли не в слезах попросила мать сына. Я его ни разу не ударил и никогда никого не трону первым. Но не pади бога... потому-что наша учительница сказала, что никакого бога нигде нет… - выпалил Витя, торопливо направляясь к выходу.
Мать широко раскрытыми глазами и с застывшим полуоткрытым ртом смотрела вслед сыну, а из кухни, услышав слова о боге, выглянула глуховатая и че­ресчур набожная Витина бабушка.
Витя понял, что все дети из семей, не вступивших во-время в колхоз, (де­ти «секторов») бросили школу из-за того, что не выдержали ежедневных «торжественных» проводов домой, устраиваемых им детьми колхозников.
Один Алёша в великих муках продолжал посещать школу. Однако, в конце учебного года в третий класс его не перевели. Когда Алёша сообщил эту печальную новость своим родителям, мать его на эту новость от­реагировала очень бурно. Она поняла, что её сына не перевели в третийкласс, прежде всего потому, что он не является сыном колхозников. Рослая и здоровая Дуня энергично вытолкала своего слабого здоровьем муженька из избы на улицу и стала перед самым домом, у всей деревни на виду, молотить его кулаками по голове и спине. При этом, сама она обильно проливала слезы и громко рыдала. Потом несколько успокоилась и объявила мужу, что сейчас же поведёт его в правление колхоза подписывать заявление о вступлении в колхоз. Если же он не согласится на это, она его и в дом не пустит.
С непокрытой лысой головой шагал Дунин муж вдоль по улице в сторонуколхозного правления. Шёл он, как ему самому казалось, очень быстро, но Дуня то и дело его дёргала за руку: торопила. По случаю ненастного дня почти все колхозники находились дома.
- Куда это Дуня Итякскина тащит своего Фёдора? - припадая к окнам своих избенок, удивлённо спрашивали колхозники. И сами себе отвечали:
-Наверно, наконец, пошли в колхоз записываться. Вот дурьи башки, когда вздумали вступать... через пять лет после нас... когда их совсем разорили...
-Но ты тоже не шибко разбогател в этом колхозе... - отвечала иная жена мужу.
-Я хоть сам отвёл свою лошадь на общественный двор, и мы уже шестой год колхозники.
- Только и всего-то...
-Всё-таки, у меня сени и двор сохранились.
-Только и всего-то... - вздыхая повторяла жена, - а двор-то, считай, сов­сем пустой...
Заведя мужа в правленский дом, Дуня попросила колхозного счетовода- бухгалтера написать за них, Итякскиных, заявление о желании вступить в колхоз, сама первая его подписала, вложив в это мероприятие максимум своего ликбезовского образования, подвинула заявление к мужу. Слабый больной Фёдор, запыхавшись от быстрой ходьбы, понуро сидел на скамейке, шумно дышал. Наконец, когда у Дуни снова готово было лопнуть тер­пение, он обратился к счетоводу упавшим голосом: - Дмитрич, распишись за меня: сам я ведь не умею.
- Было бы сказано, Фёдор Прокофьич...- сладко пропел счетовод, взял за­явление и ручку, держа руку немного на отлёте, длинно расписался, вынул из ящика стола папку, вложил туда чуть дрожащей рукой заявление, будто боясь, что Итякскины заберут его обратно, положил папку обратно на место.
С улыбкой обратился к чете Итяскиных:
- Заявление ваше рассмотрим на заседании правления колхоза... на-днях. А окончательно примем вас в колхоз на общем собрании. Пусть Фёдор Прокофьич один приходит на заседание правления, а Вы Евдокия Игнатьевна, с завтрашнего дня включайтесь в колхозное производство: если завтра с утра не будет дождя,- тут счетовод, поправив очки, выглянул в окно, то после обеда на прополку. Да... бригадир у вас в соседях живет... он вам завтра даст наряд... А в приёме в колхоз... я думаю, вам не отка­жут. Заждались мы вас: процент единоличного сектора своим вступлением в колхоз вы значительно сократите - как профессор наставлял счетовод Итякскиных, поправляя очки и продолжая слащаво улыбаться.
- Благодарим... - не скрывая радости от содеянного, произнесла Дуня, покло­нилась, рванула со скамейки зазевавшегося мужа, перевела его через высокий порог бывшего кулацкого, а ныне правленского дома, и оба, теперь уже неторопливо, пошагали домой.
Дуня Итякскина вскоре стала наиактивнейшей колхозницей. На прополке, на вязке снопов, на молотьбе - на всех колхозных работах, она то и дело уста­навливала рекорды по производительности труда.
В следующем году её ввели в члены правления колхоза, и эту неоплачивае­мую должность выполняла она в течение всей своей жизни, чуть ли не на каждом заседании правления колхоза она стала предлагать пересмотреть нормы выработки в сторону их увеличения.
- Связать триста снопов! Эка делов! Да разве ж это - снопы! Вот при единоличном-то хозяйстве были снопы, так снопы: двумя руками поднимаешь! А нонешные, колхозные!... Таких можно пять сот связать. Я по стольку и связываю каждый день. Так почему же другие не могут?! Давайте постановим: пятьсот снопов в день. И писать за это бабе не трудодень, как за триста сно­пов, а трудодень с четвертью! - постулировала Дуня чуть ли не генеральским голосом. - Всем будет выгодней - и бабе и колхозу.
Все остальные члены правления, молча, улыбаясь единственной среди них женщине-члену правления колхоза, вслед за ней даже как-то охотно подни­мали руки. Наверно, каждый про себя думал: « А... всё равно в конце го­да на эти трудодни кроме ржаной соломы ничего не дадут...»
Каждый день ни свет, ни заря, вскакивала она с постели, затапливала печь, варила ведёрный чугун картошки, вываливала её прямо в «мундире» в большущую плетеную корзину, несла к столу. За ним уже сидела изголодавшаяся с вечера семья. Сама стоя, давясь, проглатывала две-три картошинки и спешно отправлялась на колхозный труд. На своё рабочее место приходила всегда раньше всех и, не дожидаясь никого, приступала к работе: упаси бог кто-либо перегонит её - больше неё прополет участок поля, больше неё свяжет снопов, больше неё переворошит сена... Это совершенно недопустимо! Ведь она звеньевая! И здесь личный пример - прежде всего!
А муж её так и не стал работать в колхозе. Каким-то фантастическим, счастливым, никому неизвестным случаем, «по блату» ему удалось посту­пить сторожем в МТС.
А что же Алеша?
С осени снова он зашагал во второй класс.
Теперь он был сыном колхозницы, притом самой активной колхозницы.
Теперь на него не кричали «сектор! сектор! сектор!»
Теперь однокашники не били его своими увесистыми сумками.
Теперь он был свой, колхозный.
Теперь он был как все: однообразный представитель толпы, серенький, тихонький, сам по себе...
Но уроки «классовой борьбы», преподнесённые ему однокашниками по пути из школы домой, он запомнил надолго, может быть, на всю жизнь.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
«Макушка» лета. Хмурый душный безветренный день. В деревне будто всё вымерло. Лишь изредка где-нибудь лениво, нехотя прокричит петух, либо промычит телёнок.
Витя сидит на крыльце и второй раз перечитывает «Книгу для чтения». Недели три тому назад он её купил в райцентровском магазине, как говорится, походил за ней ножками. История эта такова. У отца денег на учебники не оказалось, Витя обратился к матери. - А где я возьму, коль у отца их нет...- почти в слезах ответила мать. Постояла с минуту возле сидевшего на скамейке с опущенной головой сына.
Потом задумчиво произнесла: - Хотя... погоди... Витя поднял голову, в его глазах блеснул луч надежды. - На днях Ваня с Петей заезжали. Вина привозили... с отцом пили.Я помою бутылки. Сходишь в район, сдашь их в лавке и купишь пока... хоть од­ну книгу.
И вот уже через четверть часа Витя шагает - бежит тропинкой, вьющейся по высокой, но редкой ржи. В его школьной сумке гремят три пустые бутыл­ки.
- Кабы не разбились друг об дружку... - встрепенулся Витя и стал придер­живать сумку рукой. Дошёл до овражка, нарвал травы почище и обернул ею бутылки. Они совсем «успокоились».
Районное село встретило Витю пыльным, пахнущим конским потом и пометом воздухом.
Витя влетел в ближайший, стоящий у края стадиона, продовольственный ларёк и молча стал выкладывать на полку бутылки.
- Не принимаем посуду! - крикнула продавщица ларька так громко, будто он стоял не перед ней, а в отдалении шагов за сто. В великом огорчении, молча, Витя положил назад в сумку две бутылки, ко­торые успел вынуть и, прижимая сумку к боку, побежал в двухэтажный магазин. Однако, и в магазине он получил такой же ответ.
-Сходи в кабак. Там должны принимать... - добавил из жалости продавец, глядя на запылённые волосы и потное лицо Вити.
На его вопрос, где этот кабак находится, продавец, отмахнувшись, произ­нёс.
-Там... внизу, возле пекарни, за мостом.
- Через чертов мост перейдёшь и сразу налево… - уточнила пожилая женщина, стоящая возле Вити. - Как будто я знаю, где эта пекарня и этот проклятый «чёртов мост»... - досадовал Витя, топая босыми ногами по теплой пыли с обильной примесью лошадиного навоза, направляясь по единственной улице, ведущей вниз, к речке.
-А вот и мост! - обрадовался он, - видать, правильно иду!
Но тут он увидел как продавец, выйдя из приземистого полуподвального здания, повесил большой замок на его дверь и потопал, очевидно, домой обе­дать.
- Ничего, ничего... - стал Витя успокаивать себя, готовый вот-вот расплакаться, - всё равно, наверно, и тот магазин, где книги продают, теперь на обед закрыли...
Он сел на траву, недалеко от двери кабака. Ждать пришлось долго. Наконец, когда мальчишка уже хотел было на все плюнуть и уйти ни с чем, явился кабатчик. Он, как показалось Вите, очень долго открывал дверь сво­его заведения, что-то бормоча себе под нос.
-Можно? - робко спросил Витя, входя.
Кабатчик, стоя у большой полки с разнокалиберными бутылками, обернулся к вошедшему. При этом он прищурился и скривил лицо.
- Наверно, и он не примет... - со страхом подумал Витя, глядя на недоб­рожелательную физиономию кабатчика.
-Дядя, примите мои пустые бутылки... Я их из Нового Чамзина принёс. - жалобным голосом обратился к нему Витя и чуть было не испортил дело.
- Водку покупают в Новом Чамзине, а пустые бутылки сдавать несут сюда...- мрачно и громко изрёк кабатчик.
Тут Витя понял, что его слишком жалобный, просящий тон ему выигрыша не даёт.
- Нет. Вино покупали дядя Ваня и... дядя Петя... здесь. А пили с папой у нас дома... - с некоторой решимостью, но почти заикаясь, произнёс Витя, одновременно с холодным ужасом думая, что он выдаёт одних из самых ува­жаемых им людей - маминых племянников.
- А где работают твои дядя Ваня и дядя Петя? - заинтересовался кабатчик.
-В РИКе - с ноткой встревоженности и одновременно некоторой гордели­вости ответил Витя.
То ли от того, что он совсем недавно пообедал, то ли слово РИК (райисполком) на него возымели действие, но кабатчик внезапно подобрел и чуть ли не ласково произнёс:
- Ну, давай твои бутылки...
У Вити зазвенело в ушах и закружилась голова, он захлопал глазами в растерянности.
- Ну давай же, - мягко повторил кабатчик. Судорожными движениями рук Витя расставил бутылки на полке. Кабатчик по привычке ощупал горлышко каждой: нет ли трещин. - Ну, чего тебе на них?- спросил он Витю, убирая бутылки с полки, - конфет?
- Нет, дяденька, мне бы денег: я книгу хочу купить, чтоб в школе учиться. Этими словами Витя, видимо, окончательно разжалобил кабатчика.
Тот отсчитал три двадцатикопеечные монеты и положил их на полку. Пока Витя дрожащей рукой собирал с прилавка монеты и думал, куда их положить - в карман ли донельзя протёртых штанишек или в школьную сумку - кабатчик взял небольшой металлический лоточек, зацепил его концом из ящи­ка полдесятка конфет - «подушечек» и подал их Вите.
- На, вот. Это я тебе их так даю, не за деньги. Учиться, зна­чит, сильно хочешь... Это хорошо, сынок...
Немного растерянный и обрадованный, Витя быстро опустил монеты в сумку, подставил ладонь, и конфеты из лотка перескочили в неё. Он сказал смущён­но улыбающемуся кабатчику спасибо, бросил одну конфету в рот и быстро выскочил из помещения кабака. Пока быстрыми шагами дошёл до моста, проглоченными оказались ещё две конфеты.
-Эти оставлю маме с Лёней, - про себя подумал он, опуская в единственный карман штанишек две оставшиеся.
В книжном магазине был полный набор учебников для второго класса. Витя выбрал книгу для чтения. За пару недель он прочитал учебник от корки до корки. Теперь сидел на крыльце и перечитывал его заново.
- Медведя поймал! - улыбаясь произносил он вслух, читая короткий текст-диалог, помещённый под небольшой иллюстрацией, изображающей медведя с мужиком.
- Веди его сюда!- радостно советовали «ловцу» медведя его товарищи.
-Он не идёт!- отвечал «ловец» медведя. - Тогда сам к нам иди!
-Он меня не пущает!
Витя тихонько засмеялся, недоумевая, кто же кого поймал: мужик медведя или медведь мужика.
Его весёлые мысли перебил стук шагов по ступенькам крыльца. Он с не­охотой оторвал взгляд от книги.
Перед ним возник его ровесник Борька Тараскин. Борька недельку тому назад приехал с матерью из Москвы погостить у родных.
У ставшего перед Витей Борьки волосы копной и разлохмаченные, лицо грязное и потное. Кривоватые ноги дугой и заметно дрожат. Схватил Витю за локоть и тревожным голосом, почти криком.
- Витя, пошли на речку!
-Купаться что ли? - спросил Витя, удивлённый спешкой и встревоженностью обычно спокойного и даже медлительного Борьки. - Подожди, книгу занесу в избу...
-Да, оставь её здесь! Никуда она не денется! Пошли быстрее! Продолжая держать Витю за руку, он почти силой вывел его с крыльца и по­вёл совсем не в ту сторону, куда мальчишки ходили купаться.
Пройдя с Борькой десяток шагов, Витя остановился, освобождая руку. -Пошли быстрее! - торопил Борька, схватив теперь его за плечо.
-Куда мы идём, - разжимая снова Борькину руку, спросил Витя,- купаться надо идти вон туда, в запруду! А на задах у Итякскиных сроду никто не купался: там воды совсем мало и никакой запруды нет. - упорствовал Витя
- Идём же! Быстрее! - чуть не плача умолял Борька, а сам то и дело оглядывался кругом.
Перешли на другую сторону улицы. Борька то и дело стал посматривать через Витю и крикнул:
-Смотри! Пожар!
И тут Витя увидел как за ближайшим к речке порядком, на котором жили Итякскины, начал подниматься огромный столб густого, чёрного дыма.
Растерянно глянул на Борьку: на лице товарища страх и радость одновре­менно. Рот скривился наподобие кислой усмешки.
Позже явственно представил, что горит их дом или соседский. Он - быстро повернулся кругом и бежать домой. Борька - за ним. Схватил Витю за рубашку, да так сильно, что пришлось остановиться, она затрещала, бедненькая!
-Что ты делаешь?! - отчаянно и сердито крикнул Витя.
-Побежим здесь, вдоль речки! Здесь - ближе! - криком же ответил Борька.
-Какое там... ближе! - сомневается Витя, но бежит за товарищем.
- Это школа горит. - на бегу объявляет Борька через несколько секунд.
-Откуда он знает, что горит... - про себя удивляется Витя, - ведь отсюда ни одного дома нашей улицы не видно?
Но это предположение Борьки сильно подхлестнуло его, он Борьку обогнал и побежал к школе напрямик, через огороды. Подбегая к школе, обернулся назад: Борьки не видно нигде.
Возле школы никого не было. Лишь несколько человек внутри неё громко кричали и через открытые окна выбрасывали на улицу парты, столы, портреты. Из ближайших к школе домов жители спешно выносили скарб и быстро несли в свои огороды и сады.
Витя вспомнил про свой учебник, с таким трудом, добытый, и побежал домой. На свете вряд ли было среди его вещей что-либо дороже этого учебника. Вбе­жал на крыльцо - учебник лежал на месте. Схватил его, забежал в сени. Лёнька визжал в люльке, чувствуя недоброе.
Мать в чулане вынимала из своего сундука одежду, комкая выбрасывала её через окно на улицу.
Бабушка стояла перед своим раскрытым сундуком, держала в руках обра­зок и неистово крестилась, вещи из своего сундука она не трогала, только временами бросала на них короткий взгляд и снова принималась креститься.
- Где шляешься?.. - непривычно сердито крикнула мать, увидев стоявшего в рас­терянности у двери чулана старшего сына. - Бери из под окна одежу и тащи в сад!
Выбросив содержимое сундука, она схватила люльку с Лёнькой и тоже пота­щила в сад.
Лёнька разревелся ещё громче.
По улице, звеня колокольчиками под дугой, промчалась пожарная упряж­ка. Оба пожарника кнутами с обеих сторон нахлёстывали и без того шибко бежавших лошадей.
Народ с вёдрами толпой валил к школе. Витя побежал к пожарищу.
Образовались две цепочки из мужиков и баб, и вёдра с водой из двух колод­цев попрыгали по цепочкам. Однако близко к стенам школы подойти было не­возможно, и вода выплескивалась в пламя издалека, почти не давая эффекта. Наконец, по длинному шлангу насоса вода из запруды подошла к брандспой­ту. Усатый старший пожарник по прозвищу «Четвёртый», как застоявшийся конь рванулся с брандспойтом чуть ли не в самое пекло пламени. Вскоре установили ещё один насос, и пламя под двумя довольно мощными стр­уями воды, шипя и хрипя, как раненный зверь, стало сдавать и уменьшаться. И вот оно погасло почти совсем.
Обнажился чёрный остов того, что совсем недавно называлось школой. Полы и потол­ок с крышей сгорели, но стены остались стоять.
Пожарные и несколько мужчин продолжали возиться возле сгоревшего зда­ния, шумно галдя.
Витя с навернувшимися слезами и опущенной головой направился домой. Где теперь будем учиться? - печалился он...
Лето выдалось жаркое, засушливое. Быстро созревали хлеба.
В двадцатых числах июля вышли на косовицу озимых культур, а в первых числах августа началась их молотьба.
Август месяц в колхозной деревне всегда - самый страдный месяц. Не дожидаясь конца уборки и обмолота озимых хлебов, поспевали яровые. В авгус­те же начинался сев озимых - закладка урожая будущего года. Лучший месяц для подъёма зяби - опять-таки август. Так что, в этом месяце в колхозе находилась работёнка и для самого молодого его члена - семилетнего ребен­ка, и для самых пожилых и старых. Тогда не существовало понятий «малолеток» и пенсионер.
Вершиной этой страдной поры была всё-таки, молотьба. «Не хвались отсеяв­ши, а хвались отвеявши!»
Витя уже имел годовой стаж работы в колхозе. В прошлом году ещё не была построена карусель. Молотили конной молотилкой, и он гонял пару лошадей, вращающих привод. В нынешний молотильный сезон наряд Вити состоял в том, чтобы ещё с двумя такими, как он, мальчишками подтаскивать снопы к молотильному барабану.
Главное действующее лицо, дирижёр на току-карусели - машинист-подавальщик - Витин отец. Зиму и весну он работал с начала организации колхоза конюхом. Отвёл одним из первых на общественый двор свою любимую могучую кобылу «Немку» и, побоявшись, что чужие «хозяева» её заморят, остался конюхом, чтоб самому лично ухаживать за своей любимицей.
От непосильного колхозного труда «Немка» вскоре ослепла, а на четвертом году «вольной» колхозной жизни умерла. Но Алексеей Алексеевич так и остался работать конюхом, перенеся свою любовь от «Немки» к другим кол­хозным лошадям. Но когда в колхозе наступала уборочная пора - сенокос, ко­совица хлебов, их молотьба - Алексея Алексеевича из конюховской, забирали в поля и луга.
- В этом году мне обязательно руку оторвёт молотильным барабаном: сон плохой видел... - уходя на молотьбу в первый день, посетовал Алексей Алексее­вич жене.
- бог милостив... обойдётся... - вздохнув, произнесла Анна Максимовна, и когда муж повернулся к выходной двери, перекрестила его спину...
Алексей Алексеевич на ток приходит раньше всех других колхозников. С собой у него нелёгкий ящик со слесарно-плотницким инструментом. Он не спеша обходит карусель (дорога каждая минута утреннего вре­мени,) досматривает круг, валы, шестерни, смазывает канифолью ремень моло­тильного барабана, проверяет крепление зубьев барабана, опускается под круг ( в глубокую яму), всё ли и там на месте, не оторвалось ли что-либо... Приводят лошадей, заводят их на круг.
Алексей Алексеевич и здесь присутствует: сам проверяет, какой длины аркан на шее лошади, правильно ли он привязан, не давит ли лошадиную шею.
Обходит все рабочие места, и, убедившись, что все люди на своих рабочих местах, становится в центре тока, громко произносит:
- Ну, народ! Начинаем! Господи, благослови!
Оглядывается кругом, подходит к молотильному барабану и ждёт, когда тот, набрав оптимальные обороты, перейдёт, на свистящий вой.
Вот он набрал полные обороты и завыл голодной волчицей, машинист начал равномерно швырять в его пасть пожню. Стоящая справа от машиниста женщина разрыхляет сноп, как бы расстилает его и подталквает пожню под руки Алексея Алексеевича. Ещё правее - уже другая - огромным ножом как мясник, одним махом разрезает соломенный пояс сно­па, отпихивает его влево и хватает следующий сноп, ловко подкинутый на стол ещё одной женщиной, стоящей у самого правого конца стола.
Эту мучительно однообразную и трудную работу в течение многих молотильных сезонов «ломила» двоюродная сестра Вити - Стеша. Несколько тысяч снопов ежедневно проходило через её руки! И за каждым снопом надо нагнуться и поднять его на стол! А за молотильный сезон сколько тысяч этих снопов поднимала она! А, ведь, короткими летними ночами симпатичная белокудрая эрзяночка Стеша еще распевала под гармошку или балалайку и гуляла с парнями.
Ухватив каждой рукой за пояс по увесистому снопу, мальчишки волокут их но зеркальной глади тока к столу, кидают возле ног Стеши и скорыми шагами возвращаются за новыми.
Молотилка то с воя переходит на гуденье, то опять завывает.
Сухое зерно звенит в металлическом корпусе барабана. С волшебной быстротой перед барабаном возрастает продолговатый ворох зерна.
Ток-карусель стоит на пригорке.
Натужное и будто зазывное гуденье молотилки разносится далеко окрест, будит одиноких заспавшихся чамзинцев, разгоняет остатки их сна. Разве только комиссарский сын Никита продолжает блаженствовать в постели. Синие густые августовские туманы, коими окутана, убаюкана раскинувшаяся среди зелени в приречной низине деревенька, тоже приходят в движение, рас­кутывают ветхие, покрытые соломой домишки колхозников, у которых год от года жизнь становится по словам вождя, лучше и веселей. А он-то уж знает и понимает толк в колхозной жизни!
Туманы поднимаются выше и тают, пронизанные золотистыми лучами солнца, льющего всё больше света и тепла, а затем и жары.
Натужное, зазывное гуденье молотилки доносится и до соседнего села Ветрово.
- Чамзинцы молотят во всю свою мочь! - одобряюще шепчет про себя сельсоветское начальство. Молотьбой, а главное, сдачей хлеба государству оно инте­ресуется, охвачено даже во сне. В этом году в Ветрово, в здании бывшей церкви оборудован хлебоприемный пункт - глубинка, своеобразныйфилиал «Заготзерно». Обмолоченный хлеб новочамзинцы теперь возят не за пятьдесят километров на железнодорожную станцию, а всего лишь за полтора километра - в эту глубинку. Так гораздо быстрее можно отобрать у колхозников выращенное и убранное ими же зерно. Над центральным входом церкви на огромном красном полотнище аршинными буквами выведено: «П ЕРВЫЙ X Л ЕБ - Г О С У Д А Р С Т В У!»
- Сколько юбок, да каких нарядных, можно бы сшить из этой материи!- вздыха­ют и про себя произносят проходящие мимо церкви бабы. В горячий призыв - приказ они не вчитываются: не знают букв. А учитель местной начальной шко­лы Алексей Петрович Инкин, проходя, оглянулся кругом и тихо прошептал.
- Неверный лозунг. Надо бы написать не первый, а «В Е С Ь ХЛЕБ- ГОСУДАРСТВУ».
Третий час беспрерывно, безостановочно гудит и охает, охает и гудит ненасытный барабан - молотилка.
Хорошо рассчитанными, ставшими автоматическими, движениями машинист-подавальщик насыщает и насыщает ненасытную утробу молотилки. И одновременно успевает следить за работой всех. Замечает, что движение рук женщин, пере­тряхивающих солому, непрерывным шлейфом выходящим из барабана, стали за­медленнее, слой пожни, подаваемой ему справа, становится тоньше, жиже, куча снопов возле ног Стеши уменьшилась до критических размеров, крупы лошадей. вращающих круг карусели, покрылись потом, будто они с утра везут тяжело нагруженные телеги.
Ясно: устали все - и люди, и лошади - устали сильно.
-Тпру-у-у-у!- протяжно и звонко раздаётся из уст Алексея Алексеевича. Все садятся на своих рабочих местах, не в силах сделать и нескольких шагов.
Мальчишки - Витя и его товарищи смертельно усталые, тут же валятся на кучу снопов.
На ток под крышу сарая быстрыми шагами и с сияющим лицом входит любимица всей бригады - бригадирка тетя Таня. - Дядя Алексей! Где дядя Алексей? - громко и чуть встревоженно, но не скры­вая радостного тона своего голоса, зовёт она, не видя машиниста на своём обычном месте - возле молотильного барабана.
- Здесь я! Что сделалось? – громко, но сдержанно отвечает машинист из-за огромного маховика, где он проверяет натяжение ремня.
-Дядя Алексей, - перешагнув через канаву, твёрже и не менее торжественно продолжает тётя Таня, - я была только что в правлении... Там подвели итоги работы нашей бригады за последние три дня...
Остановилась, сделала небольшую паузу, обернулась кругом (все ли её слушают),и очень значительным тоном добавила:
- За прошедших три дня нашей бригадой на молотьбе выполнено тридцать три дневных норм выработки!
Витя прислушался к объявлению бригадирки, подошёл ближе к отцу.
Отец захлопал глазами, как бы собирался заплакать, молча же оглянулся кругом, будто желая попросить у народа прощения за то, что он так сильно измучил за эти три дня этот самый народ!
Алексей Алексе­евич явно хотел что-то сказать, но тут увидел подошедшего уполномоченно­го, маленького тщедушного человека.
Уполномоченный обычно околачивался в сортировочном отсеке. Там меньшепыли и он, как будто сторожил, охранял от колхозников отсортированное, готовое к сдаче государству зерно. Теперь же, услышав важное сообщение, он оказался возле бригадира и машиниста.
- Что-нибудь скажу, да вдруг не то, что надо... а он ещё доложит по начальству... - вероятно, подумал о нем Алексей Алексеевич, всю жизнь побаиваю­щийся начальства.
- От имени райкома партии поздравляю Вас... - протягивая узкую ладонь Алек­сею Алексеевичу, торжественно изрек представитель партии.
Алексеи Алексеевич сверху вниз глянул на уполномоченного, потом на его протянутую ладонь, махнул рукой с надетой на неё рукавицей, извиня­юще произнёс:
- У меня, вишь ли, рука-то грязная...
За руку здоровался он лишь с одним человеком, которого безгранично уважал - с председателем местного колхоза.
- Может быть, проведём митинг? - чуть дрогнувшим голосом предложил несколько обескураженный уполномоченный после небольшой паузы.
Теперь растерянно захлопала глазами тётя Таня, переводя их то на машиниста, то на уполномоченного, она молчала и, видимо, ждала, что скажет маши­нист.
- Пожалуй-что, не надо митинга... - после довольно продолжительной паузы промолвил Алексей Алексеевич. И как бы в своё оправдание добавил:
- Все сильно устали. Да... пусть отдыхают. Да и агитировать тут, наверно, некого...
Получасовой отдых кончился. Народ разошелся по своим местам.
Снова началось единоборство Алексея Алексеевича с ненасытным зверем- барабаном.
-Ох, ох... ву-у-у! Береги свои руки! В момент их откушу до самых лок­тей! - все больше и больше свирепея, предупреждал машиниста зверь- хищ­ник.
А Алексей Алексеевич швырял и швырял в зев хищника пожню.
Приятное известие о многократном перевыполнении производственного плана глубоко подействовало на него. Он явно намеревался и сегодня дать несколько норм выработки...
Неподвижно повисло в зените солнце.
Посконная рубашка на спине машиниста начала покрываться потом.
Толстым прилипчивым слоем на нее садилась пыль, обильно висевшая в воздухе, а он, машинист, как железный робот, слегка покачивал и покачивал своим могучим корпусом, двигал и двигал руками-автоматами.
Семнадцатилетняя рослая, гибкая Стеша как заводная, ежесекундно швыря­ла на стол толстенные снопы.
Витя спотыкался, чертыхался, бегая вместе с товарищами за снопами, иногда кидал короткий взгляд на спину отца, чуть ли не в слезах шептал:
-Хоть бы меня пожалел... куда так торопится! Всё равно на эти трудодни ничего не дадут... - сердился он, утомлённый до предела.
Неизвестно, как долго продолжалась бы эта работа-казнь, но вот к машинисту подошла девушка в чистой незапыленной одежде. Сначала она с опаской воззрилась на судорожно дрожащий ревущий барабан - молотилку, затем поднялась на носочки и что-то прокричала в донельзя запылённое ухо машиниста. Это помощница повара сообщила, что обед готов.
-Тпр!-у-у-у! - протяжно и громко крикнул Алексей Алесеевич и за считанные секунды заглушил барабан.
Наступил самый счастливый вожделенный час - обед! Ради него и трудились от стара до мала! В течение шести часов! И, по­обедав, в таком же темпе снова будут казниться не меньше шести часов - до самого захода солнца.
В сотне шагов от тока на поляне - лужайке рассаживаются колхозники в кру­жки по десять человек.
Женщины, как правило, образовывали женские десятки. Мужчины, в основном придерживались того же принципа: создавали мужские десятки. Иногда возникали смешанные десятки.
Вначале минут пятнадцать все десять человек в быстром темпе хлебают из большой общей чашки дымящуюся похлебку; суп из крупномолотой пшеницы с картошкой. Вершиной кулинарного искусства казался этот суп изголодав­шимся колхозникам. Похлёбка в чашке кончается. Повариха громко зовёт: - Подходите за мясом!
От каждого десятка с опустевшей чашкой в руках к ней идёт представитель. Повариха кладёт в каждую чашку двадцать пять-тридцать кусочков мяса и снова наполняет чашку похлёбкой. Чашка опять в середине круга. Когда она опустеет примерно на половину, один из едоков десятка, как правило, самый старший, стукнет по краю чашки ложкой, произнесёт серьёзно и тор­жественно:
-Айдате!
Этот сигнал означает, что каждый едок теперь может опустить свою ложку до дна чашки и вытянуть оттуда кусочек мяса. Через некоторое время удар об край чашки повторится и «лов» мяса дружно возобновится.
До стука об край чашки ловить мясо строго запрещалось, и этот закон соблюдался свято и нерушимо. Витю, например, мать об этом предупредила ещё в прошлом году, когда он впервые отправился на кол­хозную работу.
- Сынок смотри, не начинай ловить мясо за общественным обедом до тех... пока не стукнут об чашку. Это стыдно и грешно... И всё-таки, без курьёзов не обходилось.
Однажды в смешанном коллективе - десятке обедала молодайка, вышедшая замуж на минувшую пасху. Муж привез её из села Авдеева, что в де­сяти километрах от Нового Чамзина.
Напротив молодайки - её звали Раей - обедал сорокалетний мужик дядя Лёня, сосед молодоженов. У него был какой-то хронический нервный тик: постоянно моргали глаза и при этом кривился рот, имитируя какие-то жевательные дви­жения.
Рая степенно и скромно хлебала суп из общей чашки, подставляя под полную ложку с похлебкой кусочек хлеба, чтоб ни капли драгоценной живительной влаги не пропадало зря, капнув из ложки, а впитывалось в подставленный кусочек хлеба. Она внимательно посматривала на дядю Лёню и раздумывала, кому относятся и что означают эти его характерные движения ртом и глазами? Чашка вскоре опустела. Похлёбки принесли второй раз, с мясом. Дядя Лёня был самым старшим в десятке. Он придвинулся ближе к чашке, предвкушая скорое наслаждение мясом. Нервы его напряглись, и он сделал характерные движения глазами и ртом.
У молодухи исчезли все сомнения и колебания: это дядя Лёня по-соседски предлагает ей тащить из чашки мясо! Запустила ложку на самое дно чашки и вытянула её с мясом! Да ещё с двумя кусочками сразу! Подула на содержимое в ложке и сразу оба кусочка отправила в рот. В кругу десятка воцарилась мертвая тишина.
Дядя Лёня, шокированный поступком молодой соседки своей, глянул на неё более, чем оживлённым взглядом и сделал ещё более явственные характерные движения ртом и глазами.
Молодуха снова глубоко запустила ложку и на этот раз вытянула один, но довольно приличный кусочек мяса. Все продолжали молчать и с усиленным вниманием глядеть в свои ложки. И когда она вытянула третий кусочек мяса, сидящая рядом с ней тётя Ма­ша, резчица снопов, полушепотом заметила ей:
- Ты почему одна мясо ловишь? Ведь ещё никто не ловит: ещё не стучали... - А мне дядя Леня моргает: давай дескать... - попыталась снять с себя от­ветственность молодуха.
Грохнул дружный хохот десятка.
Рая уронила ложку и закрыла лицо ладошками.
Через полминуты смеялись уже за всеми столами. О болезни дяди Лёни знала вся деревня. Смеялись над тем, как спроста попалась, на удочку моло­духа, уроженка другого села. По всей полянераздавался хохот, эхомкатился по пролеску.
Рая вскочила с места, и как горная коза помчалась вон из места коллектив­ного обеда. Схватив на току свои грабли, она так же бегом пустилась домой и после этого больше месяца не показывалась на людях.
Нынешний обед кончился.
Мальчишки прилегли на кучу снопов у стола. Но вскоре молотилка завыла снова.
Перекрывая её вой, машинист зычно позвал:
- Эй, народ! Просыпайся давай! Начинаем! По местам!..
Солнце повернуло на запад, но до вечерней прохлады было еще далеко. Жара сменилась духотой.
На току опять появилась бригадирка. Машинист тревожным взмахом руки показал ей в сторону конца стола.
Тётя Таня всё поняла моментально: на току снопов почти нет. Молотьба с минуту на минуту может остановиться. Она тревожно-призывно замахала воз­нице, подъезжающей со снопами подводы. Возница захлопала вожжами по крупу лошади, всего десятка три снопов оставалось возле молотилки.
Машинист махнул рукой вознице и торопливо- энергично показал в сторону конца стола.
Та поняла: машинист требует, чтобы она заехала под навес и свалила снопы прямо у конца стола. Ибо через пару минут придётся остановить карусель!
Возница быстро развязала верёвки, скрепляющие воз и гнёт, а снять этот гнёт-тяжелую трехметровую слегу – второпях, забыла. Заворачивая лошадь вправо, и ухватившись за заднюю ось телеги, она стала накренять телегу.
Витя стоял шагах в трёх от конца телеги и почти со страхом наблюдал, как отец домолачивал последний десяток снопов.
-Неужели не успеет свалить! Неужели придётся остановить карусель? - тревожился мальчик. - Или барабан заработает вхолостую! Это же ещё хуже!
-Уйди! Уйди скорей! Отойди! быстрей! - закричали на него сразу в несколько голосов.
Витя лишь успел повернуться спиной к валившейся в его сторону телеге и отскочить на пару шагов, как тяжелый гнёт ударил его по пояснице. Он пере­летел через канаву, по которой бегал приводной ремень, и, к счастью, не задел за него, упал возле деревянной противопожарной бочки, наполовину зарытой в землю.
Десяток женских голосов громко ахнуло. Отец Вити на миг оглянулся назад и моментально понял всё. В следующую секунду он кинул в пасть барабана целую охапку пожни и крикнул страшным, не своим голосом: - Тпру!-у-у-у...!
Буквально за две-три секунды молотилка остановилась. От быстрого замедления вращения шкива приводной ремень заскользил по нему и... слетел с него! Через две секунды он слетел и с маховика! Замедливший было своё движение круг карусели снова пошёл на быстрое вращение!
Машинист подбежал к нажиму, обеими руками схватился за спицы баранки, за­вертел её. Наматывающаяся на баранку и тянувшая за собой рычаг бревна торможения верёвка оборвалась. Круг завертелся с большой быстротой. Лошади перешли на рысь, ускоряя и без того быстрое движение круга. Они заржали и помчались галопом, чуя недоброе.
Бегал по краю круга с топором в руках Алексей Алексеевич, норовя прыгнуть на него.
Ничком, почти бездыханно, со смертельно бледным лицом лежал возле бочки Витя.
Голосили сбежавшиеся вокруг него бабы, беспомощно и хаотично размахивая руками.
На всем току стон и плач от двойной беды!
Первая опомнилась тётя Мария, резчица снопов. Она выбежала из бабьей тол­пы, зачерпнула из бочки ладонью воды, брызнула на Витино лицо. Потом ещё и ещё...
Витя очнулся, застонал, открыл глаза и повернулся набок, пытаясь, видимо
как-то унять боль. Его перенесли на кучу соломы.
Круг карусели продолжал бешено вертеться.
Машинисту удалось-таки, изловчившись, запрыгнуть на круг, а оттуда, через пару секунд на длинное корыто-жёлоб. Он начал перерубать верёвки арканов топором.
Умные животные-лошади, освободившись от привязи, начали через проём одн­им махом выпрыгивать из полотна круга и галопом помчались на свой роди­мый конный двор, что был в двухстах шагах от карусели. Предпоследним выпрыгивал пожилой грузный мерин по кличке «Латыш». Перед тем, как выпрыгнуть на волю, он слегка присел и потом сильно поддал задними ногами, выбил правой ногой двухметровую тяжелую слегу из полотна круга. Слега одним концом накренилась вниз, затрещала, круг заскрипел и… остановился!
Машинист спрыгнул на полотно круга обнял за шею последнюю стоящую на круге лошадь- кобылу Буланку - и... заплакал. Немного погодя, к нему подошел его сосед - тридцатилетний здоровяк Яков. Положил руку на сгорбленную спину машиниста, тихо и вежливо пред­ложил:
-Дядя Алексей, давай я выведу отсюда Буланку, а ты иди к сыну... Алексей Алексеевич оторвал голову от шеи лошади, глянул в её всё еще тревожно мигающие глаза и ясно осознал главное - он избежал тюрьмы. Хриплым голосом спросил:
-Что с Витей? Он жив?
- Жив, жив он, дядя Алексей, иди к нему... - подбодрил его Яков, выводя Буланку с полотна круга.
Самым сложным делом домашним для Витиной матери было, как она говаривала, «собрать хлеб».
Для этого, в неё добавлялось пару горстков муки и с полведра лебеды, либо травяной муки из конского щавеля или разнотравья. Затем всё это тщательно перемешивалось. Хлебы не получались: сборное тесто, где было совсем мало муки, не подходило.
Мать вынимала из печи не хлебы, а какое-то подобие лепёшек, совершенно не сытных. С постными щами они поедались быстро. Витина мать сидела у бокового окна.
Перед ней на лавке стояло деревянное корыто, а на полу - ведёрный чугун вымытой картошки.
Она тёрла картошку и одновременно ногой качала люльку; в ней лежал млад­ший её сын. Он капризничал, хныкал, просился на руки.
Матери было не до того. Её почему-то всё время тянуло смотреть в окно.
Она очередной раз глянула в него и рука у неё с наполовину перетёртой картошкой застыла на тёрке, а другой рукой она схватилась за корыто. Её так сильно качнуло, что она чуть не свалилась с корытом вместе на пол: к дому шёл её старший сын, опираясь на плечо Стеши. При том он сильно хромал и волочил одну ногу.
Мать к счастью совладала с головокружением, для чего-то быстро открыла занавеску люльки, затем её также быстро задёрнула и побежала к выходной двери. Выбежала на крыльцо, Витя с помощью Стеши медленно и с трудом под­нимается по его ступенькам.
У матери подкосились ноги, и она опустилась на скамейку. Слабым дрожащим голосом спросила:
-Что с Витей?
- Да... Эта дура... Полька… - громко и сердито произнесли Стеша и стала
рассказывать, как Витю ударило гнётом.
Витя слабо и будто виновато улыбнулся матери, опираясь об косяк, открыл дверь в сени, в полумраке сеней, держась за стену, добрался до чулана и повалился в свою постель. Следом за ним туда зашли мать со Стешей.
- Стеша, сходи-ка ты к бабе Авдотье, поклонись ей в ноги и попроси её придти к нам... - обратилась Анна Максимовна к племяннице, осторожно дотрагиваясь до спины сына и вытирая набегающие слёзы.
-Ладно… - только и сказала Стеша, быстро вышла из чулана и быстрыми шагами направилась вниз вдоль улицы.
Бабушка Авдотья жила почти на другом конце деревни. Они со Стешей пришли довольно скоро. Витя узнал эту маленькую, умную, шyструю старушечку. Когда ему было еще годиков пять, ему в глаз однажды попала соринка. Ни родители, ни соседи не смогли помочь Вите в его беде. На второй день Витина бабушка повела его к этой старушечке, и бабушка Авдотья в течение нескольких секунд вынула соринку языком. Осторожно сунула свой язык в Витин глаз, также острожно и мягко нащупала её и вылизала из глаза.
Помнится, Витя на радостях даже поцеловал бабушку Авдотью. Теперь, как только она, мягко ступая, зашла в чулан и подошла к Витиной кровати, боль в его спине как будто стала проходить. Косые, почти горизонтально падающие лучи закатного солнца, проникающие в чулан через два его оконца сравнительно неплохо освещали Витину nocтель и его самого.
Бабушка Авдотья велела Вите лечь на живот и осторожно оголила Витину спину. На ней чуть правее позвоночника обозначился довольно крупный синяк. Бабушка Авдотья подула на него и очень мягко несколько раз дотро­нулась до синяка, погладила. Потом бабушка Авдотья стала щупать Витин позвоночник, место вокруг синяка.
Вите от этих дуновений и мягких, острожных прикосновений стало очень хорошо, и он задышал глубже, ровнее.
Бабушка Авдотья заставила Витю несколько раз потихоньку повернуться сначала на один, потом на другой бок и даже предложила ему встать, и, дер­жась за кровать, немного потоптаться возле кровати. Заставила Витю лечь обратно в кровать, ощупала ноги и сказала Витиной матери:
-Слава богу, Анна, ничего такого, очень страшного, с твоим сыном не сделалось: ни в хребте, ни в рёбрах, ни в ногах полома нет. Полежит он не­дельку- другую и встанет... даст бог. Постельку ему, помягче бы сде­лать. Ночи уже прохладные. Пусть спит в избе, да подольше, особенно по утрам. Синяк и место круг синяка смазывайте нетоплённым маслом или сме­таной. Утром, середь дня и на ночь, бог милостив - выздоровеет он, - заклю­чила она.
Мать внимательно слушала бабушку Авдотью и то и дело низко кланялась. Потом сунула ей в руки два яйца и проводила до крыльца. Уже при свете лампы она сшила холщёвую матрацную наволочку, а отец набил её прошлогод­ней соломой. Отец занёс в избу широкую скамейку, её приставили к лавке и соорудили Вите сравнительно мягкую постель.
Через неделю Витя поднялся на ноги, встал, походил по избе, вышел на крыльцо, потом помог матери потереть в тесто картошки. А ещё через два дня пошёл на молотьбу. Мать уговаривала его еще несколько дней повреме­нить, хотя бы чуточку окрепнуть к началу учёбы в школе. Но сын рассудил по-своему.
- Нет, мама, дома в постели лежать - так не окрепну. Надо ещё хоть недельку в колхозной столовой поесть мясного супу с настоящим ржаным хлебом. Мать ничего не могла возразить сыну: дома хлебали постные щи, забеленые снятым молоком. Лепёшки-хлебы из картофеля и лебеды быстро черствели, плохо лезли в рот.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Товарищи Витю встретили с восторгом. А тётя Таня, увидев его снова «в боевом строю», улыбнулась и радостно захлопала своими ресницами-крылышками.
- Вы Витю жалейте немного: он всё же после болезни... - наказывала она Витиным товарищам.
И они его жалели, как могли; то и дело предлагали полежать ему на куче снопов или на траве, таскать снопы «через раз». Витя на один день принял условия товарищей своих. С каким удовольствием и вернувшимся к нему после болезни аппетитом он хлебал суп с мясом и настоящим ржаным хлебом! После обеда он не лёг, как его товарищи на кучу снопов, хотя Андрюша Супонькин настойчиво рекомендовал ему отдохнуть и даже соорудил из снопов нечто, похожее на постель на двоих.
Витя прошёлся по всему току: он заметно соскучился по всем его уголкам и закуткам. Заглянул он и в сортировочный отсек. Там огромного вороха ржи уже не было. Её отсортировали и сдали государству. Не было там и упол­номоченного: колхоз план сдачи зерна государству выполнил, и уполномочен­ному там делать было нечего. Метрах в ста от риги (молотильного сарая),грандиозной длинной змеей вытянулись два омёта ржаной соломы. Её зимой на трудодни раздадут колхозникам кормить скот. Кормить больше не­чем. Косить и заготавливать сено колхозникам строго запрещалось.
Второй день молотили овёс. Овсяную солому смётывали в отдельный омёт. Она пойдёт на корм колхозным лошадям и коровам. Коровы колхозников её да­же не понюхают...
Отец на работе и дома с каждым днём мрачнел всё больше и больше. Он, как, впрочем, и все колхозники понимал, что основная хлебная культура в колхозе - рожь. Она вся уже обмолочена и вся почти ушла государству и на семена. На трудодни ожидать нечего. Обещали выдать на семью по десять ки­лограмм аванса, и то, чего-то ждут, тянут. А дома хлеб печь не из чего, кру­гом одна картошка и лебеда... Д
ней через пять после возвращения Вити на молотьбу, часов в десять, во во­время передышки, к нему подошла Стеша. Она отозвала его в сторонку и громко шепнула ему в самое ухо:
- Витя, тебя ищут милиционеры!
- Тот остолбенел. Больше всего на свете он боялся попов и милиционеров, хо­тя с последними он пока ни разу дела не имел. - Зачем я им нужен?- несколько придя в себя, дрожащим голосом спросил Витя.
- Сегодня утром они вызывали на допрос Борьку Тараскина. Этот допрос был на мельнице. Спрашивали Борьку о том, где он был в тот день, когда сгорела школа. Борька сказал, что в тот день он был с тобой, и ты должен это либо подтвердить, либо сказать что-то другое... вот зачем ты им нужен.
-Стеша, дорогая, любимая моя сестра! - взмолился Витя. - Придумай, что- нибудь! Спаси меня! Я страшно боюсь этих милиционеров! Говорят, они ру­ки выворачивают, когда допрос снимают...
Стеша задумалась ненадолго, потом решительно изрекла:
- Ну и пусть они эти милиции в триисподни пойдут-провалятся! Не ходи к ним.
-А как это... не ходить? - ещё более встревоженно спросил Витя.
-Как! А очень просто. Скоро они сюда придут, наверно, тебя искать. Как только они появятся здесь, ты убегай вон... в овраг. А когда уйдут, я тебя скричу. Не будут же они тебя ловить, как зайца... А пока работай... Отцу Вити решили пока ничего не говорить.
Стеша прошлась по току, пошепталась с двумя-тремя бабами и вернулась на своё место. Она с улыбкой подмигнула смотревшему на неё Вите: - Ничего, мол, не пропадём.
Перерыв кончился. Молотьба возобновилась.
Витя внимательно поглядывал на Стешу и то и дело кидал взор на восточный проём сарая, откуда ожидался приход милиционеров. Вдруг совершенно неожиданно для него, и совсем не с восточного, а с северного входа в сарай вошли два милиционера и гражданское лицо. Стеша ринулась со своего места будто бы за снопами.
- Витя, убегай! Вон они идут!
Витя кинул на полдороге снопы и опрометью бросился в кусты. Стеша быстро их подобрала и вернулась на свое место. «Гости» и сопровождающий их конюх дед Павел, подошли к мальчишкам. Оглядев ребят, дед Павел, обращаясь к гражданскому ( он оказался следова­телем) сказал, улыбаясь глазами: - Его тута нет.
Потом обратился к мальчишкам:
- Ребята, где Витя Кильдязев? Ведь он сегодня должен был здесь работать?
- Все мальчики с притворным удивлением оглянулись вокруг, а Андрюша Супонькин, низкорослый, но бойкий и сообразительный мальчик, возле пришель­цев остановился,и, глядя на деда Павла снизу вверх, смело ответил:
-Он домой ушел. Он сказал, что у него снова заболела спина. Недавно его гнетом по спине сильно ударило.
- Слышали? - спросил дед Павел, обращаясь, главным образом, к следователю.
- Что будем делать? - вместо ответа спросил следователь, поведя головой от деда Павла к своим коллегам.Те молча уставились вниз, видимо, размышляя. Молотилка продолжала неистово гудеть и охать. Дед Павел, кивая головой в сторону машиниста, счел необходимым пояснить:
-Вот этот подавальщик - как раз отец ушедшего мальчика. Может... его по­спрашиваете? Только для этого нужно остановить молотьбу: его заменить некем. И вместе с ним остановятся пятьдесят человек молотильщиков.
Следователь и милиционеры задумались в нерешительности. В это время Стеша подбежала к Витиному отцу и стала что-то говорить ему в самое ухо, оборачиваясь то и дело в сторонку милиционеров и мальчишек.
Машинист на секунду повернул голову в ту же сторону и несколько встревоженно, но так же протяжно и громко, как всегда, крикнул:
-Тпру!-у-у-у! и заглушил молотилку. Затянул нажим, помыл руки и лицо водой из пыльной и грязной бочки, вытерся рукавом, чем немало снова раз­мазал грязи по лицу, подошёл к милиционерам.
- Здравствуйте, что сделалось? Кого ищете? Тут я старший... - стараясь быть спокойным, обратился он к пришельцам.
-Говори, дед! - потребовал следователь от конюха.
Дед Павел путаясь и немного заикаясь, объяснил, в чем дело.
- Вы можете нам что-нибудь сообщить по тому случаю? - вежливо спросил машиниста следователь.
- Могу... Могу пересказать то, что рассказал мне сын о пожаре и о Борьке. Следователь быстро сел на кучу снопов, сказал привычное «садитесь» машинисту, хотя тому сесть было некуда, и он ответил на приглашение «постою-привык». Следователь вынул из своего портфеля большой блокнот и химический карандаш.
Витин отец сравнительно спокойно и подробно изложил всё, что вечером дня пожара рассказал Витя домашним. В конце рассказа он ещё раз повторил, что Витя и Борька вместе были у них дома ещё до пожара и на пожар бежали вместе.
-Мы так и думаем, что мальчик здесь ни при чём, сказал, кончив писать следователь, почти радуясь.
Он встал, подозвал машиниста к столу, прочитал ему то, что он написал с его слов, дал ему свой карандаш, и, показывая пальцем в исписанный лист, сказал машинисту:
- Вот здесь распишитесь, пожалуйста.
Алексей Алексеевич, несколько растерявшись от неожиданного предложения следователя, хмыкнул, качнул головой, и, гордясь тем, что одним из немно­гих пожилых людей может расписываться, тщательно вывел свою фамилию в ук­азанном следователем месте. Следователь с улыбкой поблагодарил машиниста, за руку с ним попрощался и кивнул сопровождавшим его милиционерам.
-Идём, а то и так бригаду задержали надолго.
Машинист громко крикнул: - По местам, народ!- и молотьба возобновилась...
Бросив снопы, Витя что есть духу понёсся к оврагу и стремглав по его кру- тому склону полетел вниз, через секунду он подскользнулся, упал на спину и по инерции заскользил на дно оврага, пропахав задницей полдесятка кучек большой нужды. Встал, на секунду, остановился и ринулся было на крутизну противоположного берега оврага, но в тот момент, преодолевая страх, зара­ботала его мысль. Инстинкт страха: -Подальше от милиционеров и поскорей! - сменился мыслью: - А если они меня заметят, когда я начну перебегать через поле в другой овраг и погонятся за мной и начнут по мне стрелять... - подумал он с ужасом. И через две-три секунды после остановки он повернул вправо и побежал по дну оврага вниз, в сторону пруда. Продравшись метров на сто по кустам, Витя остановился и лег под одним из них. Слух его уловил, что молотилку остановили.
- Вдруг милиционеры всех пошлют меня искать?.. - с ужасом подумал он, и хотел было встать, и побежать дальше, но ноги не послушались его, и он почувствовал сильную боль в спине. Молотилка загудела вновь и вскоре Витя услышал из-за кустов, сверху голос Стеши:
-Витя, выходи! Они ушли! - негромко и осторожно позвала она. - Витя, Витя, иди на свою работу: их уже нет! - занудно, как казалось Вите, звала она.
Она стояла так близко, что казалось, можно до неё дотянуться рукой. Одёрнуть её, чтоб замолчала.
- Откуда знает, что я здесь? - сильно удивился Витя, - значит, если бы они стали искать, то сразу бы нашли меня...
Он даже вздрогнул, от испугавшей его мысли. Стеша ещё раза два позвала Витю и ушла, что-то ворча. Пожалуй, надо пойти домой... - решил он. Шагал медленно, с опу­щенной головой: грызла совесть за то, что покидает товарищей в середине paбочего дня.
Теперь, когда непосредственная опасность быть взятым милицией миновала, он засомневался в правильности своего поступка.
-А хорошо ли я сделал, что убежал от них, от этих милиционеров?.. Но... если бы меня повезли в район, стали бы меня бить и выкручивать мне руки, то пришлось бы рассказать всё, как было... И о том, как Борька, почти бегом забежал к нам на крыльцо, и о том, как силой тащил меня купаться и совсем в другую сторону от места купания, и о том, что Борька, первым заметил пожар, хотя шёл с противоположной стороны, и о том, что он не добежал со мной до горящей школы , а куда-то скрылся .
- Господи, что опять случилось с тобой? - спросила мать, как только побледневший Витя переступил порог избы.
-Что-то опять спина заболела... - ответил Витя и полез на печь. Бросил под голову какое-то тряпьё и лег спиной на голые кирпичи.
Прошло совсем немного времени, Витя только что почувствовал, как начало к телу поступать тепло, как в дверь торопко постучали, через секунду она открылась, громкий мальчишеский голос произнёс:
- Можно? - и, зайдя в избу, кто-то сильно хлопнул дверью.
Витя на печи быстро развернулся головой к двери и тревожным взглядом ус­тавился на вошедшего Андрюшу Супонькина в ожидании новой беды на свою го­лову. Тревога его быстро прошла; когда он увидел в руках Андрюши большую краюху хлеба и сверху краюхи ещё что-то, завёрнутое в лист не то конёвника, не то лопуха.
-Тётя Таня велела отнести тебе твой обед: хлеб и мясо. А щи не в чём было принести... - радуясь, как будто награждая Витю коллосальной ценности подарком, произнёс Андрюша, протягивая Вите хлеб и мясо.
Витя на радостях и боясь уронить передаваемую низкорослым Андрюшей дра­гоценность, так низко и далеко вытянул вперёд руки, что сам чуть было не свалился с печки на пол.
- А я с завтрашнего дня буду на волокуше работать... Мне об этом тетя Таня уже сегодня в обед сказала... Вы, ученики, через два дня в школу пой­дёте. А я в школу не пойду... буду целыми днями верхом на лошади кататься ... - радовался Андрюша. - Вас всех отцы-матери в школу гонят, а мне отец говорит:
- Как хочешь, тебе жить… Дa и... в третий раз во второй класс садиться не хочется, и терпения у меня не хватает на эту учёбу... всё рав­но зимой брошу школу... - палил Андрюша длинными очередями, снизу вверх глядя с улыбкой на друга, устроившегося на печи. Витя отщипывал от краюхи хлеба небольшие кусочки, осторожно клал их в рот, не торопясь жевал и рассеянно слушал Андрюшу. Душа его переполнилась благодарностью к тёте Тане. Он хорошо понимал, что если бы бригадирка сегодня не присутствовала на общественном обеде, не есть бы ему сегодня теперь этот душистый свежий хлеб, наполнивший своим запахом всю избу. И Андрюша, конечно, молодец, что согласился отнести Вите его обед.
- Я как увидел, что милиционеры идут, и ты от них рванул во всю мочь, сразу понял, что тебя выручать надо и наврал им, что ты снова заболел, - явно гордясь, тараторил Андрюша, преданно глядя на друга. Но потом с грустинкой в голосе закончил:
- Ты, видать, в самом деле, заболел: летом на печке лежишь.
- Это все из-за Борьки. Знаешь что... когда загорелась школа, он был у нас – чуть запнувшись, произнес Витя. - Мы вместе были. Об этом надо было сказать милиционерам. Они об этом сегодня утром допрос делали Борьке... Но я страшно боюсь их, этих милиционеров: говорят, когда они о чём-либо спрашивают виноватого, ему руки выкручивают и бьют его.
- Милиционеры не знаю, бьют или нет, а вот в Ветрово в сельсовете началь­ник есть. Советкин ему фамилия. Знаешь, он тоже, как милиционер ездит на тарантасе. Вот он бьет, так бьёт! У него есть кожаный пиджак, как у всех «комиссаров», и толстый ремённый кнут. Отец в прошлом году гнал с ночной лошадей на конный двор. Одна из них, Ласточка сильно ударила ногу об бревно и долго проболела, всё хромала...
Этот Советкин на конном дворе отца так бил этим кнутом, что на отце вся рубашка изорвалась и была в крови... Ни один человек так скоти­ну не будет бить, как он отца избил. Больше двух недель я вместо от­ца дежурил на конном дворе, а он все эти две недели на печке, да на кровати стонал.
-Почему же твой отец никуда от него не убежал? - откровенно удивился Витя.
- Ты же знаешь, что мой отец сильно хромает. Ещё с той войны... с советской... когда воевали не солдаты, а красноармейцы... Да и куда от власти убежишь...- видимо, в основном, повторяя слова отца, как взрослый сокру­шенно ответил Андрюша.
Витя замолчал. Невесёлое настроение Андрюши передалось и ему. Вспомнил он, что и его отец, будучи конюхом, несколько раз жаловался матери на жестокость того Советкина.
- Да ночуй ты хоть сегодня дома... - иногда упрашивала мать отца.
- Никак невозможно, - отрицательно качая головой, возражал отец. - Я сего­дня дежурный конюх. Не дай бог, лошадь подохнет, или ещё что случится - сгн­оит меня Советкин в тюрьме, а то изувечит.
И смущённо опустив голову, уходил ночевать в конюховскую. Так и пролежал он все свои молодые годы на жёстком топчане конюховской, кормя собой голодных вшей и клопов и щедро одаривая ими свою семью. Андрюша понял Витино молчание по-своему. - Болеет он, а я ему тут надое­даю - невесело подумал он.
-Ну, я пойду, - делая вид, что торопится, вслух произнёс Андрюша, - обеденный перерыв, наверно, кончается... снопы таскать почти некому. И я завтра перехожу на другую работу, и ты болеешь, да ещё и в школу уходишь совсем скоро...
- Тётя Таня найдёт - уверенно произнёс Витя, с какой-то душевной тепло­той вспомнив ласковую бригадирку.
- Обязательно найдёт... уже, наверно, подыскивает... - в тон Вите подтвердил Андрюша.
- Ну не хворай давай и учись. Тебе надо учиться... - доброже­лательно проговорил Андрюша, глянул с улыбкой снизу вверх на дру­га, толчком всем телом открыл дверь и исчез за нею.
- Витя, может, щей поешь? - спросила мать после ухода Андрюши. - Давай, мама, наливай, я сейчас же слезу отсюда...
Мать налила щей. Витя бросил туда кусочки мяса, принесённые Андрюшей. Положил хлеб на стол.
- Разрежь хлеб, мама! - попросил Витя.
- Твой хлеб, сынок. Ты его заработал, ты его и ешь.
- Нет, мама, - настойчиво возразил Витя, - давайте все вместе его съе­дим. И Леньку накорми жвачками.
Лёньке на днях пошел второй годик. Он с удовольствием глотал жвачки, подаваемые матерью на пальце ему в рот. С интересом широко открытыми глазами поглядывал на Витю. Занавеска люльки была раскрыта настежь. Витя весело поглядывал на братика. Подмигивал ему.
-Не пропадаем, мол, держимся пока.
У Вити боль в спине утихла, настроение его улучшилось.
Обед матери с двумя сыновьями закончился. Лёня наевшись жвачек из хорошего хлеба, блаженно уснул в своей постели.
Осторожно, как бы касаясь до чего-то очень больного, мать спросила:
- Витя, а что это Андрюшка про милицию рассказывал? Старший сын подробно рассказал матери обо всем, что произошло сегодня с ним на току. Анна Максимовна раздумчиво резюмировала:
-Я думаю, сынок, тебе, всё-таки, надо было сказать милиции о том, что ты и взаправду был с Борькой вместе, когда школа загорелась. Уж очень он тебе другхороший… ну прямо, прямо с измальства...
Тут Витя был вынужден высказать матери все свои сомнения и терзания нас­чёт поведения своего товарища в день пожара. Анна Максимовна после небольшой паузы, как бы извиняясь перед сыном, про­изнесла:
- Пожалуй что, сынок, ты правильно обошёлся в этом деле... А эти свои думы о Борьке... ты крепко держи при себе и никому о них... слышь, никому, никогда и нигде не рассказывай.
- И самому Борьке ничего не говорить? - осторожно спросил Витя.
-А Борьке - тем паче... - крепко внушила мать сыну, - а то кабы...
А что же милиционеры?.. Председатель сельсовета Советкин сидел в своём кабинете, он разговаривал по телефону с районным начальством. Советкин только что побывал на току местного колхоза « Од эрямо» и теперь докладывал в район, видимо, о сво­их намерениях и успехах по «дожиму» плана хлебопоставки государству. Из трёх колхозов, входящих в Сельский совет, в котором свирепствовал, то бишь, которым руководил он, этот план выполнил пока только Новочамзинский колхоз «Парижская Коммуна».
В район для успешного осуществления первой заповеди колхозов - сдачи хлеба государству - из столицы республики приехал уполномоченный. На вчерашнем заседании в райисполкоме присутствовал и Советкин. Уполномоченный намекал о дополнительном задании району по хлебосдаче, а во вверенном ему сельсовете даже основной на сегодняшний день не выполнен. Сумели же три сельсовета и колхоз Парижская Коммуна, входивший в его сельсовет, успешно справиться, конечно же, с не­лёгким заданием.
- Успешно осуществляется стратегия форсированной индустриализации... - жёстко и вместе с тем для присутствующих очень убедительно говорил рес­публиканский уполномоченный о положении в стране и особенно «на хлебном фронте», то и дело заглядывая в свой обширный блокнот. - В эту стратегию входит и ускоренная, коренная ликвидация отсталости аграрного сектора страны, обеспечение его современными орудиями производства: вместо лошади - трактор, вместо конной жатки и конной молотилки - комбайн. Стратегия уско­ренной индустриализации подразумевает увеличение ввоза в страну современ­ного оборудования. Без этого нам пока не обойтись. - После этих слов упол­номоченный оторвался от своего блокнота, серьезно, почти гроз­но посмотрел на тишайше себя ведущих слушателей и продолжил. - А едва ли не единственная статья нашего экспорта - продовольственное зерно... Товарищ Сталин лично сам горячо поддержал предложение руководства наркоматов об увеличении капиталовложений на этот год с семнадцати миллиардов рублей до двадцати двух миллиардов. Это ли не забота о росте благосостояния народа! В дальнейшем эта сумма несомненно будет ещё увеличена. Уж очень велико желание нашего народа быстрее, как можно быстрее, индустриали­зовать страну, построить социализм, а затем и коммунизм, товарищи, прев­ратить державу в самостоятельную, ни от ого независимую, полностью гарантированную от всяких случайностей, цветущую страну! И зажить ещё лучше, ещё веселее, товарищи!.. А для этого государству нужно зерно, зерно и ещё раз зерно. Как можно больше зерна, товарищи!
Свою речь уполномоченный закончил под аплодисменты. Правда, не под бур­ные и тем более, не перешедшие в овацию.
Советкину с его двумя классами церковно - приходского образования не полностью было понятно содержание речи уполномоченного. Но завершающий выст­упление девиз « даешь как можно больше зерна государству», он понял ясно и запомнил накрепко. Советкин был по деловому напряжен, мобилизован. Даже тесно сидящий на нем полувоенного покроя китель, был застегнут на все пуговицы. Но он был не в духе: дела со сдачей зерна двигались со скрипом.
Он услышал звон - дребезжание подъезжающего тарантаса, повернулся через плечо к окну и увидел подъехавших милиционеров.
-Ах, чёрт возьми: как не к стати! - проворчал Советкин про себя и сурово нахмурился. - Да, да, да! Можно! - ответил он резковато на стук в дверь, встретил колючим взглядом своих серо-стальных глаз вошедших и молча указал им левой рукой на стулья.
-Мы только что из Нового Чамзина... - начал следователь, дождавшись конца телефонного разговора Советкина. Он невольно сделал паузу, ощутив некоторую неуютность от колючего взгляда Советкина. Затем продолжил мягче.
- Мы расследуем дело о сгоревшей школе в Новом Чамзине... Советкин молча и как будто одобрительно кивнул головой. В его глазах выразилось нечто вроде любопытства. Привычным движением расстегнул верхннюю пуговицу тесно сидевшего на нём полувоенного кителя. Несмотря на то, что Советкин в делах и заботах - находился и денно и нощно, его шея и живот содержали немалую толику «соцнакопления» в виде жирка. Следователь не скрыл, что у них было подозрение в совершении поджога шко­лы на кулацкого мальчика. Но разговор на току с машинистом молотилки рассеял их сомнения.
-Он показавает, - продолжил следователь, - имея в виду машиниста, что его старший сын в день пожара и именно в те минуты, когда загорелась школа, был вместе с этим кулацким мальчиком. Самого сына машиниста мы нигде ненашли, а домой к ним зайти мы не решились. У нас к вам, как главе мест­ной власти и как к самому авторитетному лицу во всём сельсовете, есть толь­ко один вопрос: можно ли безусловно и без сомнения поверить показаниям этого человека? Насколько он надежный и верный советской власти человек?
-И правильно сделали, что не зашли. Иначе бы вы крепко обидели Алексея Алексеича и напугали бы всех его домашних. Как-никак приходу милиции на дом пока никто особенно не радуется...
Тут Советкин сделал пазу и подумал, то ли он говорит, не занесло ли его в сторону, вздохнул и продолжил:
-Года три тому назад в милицию забирали его очень богомольную мать. По просьбе председателя колхоза мне пришлось вмешаться в это дело.
Старушку на другой день выпустили, а Алексей Алексеевич больше года... не был человеком: молчал и плевался.
Председатель колхоза Вечканов больше года полдесятка раз со мной ругался из-за него; лучшего, дескать его работника, опору колхоза, унизи­ли, оскорбили и затравили. А кто? Разве я унижал и травил? Да, ведь, как сказано вождём, «лес рубят - щепки летят»... разве всех убережёшь? Советкин снова вздохнул, немного помолчал и продолжил.
- Алексей Алексеевич человек, проверенный нами по всем статьям. Он почти шесть лет провоевал. На войну призывался трижды. За Керенского воевать не стал: убежал с фронта, а в Красную Армию записался добровольно одним из первых в волости, шестой колхозный урожай домолачивает, а хоть бы раз в кармане, горсть зерна курам унёс... - никогда, полдесятка баб на молотьбе приставлено за ним наблюдать, и ни одна из них, ни разу на него не показала, не донесла. А десяток дней тому назад, рискуя своеей жизнью, спас от гибели пятерых колхозных лошадей... Нет! Нет! Алексей Алексеевич неверные показания дать не может... не позво­лит.
Советкин потер, видимо, начавшую потеть шею, для чего в своей речи сделал короткую паузу, впервые посмотрел отдельно на следователя долгим взг­лядом, и явно заметно обращаясь именно к нему, продолжил снова:
-Однако, смотрите-ка, что получается... Года два тому назад в этом сам­ом Новом Чамзине сгорели две мельницы, бывшие кулацкие. Одна из них принадлежала Тараскиным. Прошлым летом сгорели крупорушка и масловыжималка и бывший дом тех же Тараскиных. Все эти пожары случались летом... Подозри­тельно всё это. - обобщил Советкин.
-Да. Классовый враг хитёр и коварен. Действует дерзко. Поэтому, я думаю, что всё это дело рук не кулацкого мальчишки, а кого-то постарше, поопытнее - ответил следователь.
Советкин остался недоволен самоуверенным мнением следователя, но он этого не показал. Однако, дальше вести беседу ему почему-то расхотелось. По­жалуй, потому, что приближался час обеда.
- Ну что ж… - заключая беседу, произнёс Советкин, - ищите, звоните, приез-
жайте, всегда буду рад помочь... посоветовать...
Он до крыльца проводил своих незванных гостей, за руку попрощался с ними, вернулся в кабинет и стал расхаживать взад - вперёд по нему. Его мучитель­но сверлила мысль: какая-то связь между приездом в деревню кулацкого мальчика и пожаром в школе, по его мнению всё-таки есть. Но какая?!
- А ну их всех... Не моё это дело! - махнул рукой Советкин, не додумав­шись ни до чего, закрыл кабинет и пошёл обедать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Наконец, у Вити куплены и все остальные учебники на деньги, присланные из Иванова его дедом по матери, Максимом Ивановичем Шекшаткиным! Дед Максим почти всю свою жизнь прожил на стороне. В молодые ещё годы, вернувшись из японского плена, начал он странствовать по Сибири и Даль­нему Востоку. Пока не обосновался на одном из разъездов по соседству с большой железнодорожной станцией Верхнеудинск. Здесь он стал путевым об­ходчиком. Десятка за полтора лет, годам к сорока, скопил солидную по тем временам сумму денег и уехал на родину, домой. В деревне Нивка построил добротный пятистенный дом. Вскоре выдал замуж в соседнюю деревню Новое Чамзино за Алексея Кильдязева свою дочь, а через год женил сына. Сноха оказалась злючкой. В колхоз Максим Иванович не вступил, несмотря на то, что его сын, будучи пожалуй, единственным грамотным человеком в деревне, стал работать кол­хозным бухгалтером и сильно, и долго уговаривал отца вступить в колхоз. - Меня не станут держать в должности бухгалтера, если ты не вступишь в колхоз... меня об этом ужe предупредило районное начальство... увещевал, убеждал и просил отца бухгалтер. Максим Иванович не поддался уговорам сына. Он хотел было снова укатить в Сибирь, но дома не нашлось денег на билет. А билет в такую даль стоил дорого. Заняв денег у брата «куркуля», и оставив свою жену на попечение злючей снохи, Максим Иванович уехал в Иваново и после не очень продолжительных мытарств в поисках работы, смог поступить сторожем швейной фабрики. Теп­ерь вот прислал он посылку. Почтальонка принесла извещение о посылке. Все Кильдязевы порядком удивились и несказанно обрадовались. - Что бы мог он прислать? - десятки раз спрашивали они?
- Что может быть там, в посылке этой? - продолжала мать терзаться ра­достью и любопытством и тогда, когда держала ножницы в слегка дрожащей от волнения руке, разрезая шов посылочного мешочка. Наконец, шов разре­зан, и мать осторожно высыпала содержимое посылки на стол. И тут у всех стоящих у стола зарябило в глазах! На стол посыпались тыся­чи разноцветных – синих, зелёных, сиреневых, голубых, ярко-красных, жёлтых, полосатых и других - лоскутков ткани, размером с Витину ладонь, и меньше. Ни Витя, ни все остальные никогда не видели подобной красоты и прелести, Егор охнул и заорал так, что разбудил своего младшего братишку.
Мать быстро раскрыла занавеску люльки и Лёня тоже своими голубыми, широко раскрытыми глазами стал смотреть на эту яркую кучу.
Мать запускала в этот ворох свои руки и с тихим изумлением и протяжным вздохом любовалась красотой лоскутков.
Внутри вороха оказался кусок чёрного рубчика метра в четыре с лишним, а в него был вложен конверт. Его вскрыли с большой осторожностью и не напрасно; в нём кроме письма было пятьдесят рублей денег. Письмо на две третьих состояло из поклонов от Максима Ивановича родственникам. Кроме того, он советовал в письме шить из этих лоскутков наволочки для одеял и подушек и продавать их на базаре. Обещал посылать такие лоскутки ещё. Из сатина сшили рубашку и штаны Вите, штаны Егору и шапочку Ленe. На переданные деньги купили Вите и Егору кепки, два пуда ржи и ещё несколько рублей осталось Вите на учебники.
Школа открылась в доме бывшего правления колхоза. Дом раньше принадлежал тоже кулакам. Только не Тараскиным, а Моисеевым.
В первый день своей учёбы во втором классе - Витя не слушал учителя. Он вспоминал...
В этом самом доме, где теперь открылась школа, лет пять тому назад размещалась колхозная столовая. В ней колхозниками дружно поедался Моисеевский скот: бычки, свиньи, овцы. В двух больших комнатах, разделённых широким общим коридором, днём и ночью с утра до вечера топились наскоро сложенные большие плиты. На них в котлах, вёдрах, кастрюлях варились мясные щи и каша. Часам к двенадцати к дому - столовой собиралась вся де­ревня. Обед продолжался часов до четырёх дня, ужин - до глубокой ночи, зав­трака не было.
Отец Вити ходил туда почти ежедневно обедать.
- Возьми туда хоть разок Витю. Все туда обедать ходят с детьми, - как-то предложила мужу Анна Максимовна.
- Откуда ты про это знаешь, ведь ты туда сама ни разу не ходила? - удивил­ся Алексей Алексеевич.
- Знаю, слышала от других баб: многие хвастаются, что ходят туда есть всей семьёй.
- А ты что же не ходила никогда ?
- Возьми Витю, а мы дома чего- нибудь поедим.
И вот к большой Витиной радости, отец ведёт его за руку на этот коллек- тивный обед.
Было лето, и обед варился в летней кухне, разместившейся у самой речки. Между домом и летней кухней на просторной лужайке стояли сколоченные из досок длинные столы со скамейками, сработанными из таких же неструганных досок, как и столы. Вся разница была в том, что стол состоял из параллельно лежащих двух широких досок, а скамейка - из одной, более узкой.
Столов очень много. Все они облиты щами, сплошь в больших жирных пятнах и потёках.
Витя стоит на скамейке на коленях, отважно старается дотянуться до объе- мистого блюда со щами. Большой деревянной ложкой, взятой из дома, хлебает щи. Вместе с ним с ложками тянутся ко щам ещё полдесятка таких же пацанов. Отец сидит справа от Вити, ест вместе со всеми, придерживая Витю левой рукой, обняв за плечо и поминутно приговаривает:
- Не торопись, дуй на щи сильнее, не обливайся...
Но у Вити, как и у всех мальчиков грудь облита. Пока ложка проходит от блюда со щами, часть их выливается на стол, а часть - на рубашку. Так что, в рот попадает совсем немного. К тому же, мальчишки, глядя друг на друга всё время торопятся.
-Ешьте, ребята, не спешите: щей всем хватит. На то и колхоз, громко приговаривает повар - официантка, расхаживая между столами, в одной руке она держит большое ведро со щами, а в другой – черпак, и то и дело подливает в блюда.
С кашей дело оказалось куда проще. Она оказалась не горячей и до рта можно поднести почти полную ложку. Ребята даже не доели её, несмотря на все уговоры тёти – повара. Взрослые тоже наелись «от пуза».
- Папа, а завтра мы ещё придём сюда обедать? - спрашивает Витя отца, доволь­ный донельзя угощением, шагая с ним рядом и держа свою ладошку в круп­ной шершавой ладони отца.
-Придём, обязательно придём… - серьёзно отвечает отец.
-А когда ещё, в другой раз придет завтра - не унимается он.
-Придём и тогда... послезавтра...
- Мы всё время будем сюда ходить обедать?
-Ну конечно, всё время.
-А если мясо кончится?
- Здесь мясо никогда не кончится, - спокойно уверяет его отец и подтверж - дает это словами повара , - на то и колхоз...
Вите очень понравился обед, а ещё сильнее - зрелищная его сторона: множество столов, обилие пищи, много народа всех возрастов, больше десятка собак, шныряющих вокруг, валяющихся прямо возле столов, людской шум и сутолока.
Однако дома его веселое настроение омрачила мать. - Эдак, где же я тебе столько рубашек напасусь, если каждый день будешь обливаться... Завтра же наденешь нагрудник, когда с отцом соберётесь туда идти обедать, - проворчала мать недовольно,
Витя резонно возразил, что - облились все мальчишки, а нагрудника ни у кого не было. И он завтра его не наденет, ведь нагрудники бывают у тех мальчиков, которые ещё и ходить-то как следует не умеют. А он уже... Вообщем, лучше он уж и на обед не пойдет...
Года за полтора кулацкий скот был съеден в дружных общеколхозных трапе­зах, и эти трапезы прекратились. Теперь обеды стали варить только работающим колхозникам и только во время сезонных кампаний: во время весенн­его сева, сенокоса и уборки урожая. Всей деревней ели теперь два раза в год: на Первое Мая и на Седьмое Ноября.
После закрытия колхозной столовой в этом доме Моисеевых разместилось колхозное правление, а когда первое здание школы сгорело, её разместили в этом большом доме Моисеевых.
Оленька с Никитой и Маша по прозвищу «сто» остались в первом классе на повторный год. К Вите в соседи посадили большеглазую, спокойную, сообра­зительную Мотю Маторкину. Прошлогодняя учительница Вити вышла замуж и с мужем укатила в Москву.
Учителем второго класса стал двадцатипятилетний холостяк Анатолий Тимофе­евич Светлов.
Строгий, но не придирчивый к ученикам в мелочах, всегда спокойный Анато­лий Тимофеевич скоро понравился ученикам обоих классов - и второму, и чет­вёртому. Будучи мокшанином, он к концу первого учебного полугодия сравнительно хорошо овладел эрзянским местным языком. Да это и нужно бы­ло лишь при проведении урока родного языка. По остальным же предметам учебники были написаны на русском языке, и Анатолий Тимофеевич весь материал по этим учебным предметам и второклассникам, и четвероклассникам втол­ковывал на русском языке. А по-русски он говорил отменно. Лишь изредка, самому несмышлённому ученику, отчаявшись втолковать материал на русс­ком языке, он начинал объяснять его на мордовском, причудливо мешая при этом свой диалект с местным и произнося периодически в вопроситель­ном тоне:
- Понимаешь!?
- Как дедушка - всё знает... - начинал втайне гордиться своим учителем Витя.
Анатолий Тимофеевич сумел наладить хорошие отношения и с родителями своих учеников и любил посещать их на дому, особенно в праздники.
Нe проходил он и мимо дома Кильдязевых. Иногда он заходил в тот момент, когда за столом сидела уже успевшая захмелеть компания праздничных гуляк.
Алексей Алексеевич всегда шумно радовался приходу Витиного учителя и больше, чем кому-либо другому из гостей уделял внимания ему. Разговор вскоре переносился на Витю. Гости постепенно расходились, а одиноко живу­щий в маленькой «шестиаршинной» избе, учитель был рад случаю наговориться вволю и нередко засиживался допоздна. Он изредка маленькими глотками от­хлёбывал из рюмочки, дымил самокруткой, скромно похваливал Витю и неско­лько раз за вечер успевал заметить отцу его, что рослого и отощавшего Витю не мешало бы кормить получше.
Захмелевший Алексей Алексеевич начинал хвастливо обещать: он громко и уверенно заявлял, что вот скоро завербуется на Новую землю, заработает там кучу денег, обует и оденет с иголочки Витю, пристроит к избе придел, где бы в тишине Витя мог спокойно заниматься, и сам лично чуть ли не каждый день будет ему варить мясные украинские борщи.
Но проходил праздник, выходил хмель из головы Алексея Алексеевича, его снова со всех сторон охватывала беспросветная нужда, и он опять начинал почти бесплатно вваливать на тяжелой изнурительной колхозной работе: пахал, работал конюхом,на сенокосе, на молотилке, на ферме, везде выполняя по несколько дневных норм, но до конца жизни так и не вышел из нужды.
Большевики по всей стране разворачивали широкую культурно- просветительную работу, имеющую антирелигиозное, атеистическое остриё. И не только арестовывали и расстреливали попов и монахов, внедряли в массы социалис­тическую культуру. Разворачивалась культурно-массовая работа и в Новом Чамзине. Во главе её конечно же, встал самый образованный человек в де- ревне - Анатолий Тимофеевич Светлов. Первым его крупным шагом на культур­но-просветительном «фронте» явилась организация Новогоднего празднично­го вечера с ёлкой. Намечалось силами учащихся дать концерт. Готовилась и антирелигиозная пьеса.
В наиболее уютном классном помещении, где второй год «грызли гранит нау­ки» первого класса Оленька с Никитой и Маша - «сто», состыковали парты, ро­дители принесли из дому доски от полатей: так была сооружена сцена. Рядом со сценой красовалась нарядная ёлка.
Витя никогда не видел подобной красоты! Он как встал у дверной притолоки, шагах в четырех от неё, так и всё время неотрывно смотрел на неё в тече­ние всего концерта. Сильно привлекала его внимание и поднимала настроение снегурочка, его одноклассница, бойкая и находчивая Шурка Вечканова. Они вместе с Дедом Морозом довольно интересно и занимательно веселили публи­ку. В тайне Витя очень сильно завидовал Деду Морозу. К тому же ещё, танцы и хороводы вокруг ёлки, песни, чтение стихов, аттракционы. Были даже ги­мнастические номера.
Довольно скромное в размерах классное помещение не могло вместить всех желающих, и очень многие стояли в коридоре. Они то и дело задавали вопросы, стоящим впереди:
- Что показывают?
- Над чем так громко смеются?
- Это чей так громко декламирует?
- Что, начали подарки раздавать?
- Кому дают, всем?
- Ах, только ученикам? Чего ж тогда врали?
После получения подарков (по одной тетради и по одному карандашу), кое- кто из родителей начали уводить детей своих домой.
Гвоздём программы вечера, по мнению Анатолия Тимофеевича, должна была стать пьеса. В её финале попу на шею надевали лошадиный хомут.
Но тут на голову Анатолия Тимофеевича свалилась беда: мать того мальчика, который должен был по ходу спектакля надеть на шею попа хомут, увела его домой. - Грешно, дескать, насмехаться над попами.
Витя продолжал стоять, прислонившись к притолоке и ожидал начала пред­ставления.
На сцене за занавесом то на короткое время возникал, как порыв ветра гва­лт, то наступал сдержанный полушёпот.
Две висящие под самым потолком лампы всё чаще мерцали, сигнализируя о недостатке кислорода в помещении. Гул публики с каждой минутой становился нетерпеливее.
Анатолий Тимофеевич выглянул из-за занавеса. Его озабоченно растерянный взгляд скользнул по Вите и вдруг застыл. В следующий миг этот взгляд сменился на оживлённо - удивлённый, почти радостный.
- Иди-ка. Иди-ка. Иди-ка сюда! - крикнул он Вите сдержанно, чуть перекрывая галдёж, доносящийся из зала и со сцены.
Витя нерешительно оторвал спину от дверной притолоки и подошел вплотную к сцене.
-Забирайся сюда, давай руку, - твёрдо сказал Анатолий Тимофеевич, слегка нагнулся и подал Вите свою чуть потную руку.
Витя с некоторым волнением наступил на единственную ступеньку «лестницы», ведущей на «сцену».
Анатолий Тимофеевич его легко втянул наверх.
- А он - сильный… - приятно подумал Витя про своего учителя.
-Ты будешь играть с нами в спектакле... - без лишних слов приступил к де­лу Анатолий Тимофеевич.
И не давая Вите ни времени, ни возможности что- либо возразить, добавил:
-Твоя роль будет очень короткая, но почти самая главная. Да, пожалуй, самая главная. Ты должен будешь надеть попу на шею хомут, попа играет Алямкин Петя. И тут Анатолий Тимофеевич показал на четвероклассника, с париком на голове, стоящего чуть в стороне от остальных «артистов». Парик его был оби­льно окрашен фиолетовыми чернилами, на груди поверх рубашки - большой само­дельный деревянный крест, довольно мастерски сработанный.
- Я... - начал было Витя. Он не успел ни удивиться предложению Анатолия Тимофеевича, ни опомниться, и оторопело бросал взгляды то на попа, то на остальных «артистов», то на учителя.
-Знаю... ты ни разу не был на репетиции... ты это хочешь сказать. Но нас выручить больше некому. Хоть отменяй спектакль... Ну-ка вот, попробуй надеть на Петю хомут, - энергично продолжал внушать Вите Анатолий Ти­мофеевич.
И только теперь Витя увидел лежавший в дальнем углу сцены здоровенный, как ему показалось, хомут.
Витя несмело взял его в обе руки. Лицо его покраснело от натуги и волнения.
Петя резонно забеспокоился.
- Как бы у меня парик не слетел. На репетициях мне его надевали без па­рика .
- А ты нагни голову пониже, - посоветовал «попу» Анатолий Тимофеевич. Петя нагнулся и Витя с довольно сносной ловкостью накинул на «поповскую» шею хомут.
-Пойдёт, нормально получается, - торопливо похвалил Витины действия учитель…
-По местам, начинаем, - скомандовал он, чувствуя, что терпение зри­телей иссякло, и потянул Витю к суфлёрской будке.
-Я тебе скажу, когда выходить... - продолжил он успокаивать Витю уже в будке.
Несколько «артистов» осталось на сцене, а остальные спрятались, опустив - шись на корточки в узком промежутке между боковой стеной классного поме­щения и сценой. Открылся занавес и представление началось.
Поначалу зрители активно и довольно громко обсуждали действия «актёров». Это смущало последних. Но на говорящих зашикали, их начали одёргивать и вскоре воцарилась тишина.
«Актёры» тоже вошли в свои роли.«Поп» даже явно переигрывал, непрестанно вызывая оживление и смех зрителей, и от этого ещё больше увлекался сам.
Довольный Анатолий Тимофеевич улыбался. Суфлировать ему почти не прихо­дилось. Временами он бросал короткие взгляды на Витю, скорчившегося воз­ле него: - Смотри, мол, не трусь. Всё идёт как по писанному. Всё обойдётся.
Витя плохо следил за представлением, всё его внимание было приковано к Анатолию Тимофеевичу, а мысль была занята одним - Как бы не осрамиться перед зрителями.
Когда он уже почувствовал от ожидания сильное утомление, учитель шеп­нул ему:
- Сейчас тебе выходить. Иди, «поп» увидит тебя и повернется к тебе.
Витя взгромоздил на сцену хомут, и, сильно волнуясь, сам вскочил на неё. Публика, увидев Витю с хомутом в руках, хохотнула и замерла в ожидании че- го-то сверх необычного.
Петя – «поп» повернулся задом к публике ( надо было в профиль), закрыл глаза и обеими руками схватился за парик в ожидании чего-то для него ужас­ного. Он сильно пригнул голову и шею.
- Убери руки, как же я хомут надену? Подними немножко голову! - громко шептал Витя.
Петя явно не хотел подчиниться: боялся, что слетит его парик. Зрители оживлённо шептались, женщины - явно неодобрительно. Так продолжалось пару минут.
Наконец, на сцену вскочили четвероклассники Серёжа Вирясов и Кузьма Навдаев. Кузьма быстрым движением отнял от головы Петины руки, а Серёжа - тычком поднял его голову. Вдвоём с Витей они быстро накинули на Пети­ну шею хомут.
Обрадованный тем, что его парик остался невредим, "поп" как жеребец с хомутом стал бегать по сцене, вместо того, чтобы, как предписывалось, стать на колени и начать молиться. Публика стонала, ржала, хохотала и визжала. Поп с запозданием встал на колени и стал неистого креститься.
В разгар этого всеобщего хохота в класс ворвались человек пять, под тридцать лет, холостяков, известных на всю деревню хулиганов.
Окружили красавицу елку, набросились на неё, оборвали с неё игрушки, разломали, раскурочили её хулиганы, затрещала она, бедняжка беззащит -ная, словно живая заохала и рухнула на пол.
Петя, встав с колен, с хомутом на шее начал пятиться, и, дойдя до края сцены, упал в проход между сценой и стеной, он больно ударился об ст­ену и громко заплакал от боли и испуга. Навзрыд заплакали и остальные актёры- учащиеся. А что же хулиганы?
Сорвал кто-то из них с головы зрителя шапку, запустил ею в лампу. Сорва­лась она с крючка, зазвенела и покатилась по полу, дребезжа… через мину­ту такую же участь постигла и вторую лампу. Осталась одна лампа на столике суфлёрской будки.
В полумраке хулиганы скрылись...
Проводив успокоившихся ребят, Анатолий Тимофеевич, все еще будучи в вол-
нении и возмущении, закрыв школу на замок, пошагал домой. По дороге за­дал себе, как будто бы, успокаивающий вопрос:
-А как бы я один мог справиться с пятью хулиганами, если никто из роди­телей учащихся не встал в защиту своих детей? В защиту ёлки? И хорош был бы я учитель, если бы в присутствии своих учащихся начал драться... - горь­ко усмехнулся он.
- Но это вопиющее хулиганство так оставлять нельзя... - подытожил он свои горькие размышления и зашёл в избу свою, похожую больше на скворечник.
Анатолий Тимофеевич в восемь часов утра первого новогоднего дня постучался в дверь правления колхоза.
- Можно войти? - спросил он, и, не дожидаясь ответа, перешагнул через порог.
Председатель колхоза поднял голову от лежащих перед ним бумаг, несколь­ко запоздало ответил: -
-Можно…
Через пару секунд, отодвинув чуть в сторону бумаги, добавил:
- Садитесь, Анатолий Тимофеевич, где Вам удобно.
Председатель колхоза Михаил Семёнович Вечканов сидел один в просторной комнате бывшего кулацкого дома.
В другой комнате этого же дома - немного меньше размером - размещался бухгалтер-счетовод, но того на рабочем месте не было: праздновал.
Только что кончился наряд, в комнате было сильно накурено. К тому же
председатель колхоза продолжал курить. Он предложил папиросу Анатолию Тимофеевичу, дал ему прикурить от своей.
Анатолий Тимофеевич сел на табуретку, начал затягиваться папиросой. Оба молча с минуту курили.
- Слушаю Вас, Анатолий Тимофеевич, - наконец, как можно мягче произнес председатель. В школе училось три его до­чери. Приходилось быть с учителем поприветливей.
Надо сказать, что с ним все жители были приветливы и вежливы: Ана­толий Тимофеевич ни с одним из них ни разу не поступил невежливо, ни со взрослым, ни с учеником. Он помолчал несколько секунд после приглашения к разговору и как бы нехотя начал:
-Вчера вечером в школе разбили две лампы и ёлку разорили...
-Кто? - как бы с удивлением спросил председатель. - Хулиганы... взрослые хулиганы... - в противоположность тону председателя упавшим голосом, робко произнес Анатолий Тимофеевич.
-Кто именно, эти хулиганы?
- Я ещё не всех жителей в деревне знаю, не разглядел хорошенько этих хулиганов... только запомнил, что их было пятеро... - после некоторой за­минки с детской наивностью схитрил Анатолий Тимофеевич.
Председатель задумался, закурил новую папиросу, шумно вздохнул, встал из-за стола, прошёлся взад - вперёд по комнате, снова сел на своё место и только после этого заговорил:
-Вы, Анатолий Тимофеевич, знаете всех жителей деревни, а тем более этих
хулиганов... Но я Вас, Анатолий Тимофеевич, понимаю. Вы не хотите шума и их разоблачения. Однако, так, видимо, не получится. Они вчера ограбили школу, насмерть напугали учеников, а завтра могут ограбить колхозные амбары... А мы будем молча всё это наблюдать! - Голос председателя стано­вился все резче. - Нет... я всё- таки меры приму... А Вас постараюсь в это дело не втягивать.
- Как же суд без меня обойдется, Михаил Семенович? Ведь я - главный сви- детель этого бандитского поступка. - Постараемся обойтись без суда, - более сдержанным тоном ответил председатель. - А историю вчерашнего хулиганства я знаю во всех подробностях.
Вечером того же дня через рассыльную Петровну председатель колхоза всех пятерых хулиганов вызвал в правление колхоза.
Собравшиеся расселись на скамью. Кое-кто начал сворачивать самокрутки, но председатель строгим тоном «покурите дома», остановил желание вызванных. Хулиганы недовольно пошептались и наступила выжидающая тишина. Председатель обвёл всех строгим взглядом и вполне спокойно спросил:
Как вы додумались разгромить Новогодний праздничный вечер в школе? - Тишина, молчание. Решили вспомнить своё детство, захотелось поплясать вокруг ёлки, - попытался отшутиться один из хулиганов, тщедушный низкорослый «Гадай». Председатель шутки не принял и одарил «Гадая» таким суровым взгля­дом, что у того голова опустилась так низко, что оказалась ед­ва ли не между колен. - Нy зашли, поплясали бы вокруг ёлки, показали бы детям и их родител­ям вашу молодецкую удаль… - ледяным голосом отозвался председатель на шутку «Гадая» и после небольшой паузы спросил его: Тебе, Саша, в детстве часто приходилось видеть такую нарядную ёл­ку и плясать вокруг неё? Не приходилось... никогда не приходилось,- убитым голосом ответил «Гадай».
Так вот и мне не приходилось... А тут человек, учитель этот, Свет­лов устроил нам, для всех нас, для всей деревни настоящий праздник. А сколько труда он со своими ребятишками вложил в это мероприятие! Вы же поступили как настоящие дикари. Ну... как папуасы какие- нибудь, что ли. Да и папуасы вряд ли так поступили бы, увидев такую красоту! Председатель шумно и глубоко вздохнул, помолчал немного и спросил: - Кто может что-либо сказать в оправдание этого вашего безобразия? Никто из пятерых ничего не сказал, и тишина продолжалась довольно долго. Хулиганы сидели, опустив головы.
- Да, вам в своё оправдание, конечно, сказать нечего. Ну так, вот что... - подытожил председатель. - Правление колхоза решило всех вас выселить из деревни... Всех пятерых. По ряду хулиганов прошёл какой-то не то шепот, не то шелест, и снова гробовая тишина.
-Срок на ваши сборы даём одну неделю. Сегодня вторник. До следую­щего вторника, чтоб никто из вас в деревне не остался. Кто до вторника не выедет - пойдёт под суд.
Завтра соберём общеколхозное собрание по вопросу о высылке вас за пределы колхоза. Собрание соберем в школе, на месте вашего хулиганства. Готовьтесь себя защищать на этом собрании. Но я думаю, что вам этого сделать не удастся...
В этот вечер по деревне распространилась молва. Школьники и их учитель мол, в Новогодний вечер в своём спектакле решили «пошпынять» над попом. Но Михаил Архангел решил наказать насмешников и ниспослал в середине зимы гром и молнию на школу. Гром вдребезги разбил школьный класс, где шёл спектакль, разбил лампы и елку, убил учителя, а детей пожалел: их громом не убило, а только выбросило на улицу прямо раздетыми. Эту побасёнку откуда- то принесла и Витина бабушка.
-И твой сын, Анна, в этом спектакле насмешничал, он, слышь, попу на шею лошадиный хомут надевал...
-Чай, неправда, Витя? - встревоженно спросила мать сына.
-Врут они все... кто только выдумал это… - неожиданно громко вскрик нул обычно спокойный Витя . - Никакого грома не было, и учитель - жив!
И все - живы! А всё в классе разбили хулиганы. И Витя взахлёб на­чал перечислять имена хулиганов. - И я пришел домой не раздевши: сама об этом знаешь.!
Затем Витя замолк и успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Разделся, побросал свою обувку на печь и непривычно рано полез в постель.
-Всё равно он чем-то расстроен... - про себя заметила мать.
- Витя, Егор, вы носите свои кресты, не потеряли их? - спросила сы­новей Анна Максимовна утром сразу же после завтрака. Егор засопел, отстегнул единственную пуговицу на косом вороте сво­ей рубашки, полез под рубашку рукой и достал свой крестик, висевший на тонком шнурочке.
Витя сидел с опущенной головой.
-А твой крест где, Витя? - предчувствуя недоброе, встревоженно спросила мать.
Витя молчал.
- Витя, что ж ты молчишь, душу мне томишь?
-У меня его нет, мама.
-Господи, сыне боже, помилуй! Куда же ты его девал?
-А нам Мария Петровна еще в прошлом году сказала, что советским ученикам нельзя носить кресты и поэтому на следующем уроке она прове­рит - есть у нас они, или нет... ведь, сам товарищ Сталин сказал, что все советские люди должны забыть про бога...
- Ну и что...? - с глубоким вздохом спросила мать.
-Мы их на перерыве побросали... Куда?! - с громким отчаянием спросила мать. Кто - куда... мы с Васей атяйкиным выбросили в уборную.
-Господи! Во имя отца и сына! Куда? - сквозь громкий плач перспросила мать.
Витя вторично « не смог произнести слово «уборная» и сидел молча. Из кухни вышла бабушка. Она почти полностью расслышала разговор Вити с матерью, только не поняла, куда Витя выбросил свой крест, и поэтому переспросила об этом сноху.
-В нужник! Куда ученики ходят нужду справлять! - в слезах, почти криком ответила Витина мать свекрови.
-Это Христово тело, да - в навоз! - вздрогнув всем телом, шёпотом произнесла бабушка, опустилась на колени и стала неистово креститься.
- Ну, сноха, нам до смерти своей не отмолить этого греха! Витина мать расплакалась навзрыд и опустилась на колени возле свекрови, Егор, чуя недоброе, вылез из-за стола, схватил пиджачок и рванул из избы. Витя - за ним...
Второй класс Витя Кильдязев окончил успешно: у него по всем предметам, кроме рисования, отличные оценки, а по рисованию - хорошо. Он - самый пере­довой ученик во всей школе! Награда за такой большой успех в учёбе - путёвка в пионерский лагерь!
Еще одна путёвка в пионерский лагерь у выпускника четвёртого класса Сени Дуленова. Но у Сени отличных оценок почти нет. Он из многодетной семьи и по деревне пошли, пошли, поползли, поползли слухи о том, что Се­не путёвку выхлопотал его дядя – бухгалтер - очкарик...
Витин отец успехом сына гордился шумно и многословно, на всю деревню. В бригадном доме, либо просто на бревне, где мужики в редкие свободные минуты садились перекуривать, он, разворачивая кисет, и, насыпая щепотку махорки курильщикам - стрелкам, заводил разговор о путёвке.
Мать гордилась сыном молча. Когда её спрашивали об отъезде сына в лагерь, она улыбалась одними глазами. Ей было несколько не по себе от того, что её старший сын, которому ещё не было и десяти лет, впервые уезжал от неё из дома, да ещё на целых две недели.
Егор несколько дней поглядывал на старшего брата с некоторым повышенным интересом и вниманием, как будто бы дома появился посторонний человек, а однажды за обедом, когда снова, в который раз уже, зашёл разговор об отъезде Вити, сморкнул носом и серьёзно изрёк:
- Когда я буду учиться в школе, меня будут посылать в лагерь каждое лето. Мать радостно - удивлённо посмотрела на него и ничего не сказала, а отец, отрезая от буханки ломоть хлеба, серьёзно произнёс:
- Поживём - увидим! Дай-то бог...
Даже самый младший в семье - Лёня - которому ещё не исполнилось и трёх лет, смутно догадывался, что дома у них произошло что-то важное, а когда Витя сам однажды сказал ему, что он из дома скоро уедет, Лёня тревожно спросил:
- Куда?
- Далеко... в лагерь… - ответил Витя, не скрывая радости.
Лёня вздрогнул, с испугом и тревогой посмотрел на своего самого стар­шего брата своими большими голубыми глазами, захлопал ими и расплакался в рев.
Дома кроме них двоих не было никого, и Вите стоило огромных усилий успо­коить самого младшего братишку. Лёня успокоился только тогда, когда Витя пригрозил ему, что он уедет сейчас же, если тот не перестанет плакать, он реветь перестал, но всхли­пывал ещё долго. И до самого уезда Вити, он, сердешный, просыпался необыкновенно рано. Проснувшись, тревожным голосом спрашивал мать:
- Витя не уехал?
-Нет, нет, не уехал ещё. Спит в сенях. Спи и ты: сегодня он ещё не уедет, - успокаивала мать младшего.
Иногда Лёня не верил даже матери. Вставал с постели, сверкая голой зад­ницей, подходил к избяной двери, с трудом открывал её, подходил к постели Вити, с помощью его забирался к брату под бочок, обнимал его за шею и спокойно засыпал.
Бабушка к предстоящему отьезду старшего внука отнеслась с неодобрением:
- Барина сперва разорили. Теперь, поди-ка, всё его имение загадили... Грешно там жить небарским... - высказалась она во время одного из оче­редных разговоров про Витин отъезд.
Вместе с радостью по поводу уезда в лагерь в семью Кильдязевых пришла тревожная забота. В путёвке говорилось, что уезжающий в лагерь должен с собой взять матрац, трусы и майку, два полотенца, носки, мыло, зубной порошок и щётку. Одежонку и матрац собирали для Вити всей роднёй. Даже скупер­дяга Витин дядя принес майку, правда, не новую, которая стала маленькой для его повзрослевших сыновей и лет пяток пролежала в сундуке. Денег дома нашлось только на кусок туалетного мыла. Зубного порошка и щётку так и не купили. Наступил день Витиного уезда.
Уезд в лагерь стал важным, доселе неслыханным событием для деревни, поэтому провожать Витю собралось почти полдеревни мужиков, баб и Витиных товарищей.
Лёня, увидев такое небывалое в его жизни скопление людей, плакать стеснялся. Витя поднял его на руки. Лёня обнял своими ручонками шею брата, тк­нулся ему в плечо головой, и, тихо всхлипывая, прошептал на ухо Вите:
- Быстрее приезжай и вези крендельков.
Подвода тронулась, все провожающие замахали руками, а Коля Мурашкин, вы­пускник, четвёртого класса пропел:
- Пионеры юные, головы чугунные!
Кое-кто из ребят засмеялся, а взрослые сделали вид, что ничего не слыша- ли.
- Ясно, - завидует... - не зло подумал Витя про Колю.
Не доезжая до лагеря, метров за двести до каменного двухэтажного здания, подводу остановили молодые мужчина и женщина.
-Давайте ваши документы, - строго потребовала женщина, - и показывайте вашу экипировку.
Витя не понял смысла слова «экипировка» и не на шутку встревожился:
-Где я ей возьму эту «экипировку» и в путёвке про неё нет ни слова... - с робким возмущением подумал он.
Сеня, товарищ Вити по лагерю, первым подал женщине свою путёвку.
Женщина внимательно её посмотрела, затем приказала Сене открыть свой сундучок, не менее внимательно, чем путевку, она посмотрела и его вещи.
Она, видимо, осталась довольна. Затем взяла путёвку Вити.
Год и месяц рождения... - четко и раздельно прочитала она, - сделала паузу и продолжила:
Январь 1927 года...
Витя почувствовал в её голосе какие-то неодобрительные нотки и весь сник.
- Мы принимаем в лагерь с десяти лет, - обратилась она к вознице, - а ему десяти нет, - и указала головой на Витю.
Возница дядя Гриша от неожиданного оборота дела часто заморгал глазами, а Витя ещё ниже опустил голову. Нет! Он ничего не испугался! Он лишь почувствовал огромную вину свою за то, что ему ещё нет десяти лет!
-Давайте возьмём его: мальчик рослый, - тихо, но более или менее настойчиво предложил мужчина.
- Показывай свои вещи! - строго и холодно потребовала женщина.
Витя дрожащими руками открыл свой сундучок.
Женщина стала быстро перебирать Витины вещи и перекладывать их на крыш­ку сундучка.
-Ну вот, а зубного порошка и зубной щётки у него нет! Придётся увезти с его обратно, - снова посмотрев на дядю Гришу, хмуро произнесла она.
Тут Витя окончательно осознал какая беда нависла над ним. Позор! Кто поверит, что его вернули из-за отсутствия зубного порошка и щётки! Что скажут дома отец и мать! Как расстроится Лёня, что не дождался крендель­ков от старшего брата! Как будут смеяться над ним его товарищи! Как будет над ним хохотать этот завистник Коля Мурашкин! Как жалостливо удивится Витиной неудаче Андрюша Супонькин!
- Закрывай свой чемодан - как будто , немного смягчившись, сказала женщи­на, обращаясь теперь к Вите.
Витя сидел съёжившись и ничего не слышал. В его ушах стоял колокольный звон.
-Не повезу назад! Что мне на это скажет председатель колхоза! Да он меня за это завтра же с работы выгонит! - громко и твёрдо возразил женщине дядя Гриша.
Женщина не скрывая удивления, воззрилась на него, а он ещё твёрже продолжил, переходя в наступление.
-Да у меня ещё и молоко прокисает, а вы тут канитель тянете!
-Давайте примем обоих, - снова спокойно вмешался мужчина.
- Вы с какого колхоза? - Отступая и смягчаясь, спросила женщина.
– С «Парижской коммуны» - с некоторой гордостью, не сбавляя тона голоса, произнёс дядя Гриша.
- Они деньги перечисли? - теперь уже к своему напарнику обратилась женщина.
-Все колхозы к сегодняшнему дню перечислили деньги, - по - прежнему спокой­но ответил мужчина.
- Закрывай же свой чемодан, - повторила женщина, возвращая ему путёвку и окончательно сдаваясь. Витя, наконец, сообразил, что «чемоданом» она называет его сундучок.
Он энергично смахнул свои вещички с крышки сундучка на его дно и в силь­ном судорожном волнении стал его закрывать.
-Подъезжайте вон к тому крайнему пятистенному дому... – наконец, соизво­лила женщина.
- А то как же! И канителиться совсем ни к чему было! - скорей, обрадованно, а не осуждающе произнес возница и,хлопнув несколько раз по крупу лошади, чуть ли не с места пустил её вскачь...
Все Витины товарищи уже спали: кто сопел, кто во сне невнятно произносил слова, кто двигал ногами и руками, очевидно, прилаживался к новой пос­тели.
От высоко поднявшейся луны в палате стало совсем светло. Витя никак не мог уснуть. Из головы никак не выходила женщина, которая так упорствовала с его приёмом в лагерь. Он со вздохом вспомнил, какой непри­ятный, непривычный для его нюха запах духов всё время исходил от неё и вздрогнул.
Непривычная постель: почти круглый соломенный матрац и всё время сползающее с него то набок, то к ногам байковое одеяло никак не содействовали его успокоению, а скорее, наоборот. Он лежал в непроходимом страхе свалить­ся на пол с высокой кровати-топчана. Наконец, он ещё, наверно, пятый или шестой раз вспомнил о мужчине, который настоял - таки на том, чтоб его приняли, и с улыбкой на лице уснул.
Ему показались, что он только что заснул, как за окном раздался незнако- мый для его слуха звук горна.
Кто-то энергичнооткрыл дверь палаты и громко, но не криком позвал:
- Ребята, подъем!
Все вскочилис постелей и в одних трусиках побежали на улицу.
Вите понравилась жизнь в пионерлагере.
Подъём, построения, ежедневная физзарядка и пробежка на пруд умываться, торжественная линейка, песни хором, физкультурные занятия, игры в пограничников, выступления в колхозном клубе с физкультурными номерами, с песнями, чтением стихов.
Кормили в лагере так, как Вите даже никогда и не снилось! Каждый день мясные щи, каша, сладкий творог, лапша, хлеб почти вдоволь, сладкий чай, компот! Всего даже не запомнить!
- Сорвёмся домой? - в конце недели, в воскресенье предложил Сеня Вите.
-Лучше спроситься у дежурного... - возразил Витя.
Дежурным по лагерю был тот добродушный мужчина, который настоял на при­ёме Вити в лагерь.
Кончился завтрак. Построений и воспитательных мероприятий в воскресенье не проводилось.
Георгий, так звали этого мужчину, ему было всего девятнадцать лет, и он в лагере работал физвоспитателем, сидел в ленинской комнате и играл в шашки с довольно рослым пионером в окружении доброго десятка болельщиков.
- Мы хотим сходить домой... - спокойно повёл разговор Сеня, обращаясь к Георгию.
Тот поднял голову от доски и повернул её в сторону Сени.
-Кто это мы? И куда домой? -
-Я, Дуленов Сеня и Кильдязев Витя, - не убавляя смелости, продолжил Сеня - указывая на себя и на Витю.
-Ясно. А куда домой?
-В Новое Чамзино.
-Дорогу домой хорошо знаете? Не заблудитесь? - после десятисекундной паузы спросил Георгий.
-Хорошо. Мы пойдём по той дороге, где нас везли сюда.
-Есть дорога покороче... тропа, - сказал Георгий после короткой паузы.
Он прервал игру, вышел с Сеней и Витей из Ленинской комнаты и, показывая на угол леса, подробно объяснил, как дойти до районного села. Ну а оттуда до Нового Чамзина рукой подать... Хорошо запомнили?
И, получив утвердительный ответ, внушительно наказал:
-К построению на спуск флага чтоб были здесь, в лагере.
- Вот это учитель!- восхищённо произнес Сеня, когда они с Витей шагали скорыми шагами от лагеря.
- Я думал, ни за что не отпустит...
Через час, с небольшим, Витя с сильно бьющимся сердцем подходил к родному дому.
Лёня сидел в проулке на траве: из веток и кусочков камня что-то увлечённо сооружал. Услышав шаги, он поднял голову, быстро вскочил на ноги, радостно завизжал и бросился в распростёртые руки старшего брата.
-Мама! Мама! Витя пешком приехал! - закричал он громко возле крыльца, сп­рыгнул с Витиных рук и первым побежал в избу.
За ним торопливо пошёл Витя.
Хотя его не было дома лишь около недели, ему показалось что здесь за это время произошли большие изменения: в сенях ему показалось непривычно темно, и он не сразу нащупал дверную ручку, в избе - полумрак, несмотря на солнечный день.
Мать за столом стрекотала швейной машинкой: шила для одеяла наволочку из мелких разноцветных лоскутков. Лицо хмурое при появлении Вити просветлело. Она встала, обняла и поцеловала старшего сына. Затем уголком пла­точка вытерла повлажневшие глаза.
Лёня скромно стоял посредине избы, молча и пристально смотрел на старше­го брата.
Витя полез в карман и достал оттуда четыре сухарика из белого хлеба.
В пионерлагере хлеб делили по пайкам. Иногда давали белый хлеб. Многие ребята за столом съедали только половину этого пайка, а вторую ­сушили на солнце - накапливали «гостинцы» домой. Так делал и Витя. Он три сухарика отдал Лёне, а один протянул матери.
-Съешь сам сынок, сам... - отказалась мать.
-Нет, мама, съешь ты, - наставал Витя, я там такой хлеб ем каждый день.
-Дай бог, дай господь! - вздохнув произнесла мать, перекрестилась и только после этого взяла сухарик.
Лёня сравнительно ловко забрался на лавку, держа в обеих руках сухарики, прополз по ней, освобождая в конце стола место для Вити.
Два сухарика он ловко спрятал под мягкое место, а третий - с великой осто -
рожностью и смаком стал сосать.
- Витя, поешь и ты, сынок, хоть немного... - обратилась мать к старшему сыну, - ты, с дороги… Витя достал из ящика стола небольшой плоский хлебец и отломил от него кусок. Хлеб имел серо-зелёный цвет и неопределённый, только не хлебный запах. Витя стал подносить отломленный кусочек ко рту, его затошнило.
- Не нравится… отвыкать от этого хлеба начинаю… - грустно подумал он и всё-таки, заставил себя отправить в рот небольшую порцию, быстро заев его «картофельной кашей».
-Такой хлеб сейчас, почитай, у всех подряд… - как бы оправдывалась мать, наблюдая, как старший сын нехотя его жуёт. - Листья конского щавеля оборвали во всех оврагах, дикого клевера, лебеды нет нигде и в помине. Придётся начинать заготавливать на зиму опавшие листья.
Обмолот урожая заканчивается, а аванса на трудодни не давали ни грамма, всё отвезли государству. Я отцу каждый день твержу: - Ты хоть в одном кар­мане приноси зерна с тока... ну хоть по полуфунту в день... Неужто этот паршивец «Нобиль» и твои карманы щупать будет... А он своё:
- Я член правления колхоза. Не хочу позорить ни себя, ни вас. Я никогда в жизни, нигде ничего не украл и до смерти своей ничего не украду... И не хочу из-за полфунта зерна в тюрьму садиться... К тому же чую я, ба­ба... подглядывают за мной... вот, ей богу - чую...
- Ты просто трус, боишься всего… - говорю я ему. А он: - Я не трус, я на двух войнах провоевал шесть лет и нигде ни разу не струсил.
-За что же ты воевал, и что мы зимой есть будем?
-Воевал за то, за что воевали и мои товарищи, хотя и они едва ли знают, за что... Я и сбирать пойду... не постесняюсь...
- Вот так, сынок, почти весь колхозный хлеб прошел через его руки. Весь он его обмолотил, как и в прошлые года, а сам собирается идти сби­рать... Ну при каком царе, при каком правителе, при какой власти такое было?!...
Мать рассказывала обо всем этом так печально и так серьёзно, как будто её старшего сына не было дома, по меньшей мере, пару лет, и как будто её сын мог серьёзно улучшить жизнь семьи...
Витя с Лёней только вернулись из сада, как под окном раздался голос Сени:
-Витя, выходи! Пойдём! Пора уже!
-Я пойду, мама, зачем его заставлять ждать... - сказал Витя грустно за­молкшей матери.
Лёня вытянул руки, просясь к старшему брату обняться на прощанье. Витя поднял его на руки.
-Про крендельки не забудь… - громко шептал Лёня Вите в самое ухо, а потом добавил - хотя и калачи сушеные вкусные... хорошие. Ты набей ими оба свои кармана и нам их надолго хватит...
- Хорошо, хорошо... я так и сделаю… - обещал Витя. А папа с Егором не приносят тебе хлеба из колхозной столовой? Лёня молча отрицательно покачал головой.
-Ни разу не приносили?
Леня ответил также, потом вздохнул и наказал старшемубрату.
-Совсем приезжай на лошадке... - ладно...ладно...
-Сеня, пошли! - громко позвал Витя, выйдя с матерью и Лёней на крыльцо.
-Ты почему так быстро обратно? - спросил Витя Сеню минуту погодя, когда они молча шагали мимо сада Кильдязевых.
Сеня сплюнул, как взрослый, сквозь зубы и спокойно, но зло сказал:
-Дома жрать нечего... надо в лагерь на ужин успеть...
Кончилась лагерная жизнь, пионеры у костра, посвящённого закрытию лагеря, спели хором «Прощай ты лагерь наш весёлый, прощайте все мои друзья...» и стали разъезжаться по домам.
Дядя Гриша, с двумя пустыми флягами из под молока, заехал за Витей и Сеней, и та же худая колхозная клячонка повезла их домой.
Начался новый учебный год. Егор пошёл «в первый раз в первый класс». Он, придя со школы домой, швырял свою сумку на лавку, обедал и молча убегал из дому. Возвращался он лишь поздним вечером. Мать всячески уговаривала его сесть за выполнение домашнего задания. Отец для острастки брал в руки ремень – ничего не помогало.
К несчастью Вити, третий и первый классы занимались в одном помещении, и Вите становилось невыносимо стыдно за Егора, когда учительница начина­ла его спрашивать, а тот стоял молча с опущенной головой и только сопел носом.

ГЛАВА  ПЯТАЯ.

Дней через пять после отьезда Вити и Сени в пионерлагерь в кабинете председателя районного комитета ОСОАВИАХИМ Семёна Ивановича Мурашкина раздался телефонный звонок.
- Слушаю! - громко произнёс Семён Иванович, всё еще не привыкший как следует обращаться с телефоном.
-Кто слушает? - спросила трубка.
-Мурашкин.
Говорит начальник НКВД Капканов, - раздалось снова в трубке.
- Зайдите ко мне. Прямо сейчас же!
Семён Иванович быстро встал, по армейской привычке одёрнул свой теперешний полувоенный китель, вышел из кабинета и, пересекая наискосок центральную улицу, вымощенную деревянными чурками, направился в здание районной милиции. С каждым шагом Семёна Ивановича в его душе росла тревога.
-К чему бы всё это...? а... чёрт с ним! Нечего раньше времени переживать. Греха против власти я за собой, вроде бы, не чую. Может... мне хо­тят должность какую дать в НКВД… - стараясь себя успокоить, размышлял Семён Иванович.
У дверей кабинета начальника НКВД он ещё раз одёрнул китель, окинул беглым взглядом галифе и сапоги и постучался в дверь.
-Войдите! - твёрдым голосом громко ответили из-за двери.
Семён Иванович почему-то робко открыл её и замедленным шагом переступил порог.
-Садитесь! - с той же твёрдостью произнёс начальник НКВД.
Так же робко переступив два-три шага по кабинету, Семён Иванович сел на ближайший к двери стул.
Капканов помял в пальцах папиросу и задал Мурашкину первый вопрос:
-У Вас есть племянник?
-У меня их два, - дрогнувшим голосом ответил Семён Иванович.
-А который из них в этом году окончил начальную школу?
- Коля, Николай, младший...
-Он вместе с Вами живёт?
- Да, вместе.
-Расскажите, как Вы его воспитываете?
Семён Иванович замялся: он не знал, что ответить на этот вопрос. Он подавленно молчал.
-Значит, никак не воспитываете, - сделал вывод Капканов, - поэтому он у вас и поёт контрреволюционные песни.
Мурашкин сник. Он знал, где находится, и кто с ним ведёт разговор.
-Почему молчите? - несколько щадяще спросил Капканов.
-Я толком не знаю, в чём дело, - затаенно вздохнув, признался Мурашкин.
- А вот в чём… - снова твёрже произнёс Капканов. - Пять дней тому назад из Нового Чамзина отправляли в лагерь пионеров. Ваш племянник на их прово­дах спел контрреволюционную песню, В ней есть такие слова... Капканов за­глянул в лежащий перед ним лист бумаги:
- Пионеры юные, головы чугунные, - по - вашему, у сталинских пионеров, у советских пионеров, головы чугунные? По - вашему, как его, у Павлика Морозова голова чугунная? - Голос у Капканова снова зазвенел. - Нам так же известно, что Вы у себя дома держите малокалиберную винтовку, а ваш племянник стреляет из неё по птицам. Сегодня он стреляет по птицам, а завтра - по пионерам, коль он их так ненавидит...
Это последнее высказывание Капканова сразило Мурашкина окончательно. Мраморно - белый профиль Семёна Ивановича начал синеть.
-Дальше - вот что... - почти откровенно торжествуя, резюмировал Капканов:
- Сейчас вы придёте в последний раз в свой кабинет и напишите заявле­ние об освобождении вас от занимаемой должности по своему собственному желанию. Ну, скажем... в связи с ухудшением вашего здоровья. Кандидатуру вместо вас мы уже подобрали.
-Надо бы провести отчётное заседание комитета... - слабо возразил Му­рашкин.
-Какой там ещё отчёт... продолжал его громить Капканов и почти без паузы добавил:
- Мы навели о вас соответствующие справки. Вас спасает то, что вы приняли активное участие в коллективизации, а Ваш старший брат, отец этого невоспитанного племянника при проведении этого важнейшего для страны мероприятия поплатился жизнью. Не будь этого - не миновать бы вам 58 - й статьи... Знаете, что эта за статья?
-Знаю… - совершенно упавшим голосом произнёс Семён Иванович и, догадавшись, что разговор окончен, встал со стула, повернулся лицом к Капканову.
-Вопросов нет? - спросил тот, опять доставая из перед ним лежащей пачки папиросу.
-Нет.
- Завтра к девяти часам утра к вам в кабинет придёт человек принимать дела. Можете идти.
Мурашкин по армейской привычке козырнул, забывшись, что он без головного убора, повернулся кругом на полусогнутых ножках, и, не в силах выпрямить их, почти волоча их, вышел из кабинета. Пройдя коридор, вышел на крыльцо и почувствовал, что дальше идти не может. Осторожно опустился на ступеньку крыльца. В голове гудело, в груди давило, в горле пересохло, в желудке тошнило. Спёкшимися губами произнёс шёпотом:
-Всё! Конец!.. Может... застрелиться?... Нет, погожу… Ах ты негодяй! Ах ты, подлец! - перекинулся он мыслями на племянника, - я тебе покажу чу­гунные головы!.. Однако надо идти писать заявление...
Сделав два-три глубоких вздоха, встал, спустился с крыльца и, шатаясь, пошагал в свои кабинет. Там сел за письменный стол. Облокотился. Шок от испуга стал понемногу проходить. В памяти, как живой, возник старший брат Фёдор.
-Это ты, брат; ценой своей жизни спас меня от этой страшной статьи, - полушёпотом произнёс Семён Иванович.
Почти зрительно возникли события не так давно минувшего года - «велико­го перелома»...
Район показывал неплохие темпы коллективизации. Но местному начальству хотелось достигнуть больших успехов на этом фронте, выйти в число пере­довых. Об этом и говорили на районном совещании активистов секретарь райкома и предрика.
-Для выхода района по темпам коллективизации в передовые у нас есть все возможности и неисчерпаемая база, - энергично говорил секретарь райкома, расхаживая перед сидящими в зале партийными активистами, и время от времени обращаясь взглядом, как бы за поддержкой, к сидящему за пе­редним столом предрику.
- Обратите внимание на село "Ривеське". Там коллективизированные хозяйства составляют всего тридцать процентов! Крена, перелома в сторону кол­хозов там нет никакого, ни малейшего! А до конца года остаётся всего лишь одна декада.... И кулаков, вставляющих палки в могучее колесо кол­лективизации, в этом селе нет. Так ведь? - в очередной раз обратился он за поддержкой справедливости своих слов к предрику.
- Да... - серьёзно подтвердил тот и для чего-то привстал, - в этом селе не раскулачили ни одной семьи... - как бы сожалея об этом, добавил он к своему «да» и сел на место.
- Вот... вот, - обрадовался секретарь райкома подтверждению сказанных им слов, - село почти сплошь состоит из пролетарской массы, и, тем не менее, эта масса в колхоз идёт с неохотой. Разве им не ясны пророческие слова Владимира Ильича Ленина о том, что «крестьянам в одиночку из нужды не выйти»! А нужда там огромная: подзолистая бедная почва, маленькие зе­мельные наделы, село с трёх сторон окружено малопригодным для строитель­ства лесом, овраги, кустарник: народ живёт в сплошной нищете.
А когда там создадим полнокровный колхоз, партия и Правительство туда двинет сельскохозяйственную технику, семена и прочее... - Тут сек­ретарь райкома сделал небольшую паузу и резюмировал:
- В общем, долго говорить я не намерен, да и незачем. Не вас же я собираюсь агитировать в колхоз... Разобьём село на десятидворки. На каждую десятидворку направляем по два партийных активиста, всего в село нап­равляется тридцать активистов. Это же такая армия, товарищи! Выезд завт­ра отсюда, в шесть часов утра. Все ваши действия координировать на мес­те будет товарищ Старцев... Тут секретарь кивнул головой на предрика.
- Ну, если не получится все сто процентов, хотя бы что-нибудь между дев­яноста и девяноста пяти процентами надо обеспечить... - смягчив свой тон закончил секретарь райкома.
Утром следующего дня тридцать партийных активистов, в их числе и Семён с Фёдором, ещё затемно на пяти подводах выехали в село Ривеськедля «проведения сплошной коллективизации».
К позднему вечеру девяносто пять процентов семей села стали колхозниками. Всем активистам в этом бедном селе нашлось вдоволь самогонки и закус­ки. Успех завершения коллективизации села праздновался бурно. Кое-кто, в том числе и Фёдор, старший брат Семёна, на самогонку под­налегли основательно.
Чуть ли не за полночь активисты начали разъезжаться.
- А за-зачем ммы ссс тобой в райцентр ппоеддем? Ттудда ббольшше ддвеннадцати вёрст. Дда отттуда ддо дому ещё четыре... Больше трёх ччасов про­будем вв ддороге. А прямиком отсюда ддо дома и ппяти вёрст нне ббудет. Пошли ппешком... - нетвёрдо стоя на ногах, говорил младшему брату Фёдор. Семён стоял на ногах несколько твёрже, чем старший брат, но принимать окончательное решение не торопился.
-Айда, снегу ещё мало, пройдём трроппой... зздесь близко...- положив руку на плечо брата, настаивал Федор.
- Пошли, так пошли...- хмуро произнес Семен, согласившись.
Успели пройти, шатаясь и пыхтя, не больше километра; началась пурга. Быстро же она усиливалась! Ветер дул в бок активистам и сносил их с тропы, вскоре они её потеряли совсем. Фёдор с каждым шагом не трезвел, а всё больше хмелел. Довольно скоро выбился из сил совсем. Семёну пришлось его почти тащить на ceбe. Федор был раза в полтора грузнее Семёна, потому скоро обессилел и Семён. До ближайшего села Ветрово оставалось пару вё­рст, когда Фёдор, часто дыша, тревожно, но внятно произнёс:
- Я больше... не могу... Я... остаюсь здесь... Запомни хорошенько это место и иди ты в Ветрово за подводой... - распорядился старший брат.
- Скоро должно быть Ветрово... - возражал Семён, - дотянем как-нибудь...
- Нет, не дотянем... пропадём оба. И ты совсем выбился из сил. Иди. Я буду тут ждать тебя... - произнёс Фёдор свои последние слова и ничком повалился в неглубокий снег.
Семён с минуту переминался с ноги на ногу, очевидно раздумывая, под­нимать брата или поберечь силы, затем отошёл от него, вытер рукавицей глаза, облепленные снегом, и, волоча ноги, стал медленно подниматься по отлогому длинному косогору. Сколько времени он бродил по вьюжному полю, сказать трудно. Наконец, набрёл на село. Кое-как добрёл до дома председателя сельсовета Петайкина. На стук в окно Петайкин открыл быстро: понял, что в такую ночь предсельсовета по пустякам стучаться не станут. Весь в снегу, с обмороженным лицом Семён ввалился в сени и охрипшим сип­лым голосом поведал о случившейся беде.
Петайкин побежал на конный двор, находящийся в конце села, запряг в са­ни самую сильную лошадь и подъехал к дому. Семён лежал на лавке, но быстро встал и сел в сани. Часа три кружили они по полю и кричали, звали... Полусонный и обморо­женный Семён ничего толком не мог сказать о том месте, где остался его брат.
Председатель пришёл к выводу, что он ничего полезного не достигнет, а только поможет отправиться на тот свет и Семёну.
Перед рассветом он подъехал к сельсовету, положил полумертвого Семёна на широкую лавку, вызвал секретаря и рассыльного.
Секретарь стал расторопно растапливать голландскую печь и растирать Семёна самогонкой, а председатель и рассыльный - поднимать народ на поиски Фёдора.
С восходом солнца пурга затихла.
Около сотни человек мужиков и молодёжи, кто пешком, кто верхом на лошади, кто в санях, двинулись в поле.
В середине короткого декабрьского морозного дня под небольшим снежным бугорком нашли Фёдора. Он так и лежал ничком. Его перевернули на спину. Фёдор был бездыханным... Семён целый месяц пролежал в больнице, в бывшем уездном городишке, да ещё больше месяца провалялся дома, но оклемался... А Фёдор? Фёдор оставил двух своих малолетних сыновей на попечение своего младшего брата...
Семён Иванович оторвался от своих горьких дум - размышлений, дум - воспоминаний, написал заявление, сунул его под стекло, встал, с глубоким вздо­хом осмотрелся в кабинете, запер его и ушёл домой.
Шел кратчайшим путём - тропой, избегая встреч со знакомыми и односельчанами, перед которыми раньше так любил хвастнуть своей армейской «строевой вып­равкой». Зашел в избу и тут первым делом ему попалась на глаза малокалиберная винтовка, прислонённая к стене и племянник Коля, сидевший за столом и энергично хлебавший щи.
- Дядя, я сегодня ястреба чуть не убил из «мелкашки», он сначала парил высоко в воздухе, а когда я по нему выстрелил, он взмахнул крылами. На­верно, я его... - оживлённо докладывал Коля о своих успехах. Лицо Семёна Ивановича пошло лиловыми пятнами, а потом сплошь стало баг­ровым. В голове возникли звон и гудение, и он перестал слышать, что про­должал лепетать племянник, одновременно хлебая щи. Молча, снял брючной ремень, тайно сожалея о том, что под рукой не оказалось широкого «комсоставского», выволок Колю из-за стола на середину избы, зажал его голову между своих ног, и, потеряв самообладание, начал изо всех сил хлестать его ремнём по заднице.
- За что? Дядя! Ведь больно же! - тяжело дыша, хрипя, громко кричал, но не переходил в плач Коля.
- Я тебе покажу чугунные головы! Я тебе покажу ястреба!.. - тоже хрипел Семён Иванович. Потом вдруг бросил ремень на пол, разжал ноги, выпустил Колю, бросился на постель и заплакал навзрыд: снова вспомнилась эта проклятая трагическая ночь, и невыносимо жалко стало Колю. Теперь заплакал и Коля. Это продолжалось несколько минут. Семён Иванович перестал плакать и сел в постели.
Перестал плакать и Коля, он, видимо, ожидал нового нападения на него дяди.
Но вместо этого, как бы оправдывая свой мерзкий поступок с горечью произнёс:
- Меня сняли с работы... Из-за тебя. Теперь учиться в пятый класс ты не пойдёшь, а пойдёшь в колхоз работать: мне тебя кормить будет нечем, я больше не буду получать денег.
Теперь заплакал Коля. В рёв заплакал. Теперь уже не из-за обиды на дя­дю, а из жалости к нему. И по причине своей вины перед ним. На шум и плач со двора в избу зашел дед Иван. Коля вытер глаза и замолк.
- Что случилось? - спокойно спросил дед Иван, поглядывая на внука. Семён Иваныч откровенно поделился с отцом.
-Одна беда - не беда. Живут же как-то люди и без комиссарских получек... И мы проживём... - ещё спокойнее продолжал рассуждать дед Иван, - а Коля пусть учится дальше...
-Пусть... - быстро согласился Семён Иванович, - если только его примут в райцентровскую школу после пения этих контрреволюционных песен. Но едва ли примут.
- Примут, - уверенно произнёс дед Иван.
- А если не примут, я сам схожу к районному начальству... меня тоже там кое-кто знает... А что сказать на­чальству я знаю... Его отец за что погиб? - спросил он сына, указывая на Колю. И сам себе ответил:
-За колхозы эти! Будь они...
Дед Иван зло сплюнул в угол избы, матюкнулся и снова вышел во двор. - Не пойду я в пятый класс, пусть дедушка не ходит их из-за меня по начальству. Я буду в колхозе работать... - угрюмо сказал Коля, он сожалеющее глянул на миску с недоеденными щами и молча вышел из избы.
-Ему-то что, - подумал о племяннике Семён Иванович. - Он всё умеет делать... дед его всем крестьянским делам научил. А вот я что буду делать в этом колхозе... чем заниматься: ведь, я даже лошадь в телегу запрячь не умею.
Семён Иванович встал с кровати, схватился за голову, в которой еще словно чугун картошки продолжало клокотать, и стал вышагивать по избе. Увидел при­слонённую к стене «мелкашку», сплюнул, произнёс: «Тьфу, ты, проклятая, вз­ял её, по привычке открыл затвор, посмотрел не заряженная ли, иве сердцах швырнул её на печку. Лежавший там кот испуганно прянул на пол.
Отец Никиты - бывшего одноклассника Вити - как и Семен Иваныч, до поры до времени работал в райцентре, - «комиссарил». Витин отец так и называл его «комиссар Стёпа».
Степан Григорьевич утром, в восьмом часу, с огромным портфелем проходил мимо дома и огорода Кильдязевых в райцентр «на службу», а вечером, часов в семь, той же дорогой возвращался назад, домой. И почти каждый день возвра­щался пьяный. Иногда его пьяного привозили домой на грузовой машине «полуторке». Однажды, подъехав, он вылез из кабины, помутневшим взглядом посмот­рел на стайку сбежавшихся к машине любопытствующих ребятишек, сунул в карман галифе руку, вынул оттуда полную горсть монет - новеньких блестящих копеек и швырнул их в сторону ребят. А сам шатающейся походкой зашагал к дому.
Ребятишки, отталкивая друг друга, кинулись в траву собирать копе­ечные монеты.
Витя тоже кинулся туда и успел схватить две монеты. Витина мать за происходящим наблюдала из окна.
-Барин тоже.,, людям есть нечего, а он каждый день приходит пьяный, да ещё, видишь ли, деньгами швыряется... - в сердцах произнесла Анна Максимов­на.
Тут радостный и возбуждённый в избу забежал её старший сын. Громко объявил:
- Мама! У меня есть две копейки! На них можно купить коробок спичек. Но тут заметил он печальное выражение лица матери и сник.
-Знаешь что, сынок ,- невесело заговорила мать, - хоть мы при советской власти всегда жили бедно и трудно, но никогда не побирались, слава богу...
Витя всё понял и виновато сказал:
-Тогда я пойду... эти две копейки выброшу на прежнее место... в траву... Пусть лежат тут, коль ты уж их принес, - возразила мать, - но когда он будет швырять эти копейки в другой раз, ты туда не бегай и не собирай их… Подумаешь, барин какой! Как будто, голодным курам крошки кидает. Ему… что не кидать: на всём готовом живёт... Не сеет, не пашет, поет, да пляшет, - закончила Анна Максимовна рифмованной поговоркой свой небольшой монолог.
-Как это – «на всём готовом»?
- А так... вот послушай… - полуобернувшись из-за машинки к сыну, севшему в конце стола, начала рассказывать мать:
- У твоего прадеда было четыре сына и ни одной дочери: Алексей Петрович - это твой дед, Николай Петрович, Мирон Петрович и Захар Петрович. В деревне, стало быть, жили четыре семьи Кильдязевых. И все жили хорошо, в достатке. Кроме Захара: тот ещё до женитьбы стал часто пить.
Твой прадед выселил Захара, уже женатого и с двумя детьми почти на тот конец деревни. Купил ему для избы баню, правда, новую и большую, выделил ему лошадь и корову, и сказал:
-Образумишься, пить перестанешь - всё наживёшь: у тебя двое сыновей рас­тут... Николаю он построил новый дом в соседях. Николай был очень забот­ливый, но бездетный, и завёл много скотины и развёл хороший сад.
Яблоки из нашего сада долго не хранились: они шли только в мочку. А Николаева антоновка в сохранности могла пролежать до самой весны... Бывало, придёт Николай к нам вечером, а в кармане у него здоровенные яблоки. С твою тогдашнюю голову! Не успеет он зайти, как по всей избе пойдёт вкусный запах этой свежей антоновки! Подойдет, бывало, к тебе, подаст яблоко , а ты его обеими руками еле удерживаешь, еле за него ухватишься, и скажет: - На, Витя, ешь на здоровье, да подрастай скорее. И моих лошадей будешь в ночном пасти… А то у меня их некому пасти...
Учуял Миколай недоброе про колхозы про эти, продал дом с садом и огородом, землю и скотину распродал, взял из дальнего села Абросимова годовалого ма­льчика в приёмные сыновья, да и уехал в Сибирь. И никому из родни ни одно­го письма не прислал оттуда. Это он так сделал потому, мы думаем, чтоб этот его приёмный сын никогда и ни от кого не узнал, что он им не родной... Так, он жил у нас в соседях, где теперь эта злючая старуха живёт?- силь­но удивился Витя и даже застонал, как от зубной боли.
-Да.. .- тоже безрадостно ответила мать ,- и откуда только эту ведьму на наши головы принесло... Однако, слушай дальше... Мирон Петрович жил нап­ротив нас, где теперь этот барин - комиссар живёт, этот пьянчуга. Когда кол­хозы эти пошли, Мирона раскулачить-то раскулачили, но выселять из деревни не стали, не за что было, видать: был он очень тихий и смирный, поди-ка, за свою жизнь и мухи не обидел. После раскулачивания купил он маленький дом, знаешь, там... возле Асташкиных, где теперь его сын с бабой Оришей живёт.
Но через год он умер, оставил сына и всю иссохшую от горя жену. А горе - то у этих раскулаченных какое огромное было: всё добро, веками нажитое, отобрали, да по ветру пустили… Жена Мирона, помнится, через пару годков, тоже умерла. Так что этому коммисару и дом мироновский пятистенный, и сад тоже очень хороший, и огород vxoжeнный достались даром. Советская власть его всем этим ни за что, ни про что наградила. Ничего он тут на этом мес­те не строил и не покупал. Поэтому он и пропивает свою получку, А, может быть ещё и казённые деньги… - внезапно для Вити закончила мать и снова застрекотала швейной машинкой. А Витя остался сидеть в конце стола.
- Как же так?.. - рассуждал про себя Витя, - в книгах пишут, что кулаки поджигали колхозные амбары, морили колхозный скот.., а выходит, что этих людей первых власть начала обижать... Поджигал или нет, всё-таки, школу Борька? А если всё же её поджёг он, правильно ли сделал?.. Нет, всё же... наверное, школу поджигать не надо было... вскоре мысли его перенеслись на Никиту.
-Ах ты, сопливый индюшонок... - злился про себя Витя, - вот ты какими яблоками подкармливаешь Оленьку! нe своими трудовыми! Чужими! Дармовыми! Рассказать обо всём этом Оленьке... - подумалось Вите.
- А если она ничего из этого. не поймёт? Разве ей не всё равно, кто вырастил этот сад... от­куда этот вонючий индюшонок таскает ей яблоки... Ещё оба засмеют меня, или пожалуются учителю, что я кулаков защищаю... Тогда уж и вовсе...
Но зло на Никиту в нём все больше и больше закипало...
Партия большевиков, став правящей, первым делом вооружилась... В кровопролитной гражданской войне большевики победили всех своих врагов - внешних и внутренних, но после её окончания разооружаться они не спешили. Тем бо­лее потому, что в стране разразилась вторая гражданская война, по своей жестокости не уступавшая, а, пожалуй, превосходившая первую, охватившая своим пламенем всю великую страну, каждую деревню, каждый дом - это коллект­ивизация. При ней у крестьян забирали не только зерно, как при развёрстке в первую гражданскую войну,но и лошадей, коров, мелкую «лишнюю скотину», одёжу и даже самих людей вместе с детьми выгоняли из родного дома, и из родного края...
Отец Никиты состоял в большевистских рядах и поэтому тоже имел личное оружие - наган. Где Степан Григорьевич хранил свой наган, об этом знал только он сам, но пустой кабур с ремешком висел в передней комнате на гво­зде, прибитом к этажерке.
На другой день после разбрасывания монет «коммисаром», стайка ребятишек собралась на том клочке лужайки, где вчера они собирали монеты. Солнечный, тёплый, погожий сентябрьский денёк клонится к вечеру. Ребята босыми ногами шевелят мягкую, начинающую желтеть траву, так приятно щекочущую их босые, в цыпках ноги. Пытаются на счастье найти монет­ку. Каждый тайком надеется, что дядю Степана, как вчера, привезут на машине, и он опять кинет им монет.
Вскоре любопытства ради к лужайке собралась небольшая группа девочек, Неожиданно с пустой кобурой в руках из дома выскочил Никита и стал го­няться за мальчишками.
Девчонки с громким визгом разбежались и стали издали наблюдать за происходящим.
Никита стал гоняться за мальчиками. Он был в непомерно высоких сапогах.
Надел он их, видимо, для устрашения своих товарищей: чтоб показаться взрослым, похожим на своего отца –«комиссара».
Вчера во время сбора монет товарищи его оттолкнули в сторону, не дав поднять ни одной монеты: "твой отец даст тебе их, сколько сам захочешь, а эти оставь нам, было строго сказано ему. Ну вот он и решил отомстить товари­щам, да всем сразу: как-никак жалко отцовских монет.
Никита бросался то за одним, то за другим мальчишкой, но никого не мог догнать, от этого он злился всё больше и больше и кое - кому из мальчишек успел своими сапожищами наступить на босые ноги, вот он погнался за Витей. Витя сделал вид, что испугался и побежал через улицу в сторону своего дома. Затем он стал замедлять свой бег. Топот са­пог стал приближаться. Никита в обеих вытянутых руках держал кабур, и, при - гнувшись, целился Вите в спину. Вот расстояние между преследующим и преследуемым сократилось до двух - трёх шагов. Витя быстро свернул в сторону и через секунду резко, со всех сил, пнул пробегающего мимо него Никиту в задницу.
Никита с вытянутыми вперёд руками растянулся на траве и даже немного «проехал» по ней на животе. Он громко заревел, должно быть, не столь­ко от боли, сколько от обиды, и пошёл домой. Витя подобрал пустой кабур, швырнул его вслед Никите и попал ему в спину. Все захохотали, а Никита заплакал громче, но кабур подобрал.
-Вот отец придёт, он покажет тебе, как трогать его вещи!- раскрыв фор­точку, - громко крикнула мать Никиты, марш домой.
-Это я тебе за Оленьку, а под зад я тебе дал за дармовой сад.. .- зло прошептал Витя и тоже направился домой...
В третьем классе Витю учила новая учительница. За три неполных учеб­ных года его стал учить уже четвёртый педагог. Витя не мог так быстоо привыкнуть к новым учителям, как многие его товарищи. Не стал поднимать руку, когда она спрашивала: «Кто желает отвечать? Но учебный год за­кончил на отлично. Только по рисованию он до отлично не дотянул, по­лучил итоговую оценку «хорошо». Заведующий школой Анатолий Тимофеевич снова выдвинул кандидатуру Вити в пионерский лагерь.
На одном из родительских собраний, в первых числах июня, Анатолий Тимофеевич в своём докладе подвёл итоги учебного года, назвал фамилии двух пионеров коих он рекомендует в пионерлагерь: Витю Кильдязева и Яшу Асманкина.
- Почему Витя Кильдязев едет второй год подряд? - спросил женский голос и из задних рядов парт.
-Потому, что он лучше всех из пятидесяти трёх учеников школы окончил учебный год. У него только одна, оценка «хорошо», а все ос­тальные – «отлично» , - спокойно ответил Анатолий Тимофеевич. После некоторого молчания сразу заговорило несколько голосов.
-Нельзя два года подряд...
-Есть семьи победнее Кильдязевых.
-Веру Супонькину вместо него записать...
_ Кильдязевы с голоду не помрут...
К концу весны к началу лета голод в деревне достиг своего апогея. Три пожилых мужика, в чьих семьях не было коров, умерли с голоду. Начали с голоду умирать дети. Умерла и Витина одноклассница, его соседка по пар­те, очень способная ученица Мотя Маторкина. Правление колхоза зимой, подведя итоги минувшего производственного года выдало зерна по сто грамм на трудодень.
Глава семьи Кильдязевых, которая по мнению односельчан никак не может умереть с голоду, в конце января принёс домой свой годовой «заработок» - пуда два с небольшим ржи. Он скинул с плеча на пол чулана мешок, при­мерно наполовину наполненный зерном, в чулан вошли его жена и все трое сыновей.
Мать Алексея Алексеевича, заранее почуяв голодную зиму, еще осенью отретировалась в соседнее село к старшей дочери, муж которой работал колхозным кладовщиком. - У Марии, глядишь, всё-таки семья с хлебом будет, да и мяса бог даст... А у Алексея как раз в эту зиму и помрёшь с голоду. Который год подряд он пророчит голодную смерть своей семье.- рассудила неглупая старушка.
- А дети у Марии совсем ещё маленькие. Надо же кому-то их нянчить. Вот, глядишь и не выгонят. Ежели до рождества не вы­гонят, а там уж и вовсе…, глядишь и продержусь всю зиму...
-Ешьте, дети, ешь баба! Тут всем нам до нового урожая от пуза хватит! - с горькой усмешкой и со слезами на глазах громко произнёс Алексей Алексе­евич. Грубо матюкнулся, что делал редко при детях, отрешённо махнул рукой и вышел во двор.
Анна Максимовна и дети уныло и молча пошли домой.
Эти «щедрые дары колхозных полей» давно были съедены и теперь каждая «счастливая» колхозная семья стойко боролась за каждый день своего сущест­вования. Ежедневно перед ней вставала вполне конкретная, но очень трудно выполнимая задача: как бы с голоду умереть не сегодня, а хотя бы завтра, а ещё лучше - когда-то попозже.,.
Напрасно Анатолий Тимофеевич пытался убедить родителей учащихся в том, что путёвка в пионерский лагерь дается не за «успехи» в бедности, а за успехи в учебе, что Витя Кильдязев наилучшим образом подходит к этим тре­бованиям, что Вера Супонькина, хотя и хорошая ученица, но она не пионерка.
Ей нет ещё десяти лет и её могут не принять в лагерь, как вон в прош­лом году Витю Кильдязева еле - еле приняли... - возражали Анатолию Тимофеевичу. - Отец сам отвезёт на колхозной лошади: он конюхом работает...
Супонькину Веру надо послать… - твердили своё многие родители.
Отец Вити сидел неподалеку от двери (за парту он влезть не смог) с низ­ко опущенной головой и молчал, как; крепко провинившийся ученик.
Когда беспорядочные крики родителей стихли, новая учительница предло­жила вместо Вити послать в лагерь младшую дочь председателя колхоза, то­же ученицу третьего класса, Вечканову Александру.
- Она тоже очень хорошо учится, троек у неё нет, немало отличных оценок, и ей уже как раз исполняется десять лет... - высказала учительница свои довольно веские доводы.
Родители от неожиданно крутого оборота дела растерялись. Наступила абсолютная тишина.
- Пойдёт... согласны, - раздалсяся самоуверенный мужской голос в этой тиши­не. Голос принадлежал Семёну Ивановичу. Он всё ещё продолжал ходить на родительские собрания, хотя его племянник начальную школу окончил год тому назад.
-Тогда надо вычеркнуть и Яшу Асманкина, непонятно с какой целью пред­ложила кто- то из женщин...
Поставили на голосование. проголосовали за Вечканову Александру и за Супонькину Веру.
Анатолий Тимофеевич стоял за столом смущённый и растерянный. Лицо его покраснело и покрылось мелкой испариной. Ни одна его кандидатура в пионерлагерь не прошла!
Он искоса глянул на новую учительницу, первым вышел из класса после закрытия собрания и через коридор направился в другое, « своё» классное по­мещение. Сел за свой учительский стол. Родители, шумно галдя расходились.
Тяжело переживал Анатолий Тимофеевич своё поражение!
-Нe смог доказать свою правоту! Какой же я... Написать заявление и уйти с работы ...
-А куда пойдёшь?- возражал ему другой голос. - Допустим, работу найдёшь.А жить где будешь? Или забыл, как на частной квартире хозяевам угождать приходиться? Здесь хоть маленькая избёнка, крохотная, но ты сам в ней хозяйствуешь. И зимой в ней более менее... Две зимы прожил, ничего... Председатель колхоза пообещал этим летом подремонтировать...
Семьёй, наверно, пора обзаводиться...
Анатолий Тимофеевич представил себе, как в эту хатёнку приведёт он жену, пойдут дети... и вздрогнул зябко, кисло улыбнулся, как будто кого- то застеснявшись, произнёс в мыслях.
Да , тут, в ней. мне и одному не повернуться... Посмотрел в сторону двери голову, прислушался. В школьном коридоре тиши­на: родители разошлись.
-Так никто из родителей моих учеников и не зашел ко мне поговорить о результатах учебы своих детей. Не до этого… голод.. .- перешёл на другие мысли Анатолий Тимофеевич. Достал из ящика стола висячий замок, чтоб за­переть школу и пошёл к выходу. - На днях в отпуск. Беловы завтра на базар поедут... денег надо дать, чтоб муки купили... как быстро мука, кон - чается... вроде, совсем недавно они мне пуд покупали... Конечно, Вечканова Александра умная девочка, славная не гордая. Помнится, во втором классе она тоже хорошо училась... но до Вити Кильдязева ей да­лековато... - рассуждал уже более менее спокойно Анатолий Тимофеевич, в задумчивости шагая вдоль огородных плетней в свою хату-скворешпик.
Алексей Алексеевич пришел с родительского собрания хмурый и злой. в сердцах швырнул на лавку свою истрепанную, неопределённого цвета кеп­ку и сел возле стола на своё привычное место; пригладил свои редкие воло­сы рукой, провёл пару раз по лысине. Этими движениями он, ооыкновенно «тормозил» свой гнев.
-Зачем напрасно сидишь дни и ночи над книгами! Зачем глаза портишь? Всё равно в лагерь посылают тех, кто учится хуже тебя, - не сдержав одна­ко, свой гнев неизвестно на кого, грубовато обратился он к старшему сыну.
Витя сидел на другом конце стола и, используя лучи заходящего солнца, ещё проникающие через окно, читал. Оторвался от книги на грубоватый голос отца, но продолжал молчать не в силах быстро переключиться от событий, описанных в книге, на суровую жизненную правду. Хотя знал, что на этом ро­дительском собрании объявят, кого направят в пионерлагерь.
-А кого всё же посылают в этот лагерь? - как могла спокойно спросила Ан­на Максимовна.
- Предколхозовскую дочь... младшую и Супонькина Афанасия дочь... - всё еще сердясь, сам- не зная на кого, ответил Алексей Алексеевич.
-Значит, двух девочек ,- резюмировала мать, чтоб сказать что-нибудь, -А что,Витину фамилию совсем не называли?
-Как не называли! Анатолий Тимофеевич, наверно, целых полчаса о нём говорил, по-всякому его хвалил. Да его не послушались. Бабы громче всех кричали, что нельзя два года подряд одного и того же ученика в лагерь... И тогда новая учительница предложила вместо Вити председательскую дочь по­слать. Она знает, что делает...Она-то знает, да ты, вот, не знаешь... Ты хоть слово за своего сына замолвил?
-Пошла бы на собрание, да замолвила… сколько хочешь этих слов - еле сдерживаясь, громко произнёс отец.
-А что, из других семей и отцы, и матери учеников были на собрании на этом? - не сдавалась мать.
-Не были... Да не сами их родители требовали за своих детей, а другие. Не понимаешь разве? – спокойнее ответил отец.
-Значит родственнички их? Заступники? - уточнила мать, а ты чем и как думал? - наступала мать, что она в разговоре с мужем делала крайне редко. Но теперь ей стало страшно обидно за сына.
-Да не ожидал я этого... не думал, что так повернётся дело, - сдаваясь, упавшим голосом произнёс Алексей Алексеевич.
-Ну ладно. Шумом делу не поможешь… - примирительно сказала мать, - не ради путёвки Витя учится. Правда сынок..? - обратилась она к сыну, чтобы хоть как- нибудь поднять его настроение.
-Правда ,- грустно произнес Витя...
После ужина, видя, что старший брат спать не ложится, и свету не за­жигает, чтоб начать читать, к Вите на лавку полез Лёня.
-Ты что же, не поедешь в лагерь? - спросил он участливо, - а я хотел дожидаться от тебя калачиков.
-Выходит... что не поеду, - вздохнув грустно ответил ему старший брат, но калачики ятебе из колхозной столовой буду каждый день приносить.
-В колхозной столовой не делают калачей, там же не лагерь... хотя и простой настоящий хлеб очень хороший.
-Вот видишь... значит ты и на простой настоящий хлеб согласен. А в бу­дущем году мы С Егором вдвоём в этот лагерь дунем. Так, мы тебя с ним вдвоём этими калачами завалим...
- Ну ладно, я буду ждать будущего года, - согласился Леня , - а пока, пойду спать. Вздохнул, сполз с лавки, и, сверкая голой задницей своей, потопал в постель.
Егор уже спал, вскоре засопел во сне и Лёня. Мать вздыхала и ворочалась в постели. Отец ушел в свою конюховскую. Витя не зажигая света сидел в тёмной избе. Читать не хотелось. Не хотелось и спать. Так он на одиннадцатом году жизни начал понимать, что на свете, в жизни существует страш­ная несправедливость. И существует она ни где- либо скрытно, а наяву, в их деревне, в школе... Тогда ещё не знал он, что этой несправедливости на своём жизненном пути он встретит горы!
Его стала разбирать обида на новую учительницу. В течение всего учебного года он так и не смог привыкнуть к ней.
Вот ведь, не кого-либо послала, а председательскую дочь... Прав отец: она думает о себе... И Яшу Асманкина тоже не посылают, вычеркнули и его. А что они лучше других живут... который год Яша без отца… Наверно, эти Вечкановы с голода умрут... - с улыбкой подумал Витя о решении послать в лагерь председательскую дочь. - Яша узнает про всё это, и ведь тоже сильно обидится... Уйти куда-либо что ли... В лес, например. Далеко, далеко... И заблудиться... мать и Лёньку жальче всех, плакать по мне больше всех будут. А Егор, наверно, даже обрадуется... Или перейти через этот большой бывший барский лес. Узнать, где он кончается , и что там, за этим лесом...

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

С самого начала сенокосной поры Витя работал на лугах.
Лёня с нетерпением ждал от него настоящего хлеба каждый вечер.
А в ненастные дни сидел дома и рисовал. Он всё больше и больше сознавал что оценку «хорошо» учителя ему натягивали лишь только потому, что по всем другим предметам у него не было даже хороших оценок - все «отлично». Изрисованные цветочками, рыбами, лошадками, граблями, вёдрами... Листоч­ки он отдавал Лёне.
Тот их подолгу рассматривал и затем прятал где-то в чулане.
Егор в зависимости от погоды целыми ненастными днями лежал то на печке, то на деревянной кровати - топчане.
Для отца с матерью работа находилась и в ненастные дни.
Братья дома оставались одни.
Часам к одиннадцати по избе начинал разноситься запах пшённой каши: мать варила в небольшом горшочке для Лёни кашу на молоке, но съедал её Егор. Учуяв этот запах, Егор слезал с печки или с кровати и как кот, на цыпочках подкрадывался к печке.
Витя спохватывался и обнаруживал воровство Егора только тогда, когда тот, забравшись на подлавку, а оттуда на предпечек, начинал греметь печ­ной заслонкой и лезть с головой в печку.
Витя прибегал на кухню, дергал Егора за ноги, бил его по ногам, но никакими силами невозможно было оторвать Егора от горшочка с кашей, пока не съедал он её почти всю!
В обед с колхозной работы приходила мать, доставала из печки почти пустой горшочек возмущённо, почти в слезах спрашивала:
- Кто съел кашу ребёнка? - Егор убегал из избы в тот момент, когда мать начинала греметь заслонкой. - Вон он, убежал уже вор и обжора! - отвечал Витя матери.
-А ты куда глядел? - недовольно спрашивала каждый раз мать своего старшего сына.
- Мама, его невозможно вытащить оттуда... когда он жрёт эту кашу! И как только он её, такую горячую жрёт? Я бы его и по башке и по роже стукнул, но как это сделать? У него же в это время голова в печке! Дёрнуть его за ноги посильнее - боюсь каша прольётся, никому не достанется. Ты вари, каши побольше, чтоб им обоим с Лёней хватало. А я уж как-нибудь без каши потерплю. А так, ведь он Лёню с голоду до смерти уморит! Третий год его морит! Хотя... этому обжоре, одному, наверно, целый чугун этой каши надо, чтоб досыта наестся...
- Знаешь на базаре пшено какое дорогое. За наволочку для оде­яла в те года по пол-пуду ржи выручала, а теперь только по десять фунтов стали давать? А пшена, так и вовсе мало дают... - почти в слезах изливала мать своё горе старшему сыну.
А голод всё стучался и стучался в каждую семью «счастливых» колхозников, всё громче и громче стучался, но не всё подвластно даже такому кошмару, как голод!
В июле стали поспевать кое- какие овощи и фрукты, а в августе угроза голода и вовсе миновала.
Семья Кильдязевых, вопреки «прогнозам» её главы выжила, не умерла с голоду. Витя с нетерпением ждал начала нового учебного года. Как же иначе! Ведь, в наступающем учебном, году его учить будет уважаемый и обожаемый им Ана­толий Тимофеевич!
И вот наступило первое сентября!
С сильно бьющимся сердцем зашёл в то классное помещение, где учился во втором классе. Один сел за заднюю парту. Прошлогодней его напарницы скромной и толковой Моти Маторкиной не стало среди живых её одноклассни­ков.
Вскоре к нему подсела Вечканова Леса и категорично заявила.
—Я буду сидеть с тобой...
-Отсюда тебе будет плохо видно доску и карту.
- Почему?
-Тебе будут всё заслонять головы впереди нас сидящих учеников. Тебе будет плохо видно, что показывает Анатолий Тимофеевич.
-А тебе? Никто не будет мешать?
- Мне - нет: я самый рослый ученик в классе.
- Хвастун. Ну и пусть заслоняют и мешают... я хочу сидеть с тобой.
- Я никогда не хвастаюсь... Только правду говорю... А вообще... как хо­чешь. Ты мне даже нравишься... - ляпнул под конец Витя и покраснел.
Вечканова серьёзно посмотрела на него и сказала:
-А я думала, ты на меня будешь обижаться...
-За что обижаться? - чуть дрогнувшим голосом спросил Витя, хотя знал, о чём пойдёт речь.
- За то, что я вместо тебя съездила в пионерлагерь.
-Ты ездила вместо себя, - резко ответил Витя, и давай забудем об этом.
Зазвенел звонок.
Ученики дружно встали навстречу вошедшему в класс Анатолию Тимофеевичу.
Поздоровавшись, он обратился к четвёртому классу:
-Теперь вы - ученики выпускного класса. Вам будет в течение всего учебного года нелегко... А весной, после его окончания, у вас будут выпускные экзамены...
-А вы, ребята, - после паузы, с какой-то особенной теплотой в голосе и яркой улыбкой на лице обратился он ко второклассникам, - к концу этого учебного года дошагаете до середины пути начального образования... Как раз будете посредине между началом и концом этого пути... понятно вам?
-Понятно!!! - звонко и громко прокричали вчерашние первоклашки, которые, видимо, только то и поняли, что Анатолий Тимофеевич обращается именно к ним.
Урок начался.
Напрасно подвижная и вертлявая Вечканова на всех уроках по нескольку раз пыталась заговорить с Витей. Ничто, даже, наверное, отчаянный крик «по­жар» не смог бы оторвать его взгляд от учителя.
А как увлекательно и рассказывал учитель по истории! Медленно прохаживаясь перед картой, он рассказывал про деятельность Петра Первого. Учебник истории в течение всего урока так и пролежал на классном журна­ле нераскрытым.
Петр Первый в воображении Вити превращался то в сказочного героя, то в могучего его двоюродного брата богатырского сложения, то в великого Ленина.
После четвертого урока все ученики дружно повалили из класса. Вечканова не спешила вставать и выпускать Витю. Он сидел у окна, а Вечканова у прохода.
- И ещё вот, что я хочу тебе сказать. Если ты и завтра на уроке будешь ко мне приставать...
- Это как, «приставать» ?
- Ну… если ты будешь мне мешать учителя слушать, или ещё как..,то я или тебя выгоню отсюда, или caм уйду и сяду за другую парту.
- Выпусти меня, - спокойно и деловито обратился к ней Витя.
- А ты, как дубовое бревно. Тебя невозможно повернуть, - хотела отшутиться Вечканова, но встретила строгий взгляд Вити и робко замолчала.
- На уроке нужно слушать учителя, а отвлекаться ни к чему, - строго заметил Витя и предложил:
- Пошли домой, в классе уже никого нет.
-Можно я тебя буду называть «Сашенька» - спросил Витя, робко дотронувшись до плеча Вечкановой, когда они спустились со школьного крыльца.
- Ты с ума сошёл! Вдруг меня все так будут называть!
- Ну и что... Ты же Александра, значит, Сашенька...
- Ты, Витя, называй меня так, сначала потихоньку.., чтоб я привыкла... Ладно?
- Ладно, Сашенька… вполголоса, ласково произнёс Витя. Оба, преодолев смущение, подняли головы, глянули весело друг другу в гла­за, улыбнулись и разбежались в разные стороны. По домам.
- Хорошая девочка, простая, без хитростей... - думал Витя о ней, ускоренным шагом поднимаясь на взгорок за мостом.
Вечером, когда ждали отца на ужин, Витя и Егор сидели по разным кон­цам стола. Витя выполнял упражнение по русской грамматике, Егор решал при­меры по арифметике.
Глядя на старших братьев, своим «самообразованием» занялся и Лёня. Он до­стал из книжного ящика книгу, положил её на лавку, сам встал на колени и нач­ал с самым внимательным и сосредоточенным выражением лица перелистывать ее. Мать веретеном пряла шерстяную нить.
Отец переступил порог избы и просветлел лицом.
-Ну, не дом, а настоящая гимназия. Учительница на месте... - произнес он, улыбаясь и перевёл взгляд с детей на мать.
- Нечегонасмешничать, - ответила Анна Максимовна, не принявшутку мужа.
- Видишь, как лампа горит? Пламя на конце ленты! При таком свете кур щи­пать, и то нельзя, а не то, чтоб в буквы глядеть... Вот свет в лампе, как дол­жен гореть!
- Она подошла к лампе, повернула несколько раз винтик возле венчика лампы. Пламя зашло во внутрь венчика, увеличилось в размере и в яркости.
В избе стало намного светлее.
Дети подняли от книг головы, глянули на лампу. Стеклянная лампа ярко сияла, разбрызгивая свет даже в дальние углы из­бы!
- Да... - протянул отец и посмотрел почему-то на потолок. Он тоже теперь освещался гораздо ярче. Потом вздохнул и сказал.
- Так жечь лампу - уйму керосину надо…
- Только, где этого керосина достать? – снова вздохнув произнес отец.
- Где? - переспросила Анна Максимовна. Твой племянник работает на тракторе. Он каждый день сжигает по бочке этого керосина. Неужели он не может тебе налить четвертную бутыль этого самого керосина?
Через неделю, вечером отец принес под полой′ полную четвертную бутыль этого вожделенного источника света.
Две четырёхгранные старинные бутылки емкостью почти по литру наполнил и сам принёс домой другой тракторист, сменщик племянника Петра.
Витя ликовал. У них почти полведра керосина! Такое богатство имелось да­леко не в каждом доме!
В избе по вечерам становилось не только светлее, а как будто и теплее. Даже Егор теперь иногда и после ужина сопел над учебником.
По примеру братьев не ложился спать и Лёня. Егo всё больше и больше ин­тересовали рисунки из учебников, и он, понимая хорошо, что братьям в их занятиях мешать нельзя, засыпал вопросами мать,
- Сынок, да я от этой проклятой швейной машинки и днём стала плохо видеть, не то, что при лампе, - отвечала мать, но она как могла комментировала рис­унки.
Лёня внимательно поглядывал то на мать, то на рисунки, иногда недоумевая.
Это значило, что он оставался недовольным объяснением матери. И тогда он с учебником в руках подползал к Вите, начинал просить его объяснить, что показано на рисунке.
-Тебе же мама объяснила, - отрываясь от своего занятия, незлобиво ворчал Витя.
- А я уже забыл, как мама объясняла... мне бы ещё раз рассказать.
-Ах ты, хитрец, - ласково улыбаясь и про себя поощряя любопытство млад­шего братишки, говорил Витя и начинал втолковывать.
- Вот видишь, человек с ружьём стоит?
- Вижу... – отвечал Лёня, - тщательно вглядываясь в рисунок. Как ты думаешь, зачем он тут стоит?
- Наверно, волка убить хочет... - не совсем уверенно отвечал Леня.
- Нет же, чудак′, он колхозные амбары охраняет. А в амбарах зерно лежит.
- Вон, видишь амбары?
-Вижу. А от кого охраняет от волков?
- Ну и чудак же ты Лёня. Не от волков, а от кулаков.
-От чьих кулаков? А почему он смотрит не на амбары, а совсем в дру­гую сторону?
-Потому что кулаки подожгли его дом. Кулаки - это враги; они вредят колхозу…
- Вредят колхозу, а подожгли дом сторожа?
-Это нарочно, специально... Понимаешь, чтоб сторож побежал тушить свой дом. Тогда они и амбары колхозные подожгут...
- А он не побежит?
-Нет, останется возле амбаров.
-Тогда его дом сгорит же. Где он потом жить будет?
- Этому колхознику новый дом построят.
-Это же, наверно, очень долго. У сторожа же, наверно, дети есть, телёнок, ягнята? Где они будут всё это время? – сочувствовал Лёня сторожу и отходил от Вити.
- Ну, все тебе понятно? Иди теперь спать... Что такое? Время десятый час, а спать никого не уложишь! - притворно ворчала мать, глядя на скри­пучие ходики, а у самой на лице теплилась улыбка.
-Уже десятый час!- спохватился Егор и, оставив на столе учебник раскрытым, побежал в постель.
- А ты, Витя?
- Я, мама, ещё немного посижу. Один, спокойно. А ты тоже иди спать. Ведь, тебе утром раньше всех вставать...
На второй день нового учебного года Сашенька принесла в школу большую сдобную лепёшку, после второго урока она, не выпуская Витю из-за парты, достала лепёшку из своей школьной сумки, переломила её пополам и боль­шую половину протянула Вите. От переломленной лепёшки Вите в ноздри хлы­нул вкусный сдобный запах, до головокружения дразнящий аппетит.
-На, ешь. Чего остолбенел?
Витя осторожно отвёл Сашенькину руку и негромко сказал:
-Ты с ума сошла! Хочешь, чтоб меняпобирушкойпрозвали?
- Дурачок ты, Витя... в классе никого же нет.
- А вдруг зайдёт кто-либо.
- Ну и что. Кому какое дело...
От лепёшки пахло одурманивающе приятным запахом, а сознание говорило: «Не твоё, не бери».
- Да ешь же, настаивала Сашенька, начиная обижаться, - или ты думаешь, что я заразная и ты меня брезгуешь?

- Ну, ладно, я съем.., - согласился Витя. Он чувствовал, что дальше не в си­лах сопротивляться своему нарастающему желанию проглотить лепешку. - Только и ты не отказывайся есть мои яблоки, когда я их буду приносить сюда... Ведь, у вас нет своего сада.
- Приноси. Я буду их есть с большой охотой. При всех. И не буду стес­няться никого...
На следующий день они на перерыве дружно поедали принесённые Витей красноватые некрупные яблоки. Сам Витя ел неторопливо, а Сашенька старалась вовсю. Видимо, старалась убедить Витю в том, что его яблоки ей очень нравят­ся, пришлись по вкусу.
Хрясь! - откусывала она своими беленькими крепенькими зубиками чуть ли не пол-яблока.
Хрясь! Хрясь! Хрясь - в темпе прожёвывала солидный откушенный кусок и быстро отправляла его, проглатывала.
- Ух, наелась досыта! - произнесла она после третьего или четвёртого яблока.
- А лепёшку съедим на том перерыве. Ладно?
- Ладно, да я и не хочу что-то...
Витя был рад, что «расквитался» с Сашенькой за вчерашнее угощение её. Яблоками, морковкой, брюквой, репой мальчики и девочки угощали друг друга сплошь и рядом, а хлеб брать у другого считалось зазорным: все ученики знали, что с хлебом у всех дома туго и ученикам в школу отдавали самое луч­шее, а нередко и последнее.
Витя с Сашенькой только что закончили есть яблоки, как в класс забежал Вася Кулешов. У него была привычка носить шапку или кепку козырьком вверх. Это считалось ухарством в высшей степени.
- А...а... Жених и невеста... из одного теста! - насмешливо произнёс он, на ходу швырнув кепку на свою парту.
Витя покраснел и опустил голову.
Сашенька нахмурилась, вскочила с места и быстро пошла навстречу Ва­се. Все это она делала молча.
Вася при виде приближающейся к нему Сашеньки замедлил шаги, а потом и вовсе остановился.
Через полминуты Сашенькино возмущение обрушилось на Васю градом слов.
- Ты, тряпишник! Ах ты палойник! Ты ещё над людьми насмехаешься! Сам целыми днями с отцом собираешь тряпки да дохлых собак, изгрызанные соба­ками кости!.. Уж не с тобой ли мне водиться?! От тебя от самого пахнет дохлой собакой! - скороговоркой палила Сашенька. Вася начал пятиться назад, в этот момент, когда Вася дрогнул, Сашенька налетела на него орлицей и больно ущипнула его в щеку.
Зазвенел звонок, ученики повалили в класс, а Сашенька всё ещё возмущалась. В проходе образовалась пробка. Кое-кто весело хохотал над Васей и Сашенькой.
Только когда вошёл в класс Анатолий Тимофеевич, Сашенька села на место и ещё долго успокаивала своё дыхание.
Вася Кулешов лет пять тому назад приехал в Новое Чамзино из русского се­ла соседней области с отцом и матерью. Они поселились в соседях Кильдя­зевых на частной квартире.
Возле дома Анискиных, соседей Кильдязевых, собирался хоровод - большая публика парней и девушек. Туда сбегались и подростки. Кто-либо из неженатых парней на гармони или балалайке играл «сормовскую», а Васина мать, бывшая гораздо моложе своего мужа, красивым, грудным голосом, к сожале­нию, полным тоски, пела:
Милый Миша, идём тиша
Мима дома нашива
Что бы дома не слыхали
Разгавора нашива!
Пожилые бабы и старухи, жившие в недальних домах, стеснявшиеся присоеди­ниться к хороводу, открывали окна, зачарованно слушали прекрасное Галочкино пение и, вздыхая, вспоминали канувшие в вечность свои молодые годы. А пропетые прелестным Галочкиным голосом частушки через день - другой становились достоянием новочамзинских девушек - певуний.
Галочку звали пройтись по деревне с песней под гармонь. Был тогда такой обычай. Но она отрицательно трясла своей кудрявой головкой и ни на шаг не отходила от своей квартиры. Сидела, как райская птичка в золотой клет­ке, поглядывала в окно и терпеливо ждала возвращения мужа.
М у ж её на казённой лошади мотался по окрестным сёлам и деревням, чаще по небольшим посёлкам, где не было своего представителя «заготживсырьё», и скупал кожи, шерсть тряпьё, макулатуру и через пару недель собранное увозил в райцентр. После трёх - четырёхдневных поездок по населённым пунктам к жене и сыну возвращался подвыпивший и всегда просил прощения за этот «грешок» у своей молоденькой жены.
- Что ж Ваня, на свои деньги пьёшь... Ты сам их зарабатываешь... Только так часто не надо бы, - вздыхая, но никогда не повышая голоса отвечала Га­лочка, - от хозяев неудобно: ведь, в деревне, кроме как по праздникам, ник­то не пьет.
Сорокалетний муж тридцатилетней Гали виновато глянув на дверь, ведущую в половину избы, где жили хозяева дома, закатывал свои кроличьи глаза к потолку, шел в приготовленную женой чистую и мягкую постель, клят­венно обещая жене больше никогда не пить и засыпал. Галочка, убрав со стола, тоже шла в постель, но не смела тревожитьвдоволь натрудившегося, а потому уже глубоко уснувшего мужа, она долго ворочалась и вздыхала в постели, не в силах заснуть. Пapy дней её муж отдыхал. восновном, отсыпаясь. На третий день запрягал казённую клячонку, трогательно прощался с женой, уезжал, а по приезду, всё повторялось сначала.
Витя и Вася зимними сумерками брали тяжеловатые для них салазки, торчком стоящие за погребицей Кильдязевых, отправлялись на пригорок, садились в эти салазки и, очертя голову, неслись вниз. Скатившись, пыхтя тащили са­лазки снова на пригорок. При этом - оживлённо разговаривали: Витя учился у Васи русскому языку, а Вася у Вити – эрзянскому. Через год - полтора Вася изрядно говорил на эрзянском языке, а Витя - на русском. Вместе, в один год оба пошли в первый класс.
В тот год, когда Вася с Витей учились во втром классе, Кулешовым дали от­дельную квартиру в недавно опустевшем доме. Вася несколько раз звал Витю в гости в новую квартиру. Васина мать чуть ли не за руку сажала Витю за стол обедать вместе со своим сыном; Витя страшно стеснялся садить­ся за стол в чужом доме. Он потом совсем перестал ходить к Васе на дом. Витя понимал, что и он обязан был позвать Васю к себе домой в гости. Но угощать Кильдязевым Васю было нечем: ни мясных щей, ни хлеба из одной му­ки, без примеси лебеды и конёвника, какой ели Кулешовых, у Кильдязевых не было.
Но дружеские отношения между Васей и Витей продолжали крепнуть. Вася был способным, но «педагогически запущенным» учеником. Отец его проводил свою жизнь в разъездах по деревням, а добрейшая Васина мать его, единственного ребеночка, баловала.
- Что у тебя со щекой? - спросила мать Васю, когда он в тот день пришёл со школы домой.
- Да...упал со школьного крыльца.
- Как же это ты смог? Раньше никогда не падал...
- Спускался с крыльца бегом... ну и упал. - лихо соврал Вася.
Мать заставила его умыться тёплой водой и смазала синяк с царапиной мазью!
- Вася решил извлечь пользу из своего «ранения».
- Мама, у меня что-то голова болит. Я дня два отлежусь дома, в школу не пойду.
- Да что это с тобой? И не ел, почитай, совсем... Уж не заболел ли ты?.. - встревожилась мать.
Она подошла к сыну и положила ладонь ему на лоб.
- Да, не должно быть, голова, вроде как, не горячая... Побудь дома, конечно...А то, кабы...
- Отлежусь... пройдет… - успокоил Вася мать, разделся и лёг в постель, чего он после обеда никогда не делал.
На следующий день Вася Кулешов в школу не пришёл...
Сашенька приходила вшколу обычно рано и ветерком - сквознячком носилась по школе до самого звонка. На этот раз она сидела на своем месте.
Вид у неё был задумчивый, невесёлый.
- Вот что я хочу сказать тебе, Сашенька... - после первого урока тихо и значительно произнёс Витя,- когда Вася Кулешов завтра придет в школу, ты попроси у него прощения.
Сашенька захлопала ресницами, опустила голову, тихо и жалобно произнесла:
- Я об этом сама думала... но я стесняюсь, Витенька.
-А щипаться и царапаться ты не стесняешься?
-А что он... зачем он... «жених и невеста»...
-Ну что ж тут такого...
Витя хотел добавить:
- Вырастем большими, может быть всамделешними женихом и невестой будем.- Но не сказал, а покраснел, опустил голову и замолк.
Молчание это прервала Сашенька.
- Витя, мы всегда будем вместе?.. Ну за одной партой будем сидеть? И в пя­том, и в шестом, и в седьмом?
- Всегда, - твёрдо ответил Витя и чуть помолчав, добавил, - если, конечно, ты так захочешь...
-А прощения у Васи я попрошу… Обязательно... На до мной смеяться будут да Витя?..
- Только, если дураки. Но в нашем классе таких нет, я думаю... Сашенька, я всё время думаю, что ты... ну знаешь... в общем, что ты - очень замечатель­ная, умная девочка... Давай, сьедим, хотя бы по яблочку: ведь скоро звонок.
- Я могу успеть съесть и два: - радостно ответила Сашенька и они оба за - улыбались друг другу, а затем и рассмеялись...
Васин отец с каждой заготовительной поездки приезжал всё пьянее и пьянее. Иногда он в телеге ничего не привозил, кроме пустых мешков и самого се­бя. Галя ни о чём не спрашивала мужа, не укоряла его ни одним словом, а только молча и тайком вытирала слёзы.
Наконец, дело дошло до того, что муж её, приехав, не смог встать с телеги и распрячь лошадь.
На помощь пришла тётя Анисия, сорокапятилетняя вдова, соседка. Она быст­ро и сноровисто распрягла лошадь и увела её во двор, захватив с собой и сбрую.
Затем они вдвоём, с Галей, взяв заготовщика сырья под мышки, приволокли его до постели. Пока жена стаскивала с него сапоги, он что-то бормотал, во всяком случае, не похожее на извинение.
Теперь Галя возвращения своего мужа из заготовительной поездки стала ожидать с большой тревогой.
На её беду за этой горемычной, но очаровательной молоденькой женщиной приударили местные «ухажёры». То колхозный кладовщик зайдёт к ней и пред­ложит хлеба и мяса, при этом нахально заглядывая ей в глаза, то бригадир предложит ей какие-либо свои услуги, то бывший хозяин их частной кварти­ры, старый холостяк, тракторист предложит ей керосину. Даже колхозный счетовод, слывший примерным семьянином и святошей, нахо­дил повод зайти к ней. Его дочь работала продавщицей в местном магазине, кроме спичек и соли колхозники ничего не покупали, ибо вождь не обреме­нял их деньгами, хлеб и продукты животноводства государство забирало бес­платно, в счёт грядущего коммунизма. Счетовод предлагал жене сырьевщика, жившего гораздо зажиточнее самого зажиточного колхозника, товары с доставкой на дом. При этом предполагаемом акте купли - продажи счетовод пялился на Галю лягушечьим взглядом и слащаво улыбался.
И все эти посетители являлись к Гале тогда, когда она бывала дома одна. Муж её мотался в своих поездках, а сын - то в школе, то с местными мальчишками шлялся по деревне и еёокрестностям.
- Спасибо... ничего не надо... у нас всё есть... - сдерживая гнев и дрожь в голосе, благодарила Галя непрошенных пришельцев, стоя посреди избы, боясь при них сесть.
«Ухажёры» две-три минуты топтались перед ней, кто скромно опустив голову, кто нахально заглядывая ей в глаза, глубоко вздыхали, пересиливали свои желания, поворачивались к выходу и уходили...
Дверь она в деревне не запирала: ежеминутно ждала сына и мужа. Да и не принято было в деревне днём запираться.
После ухода очередного «ухажера» она хваталась за голову, обеими руками трепала и дергала себя за золотистые роскошные кудри или валилась в постель и начинала плакать навзрыд. Плакала от обиды, от нанесённого ей унижения, от стыда от соседей (они же о ней могли подумать чёрт знает что!), от расклеивающейся день за днём семейной жизни, от неуклонно и без­возвратно уходящего счастья, которым она не успела насладиться. Горе уже надломило её. Очаровательная улыбка всё реже появлялось на её лице. Оно теперь чаще выражало усталость, безразличие к жизни, отрешённость... Захлопнулась дверь за очередным неудачливым ухажёром. Галя на этот раз не кинулась в постель, а подошла к боковому окну и заметила одиноко сидящую у своего крыльца тётю Анисию. Заботливая и хлопотли­вая вдова этого позволяла себе редко. Видимо, сильно устала. Решила пере­дохнуть перед вечерними работами - заботами по хозяйству. Наверно, только что пришла с колхозного поля, вконец измотав себя. Жалко и неудобно тревожить - прерывать её непродолжительный покой. Однако, Гале одной уже невмоготу! Она вышла на крыльцо и решительно зашагала к дому тёти Анисии. Поздоровались. Галя молча села на скамейку рядом с соседкой. Помолчали.
- Тётя Анисия! Жизни нет мне никакой! Помогите советом ради бога: скажите, что мне делать? утопиться, отравиться или повеситься? конец пришёл моему терпению. - прорвало Галю.
-Ну, ну, господь с тобой. Такой красавице накладывать на себя руки - большой грех. Да и как – никак - сын у тебя, пропадёт он без тебя с этим пьяни­цей...
Тётя Анисия откровения своей прелестной соседки восприняла очень серь­ёзно. Немного помолчав, спросила:
- Ты одна что-ли дома?
-А то с кем жё... - смутившись неизвестно чего, ответила Галя.
- Пойдём к тебе, поговорим, хотя и времени-то нет, вдоволь
поговорить...
Галя открыла дверь и пропустила тётю Анисию вперёд. Та перешагнула порог, огляделась, и, не видя икон, чуть перекрестилась на пустой передний угол избы.
Галя пригласила её сесть на лавку у стола. Сама села рядом. Тётя Анисия ещё раз оглядела избу, похвалила соседку за чистоту и порядок в избе. Помолчали.
- Вот, что я тебе скажу, соседка, промолвила наставительно тетя Анисия, - увози – ка ты его отсюда поскорей. Пропьет он скоро все нажитое вами. Или казенное пропивать будет. Под суд пойдет, в тюрьму сядет…Жалко тебе его? Аль черт с ним?..
- Жалко, тетя Анисия: он меня ни пьяный, ни трезвый никогда ни разу не обидел..
.- Да и обижать – то некогда, дома совсем не бывает: то встречаешь, то провожаешь его окаянного. Так и пройдет молодость – то твоя.
- Считай. Тетя Анисия, уже прошла молодость – то эта самая…
- Э…нет. Пока еще нет. Пока у вас самые сладкие годочки. А в родных - то краях много родни у вас?
- У него нет: заезжий он, из Сибири. А у меня много: братья, сестры, дядья. Мама…
- Как же ты, красавица такая, за залетного – то замуж выскочила?
- Уж так получилось… тетя Анисия…
- Поди, обманул раньше времени…
- Завлек… тетя Анисия…
- Они это умеют… А у вас в родных краях – то свой угол, ну дом… али, что есть?
- Нет. Но мои родные все хорошие. Помогут нам.
- Эх, милая. У каждого, ведь, своя семья, поди…
- Да сестры все замужем, а братья - женаты. Мать живет с самым младшим. У него, как и у нас, всего один сын. У них пока остановимся, если вздумаем уехать. Сноха хорошая, брат не пьет. Совсем, нисколько.
- Так – то, оно так. Какой матери дитя не жалко… - неопределенно сказала тетя Анисия.
Опять помолчали.
А может, его какая сука-баба заманила? Он запутался и переживает. Через это и пьет?
- Этого не может быть... он не из таких... - испуганно возразила Галя.
- Э...милая! Эти знаешь какие! Напоят каким- либо зельем и пропал чело­век... Уезжайте, уезжайте! Может быть, среди родни будет стыдиться пить, образумится, бросит...
Тетя Аниисия встала и шагнула к двери.
- Засиделась я у вас. Поди, корова уже пришла... Приходи за молоком. Да ты всё равно не придёшь. Ужо, я с кем - нето из детишек крыночку пришлю... Выходит, недолго нам с тобой осталось соседствовать. Жалко тебя будет, если твой и там не образумится. Даст бог... Тётя Анисия энергично толкнула дверь и вышла из избы. Галя проводила её до крыльца и вернулась в избу. В одиночестве на неё снова нахлынула тоска.
- Там... у себя, с родными всё не так скучно будет... А здесь целыми днями одна. А работу сырьевщика он и там найдёт... Всё равно он кроме этого ничего не умеет.
Муж Гали приехал поздно ночью. Ужинал нехотя. Поковырялся чуть-чуть в сковородке. Попросил молока, залпом выпил кружку и сразу, вслед круж­ку воды.
- Ты завтра куда-нибудь едешь? - спросила жена, убирая со стола кружку.
- Не знаю, нерешилещё... А что?
- Поговорим?
- Сейчас, так сейчас... Если не хочешь кушать, иди в постель. Я быстренько уберу со стола и тоже приду. Ты совсем перестал понимать, что я могу скучать по тебе...
Утром заготовщик Иван проснулся, когда жена была ещё в постели.
- Так, я пошёл запрягать... - доложил он жене.
-Иди, а я сейчас на стол буду собирать.
-Что, мама, отец уже опять уезжает?
-Да, сынок, в район он... уезжать мы будем отсюда...
-Куда?!
-К себе, домой, в Адашево... - вздохнув, сказала мать. Вася оторопел, потом вскочил с постели и в одних трусиках стал дурашливо приплясывать. - Хорошо-то как!
- Ты-то чему радуешься, дурачок? - с печальной лаской спросила мать. - Или тебе здесь плохо?
- В школу ходить не хочется… - откровенно высказался Вася. - А там, в Адашеве, или не будешь в школу ходить!?
- Там увидим, мама, - серьёзно произнес Вася, - может... я с папой ездить буду. Наверно, ему помогать надо.
-Дурачок ты, дурачок! - ласково потрепала сына за волосы.
- А что... я его совсем не вижу: никогда его дома не бывает.
Вася не пришёл в школу и на следующий день.
Витя и Сашенька это восприняли как тяжелый удар, нанесённый им обоим. В этот день они ничем не угощали друг - друга. За все три перерыва едва перемолвились друг с другом несколькими словами.
Сашенька на уроках слушала учителя с повышенным вниманием, Витя - наоборот, рассеянно.
-Ах ты лодырь! Ах ты бездельник! Подумаешь... ущипнули его! - начинал временами злиться он на друга. Но в следующую минуту он проникался к дру­гу жалостью и беспокойством. - Что же с ним случилось? Уж не заболел ли он от обиды... Домой что - ли к нему сходить? Опять будут сажать обедать... да и Анатолий Тимофеевич молчит... никого не посылает к нему...
На третий день за несколько минут до начала уроков Вася влетел в класс и громко объявил:
-Всё, братцы! Я уезжаю!
Он поднял вверх руки и дурашливо закружился на свободной площадке - пятачке возле классной доски.
- Прощай, Новое Чамзино! Прощайте все мои друзья!
- Как? Зачем?
- Куда? Совсем? Когда?
Сашенька уже сидела на своём месте за учебником. Подняла голову, шумно вздохнула. Затем решительно и энергично сорвалась со своего места, быстрым шагом подошла к ребятам, окружившим Васю, растолкала двух - трёх од­ноклассников, вплотную подошла к Васе. Вася с опаской воззрился на неё. Все замолчали.
И тут разрыдалась Сашенька в голос.
- Вася! Ты, прости меня! Ну, Вася, прости, пожалуйста! Если я такая дура - кричала она, захлёбываясь слёзами.
-Хочешь, я упаду перед тобой на колени. Хочешь, поклонюсь тебе в ноги?! Вася растерянно смотрит на неё, а потом чуть ли не испуганно произносит:
- Что ты, Леса! Я уже и забыл об этом! И стоит ли вообще об этом говорить, если я уезжаю!
Зазвенел звонок.
Вася продолжал стоять в окружении учеников. В класс зашел Анатолий Тимофеевич, кашлянул в кулак. Ученики быстро разошлись по своим местам. Вася обратился к нему:
- Анатолий Тимофеевич, мне нужна справка о том, что я учился здесь в шко­ле. Мы уезжаем... домой...
- Мы отдадим тебе твоё личное дело. Со всеми твоими оценками... - сдер­жанно ответил улыбнувшемуся в конце своей просьбы Васе. - Но сначала я схожу к вам домой.
Он сделал паузу.
- А теперь, может быть , ты сядешь на своёместо и просидишь уроки?
-Зачем, Анатолий Тимофеевич! Зачем это нужно теперь? - И Вася повернулся было к выходу, потом остановился на пару секунд и спросил:
- Так, когда вы к нам придёте?
- Сегодня вечером...
На следующий день Вася пришёл в школу к концу уроков. Анатолий Тимофеевич отдал Васе тоненькую папку его «личное дело». От вчерашнего Васиного дурашливого веселья не было и следа. У школь­ного крыльца он поочерёдно обнял всех своих одноклассников, затем дрог­нувшим голосом обратился к Вите:
-Ну а ты, Витёк, наверно проводишь меня до дому...
Витя молча кивнул головой, и оба пошагали в сторону Васиного дома.
- Вася, почему вы уезжаете?
- Папа и мама решили... А – вернее - мама. Она папе сказала, что их любовь затрещит по всем швам, если они... если мы, значит, останемся жить дальше здесь.
-Как это - «затрещит» - недоумённо спросил Витя.
- А я больно знаю..., - пожав плечами, ответил Вася.
-Ну, а тебе - охота уезжать?
-Знаешь, Витя, ей богу, я сам не знаю: и охота ... и не хочется. И папе с мамой не хочется уезжать. Мама сама уговаривает папу, а сама плачет.
Да так сильно... она раньше так никогда не плакала... А мне, знаешь, школа надоела. Вчера вечером у нас был Анатолий Тимофеевич. Он долго угова­ривал папу и маму оставить меня до весны у тёти Анисии. Знаешь нашу со­седку? Добрая такая... Без мужа живёт, а пятеро детей... Как так мож­но? А?
-Эх ты... Так, её мужа убили при коллективизации. По глупости... по- пьянке. Милиция убила.
Как же...это было?
-А чёрт знает как! Отец мой рассказывал, по ошибке, говорит... Его с кем-то перепутали, что ли... Не за того приняли и хлопнули... понимаешь?
-Ни хрена себе ошибка: человека убить! - сильно возмутился Вася и как взрослый сплюнул через зубы.
-Анатолий Тимофеевич говорит вчера моим, - несколько спокойнее продолжал Вася, - и у него, мол, это у меня, значит, выпускной учебный год, весной экзамены...
Ну и что же твои?
- Отецговорит:
- Мнехоть как, а мать не соглашается. Я, говорит, без не­го ... без меня, значит, в Адашеве умру...
- He уезжай, Вася! Хочешь - живи у нас. У нас дом большой, места хватит. Моя мама - тоже очень хорошая.
- Знаю, чай, два года жили у вас в соседях... Не могу остаться Витя: не могу я ослушаться мамы, да и учёба надоела - опять повторил Вася.
-Как это учиться может надоесть... Я бы, вот всю жизнь бы учился, если можно бы было. И не надоело бы мне... Не уезжай, Вася - снова попросил Витя, - такого учителя, как Анатолий Тимофеевич, ты никогда не найдёшь и не встретишь... - выдвинул Витя новый аргумент против уезда Васи.
- Это почему же не встречу? Если буду учиться...
- Потому, что другой такой учитель, как Анатолий Тимофеевич, не родился на свет и никогда не родится... Да и мне с тобой очень сильно не хочется разлучаться. Вот я сейчас расплачусь перед тобой, как Лёса Вечканова, и ты никуда не уедешь.
После этих слов Витя не то жалко и беспомощно пытался улыбнуться, не то и вправду собирался расплакаться. Поэтому Вася на пределе серьёзности произнёс:
-Не могу. Мать меня одного здесь ни за что не оставит и отца одного никуда не отпустит. Да мы с тобой ещё встретимся... Когда я вы­расту, я обязательно приеду сюда, на новочамзинской девушке жениться. Об этом мама говорит. Только она в шутку это, а я - всерьёз так сделаю...
Витя от этих Васиных слов оторопел и остановился.
-Вот это да! Уж не на Сашеньке ли он думает жениться? - резанула его мысль.
-Ты почему остановился? Идем к нам...
- Нет, Вася, не пойду. От вас скоро не уйдёшь, а дома обо мне беспокоиться будут.
На самом же деле Витя начинал злиться на Васину мать. Если бы не её за­тея с уездом, то, конечно же, Вася остался бы здесь до весны или бы совсем никуда и никогда не уехал, так бы и оставался здешним, новочамзинским...
Ишь она какая! Теперь сына увозит, а жениться на нашей новочамзинской де­вушке его привезёт, или пришлёт - всё больше злясь на неё, думал Витя.
-И вообще... Они в дорогу будут собираться, а я - сиди у них...
-Ты чего стоишь и молчишь? - вывел его из глубоких дум голос Васи.
-Давай, Вася, прощаться. Ты прости меня, что до дому тебя не смогу проводить. Говоришь, встретимся ещё...
-Ну, конечно, Витя! Мы ещё поживём...
Они ещё долго обнимались на развилке дорог...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

В Новочамзинской школе прошло первое учебное полугодие. В январе погода «повернула на зиму»; трескучие морозы сменялись силь­ными метелями.
В один из морозных дней, когда ученики на перерывах толпились в классе, на улицу их не тянуло, Витя спросил Сашеньку:
-Ты ходишь в районную библиотеку за книгами?
-Нет. А ты?
-Я записался, когда ещё в третьем классе учился, в прошлом году.
- Я не очень люблю книги читать. Из нашей школьной библиотеки и то редко беру.
-В нашей школьной библиотеке книжки для первоклассников и второклассни­ков... Ты запишись в районную детскую библиотеку, вместе будем за книгами ходить.
-Так далеко ходить?..
А потом Сашенька немного подумала и спросила:
-А как это сделать? Ну, чтоб записаться?
-Вот и хорошо, что согласилась. Понимаешь, эта зима скоро же пройдёт, кончится. А в будущем году нам же в пятый класс в райцентровскую школу ходить. Тогда кстати и книги в библиотеке будем менять. Легче будет...А на этот год... Ты возьми справку у Анатолия Тимофеевича, что хочешь за­писаться в ту библиотеку, в колхозном правлении тебе на этой справке печать поставят и с этой справкой пойдёшь в библиотеку за книгой, хочешь, пойдем вместе туда сходим?
-С кем же мне ещё идти...
Дня через два Сашенька, придя в школу чуть позже, запыхавшись села на своё место, полушёпотом радостно объявила:
- У меня есть такая справка… ну чтоб в библиотеку записаться.
- Вот и хорошо! сегодня же пойдем в библиотеку, и ты запишешься... Жаль, что моя библиотечная книга не со мной, а дома, я ее прочитал. Ну, ничего: я её отнесу, когда пойдём туда в другой раз...
- Витя, давай завтра пойдём ,- перешла на шёпот Сашенька с заходом в класс Анатолия Тимофеевича. - У тебя библиотечная книга дома, а моя справка, ведь тоже не с собой...
Обсуждение «библиотечной темы» продолжилось на следующем перерыве.
-Знаешь, как нам надо сделать, я думаю… - выдвинул предложение Витя.
-Как?
- Библиотека работает до шести вечера, но темнеет гораздо раньше: дни пока ещё очень короткие. Поэтому туда мы пойдём прямо отсюда, со школы... Только ты завтра оденься не так, как в школу одеваешься, а потеплее, особенно на голову что-нибудь потеплее повяжи, обуй валенки и вообще... - на неопределённой ноте закончил свой «инструктаж» Витя.
Он в этот день Сашеньке казался каким- то встревоженным, и она сама была несколько возбуждённее обычного. Такая она и домой явилась и сразу к матери.
-Мама, испеки мне завтра большой, большой пирог!
- Какой большой? - Сашенькина мать вышла из кухни, потому что её младшая дочь это наказывала, продолжая раздеваться, вытянула перед собой руки, об­разовала из них колесо, спросила, - вот такой?
- Ну что ты, мама? Конечно, не такой. Нy понимаешь...такой большой, какой ты никогда не пекла...
-Ну, ладно. А с чем?
-А хоть с чем, только бы большой был.
-А для чего и для кого?
- Ну, мама, тебе всё надо знать. Понимаешь, завтра у Вити день рождения. - ляпнула Сашенька. Сашенькина мать чуть улыбнулась и спросила:
- И что же, ты его сюда, к нам позовёшь или он тебя к ним поведет?
- Да, перестань ты, мама! Мы просто съедим его в школе... Я, мама, не хочу обедать.
-Это почему же?
-Потому, что меня Витя сегодня блинами и мочёными яблоками угощал.
-Ну, ладно. Мой руки и садись за стол.
После обеда Сашенька дольше обычного сидела за выполнением домашнего задания, а спать легла наоборот - пораньше.
- Мама, это мне?! - радостно и изумлённо крикнула она утром, зайдя на кух­ню и увидев большой румяный пирог в окружении ватрушек.
-Конечно, тебе. Нравится что ли?
- Мамочка! Именно такой пирог мне и нужен! - возликовала Сашенька. Она то­ропливо умылась, выпила стакан молока с кусочком ватрушки, а одевалась долго и тщательно.
- Что это такое с ней происходит? - вздохнула мать, глядя на захлопнувшую­ся вслед за дочерью избяную дверь.
К приходу Сашеньки Витя уже сидел за партой. Он заметил, что Сашенькина школьная сумка сегодня необыкновенно туго чем-то набита. - Что у тебя в сумке? - удивлённо и встревоженно даже спросил Витя.
- Тсс... - приложила Сашенька палец к губам, а сама чуть не расхохоталась. Начиная с первого перерыва Сашенька начала буквально начинять Витю пиро­гом.
-Сашенька, я пока не хочу кушать. Ну вот... нисколько не хочу.
-Брезгуешь?
-Что ты выдумываешь! Просто, я дома хорошо поел.
-Дома поел, а со мной здесь не хочешь?
Однако, к концу третьего перерыва от пирога осталось меньше половины. Прозвенел звонок, известивший об окончании занятий.
Ученики гурьбой повалили из класса, а Анатолий Тимофеевич продолжал сидеть за своим учительским столом и копаться в классном журнале. Сашенька вместе со своими тетрадями запихнула остаток пирога в Витину сумку, а свою сунула в парту.
-Пошли... – скомандовал Витя.
Обавполголоса произнесли: «До свидания», когда проходили мимо стола Ана­толия Тимофеевича.
- До свидания, - ответил Анатолий Тимофеевич тоже негромко, не поднимая головы от классного журнала.
Спустились со школьного крыльца, остановились на пару секунд, Витя с головы до ног осмотрел Сашеньку, видимо, остался доволен и с улыбкой произнёс:
- Мы с тобой сегодня собрались, как папанинцы на северный полюс: и оде­лись тепло и еды у нас... - тут он похлопал рукой по сумке.
Сашенька тоже в ответ улыбнулась.
- Пошли... - решительно предложил Витя.
Сашенька молча согласно кивнула голиоой, и они ходко пошагали в противоположную от дома сторону. Прошли через мост, мимо конного двора, нап­равляясь к концу деревни.
- Куда направилась эта милая парочка... и почему у Вечкановой нет с собой школьной сумки?.. - недоумевал Анатолий Тимофеевич, наблюдая за ними в окно. - Не успеют до темноты назад вернуться. Скорее всего врайонную библиотеку пошли, но знают ли об этом их родители?..
Тем временем Витя и Сашенька, весело и оживлённо болтая, шагали в райцентр.
Санная дорога хорошо накатана, даже блестит и как будто зовёт: « Ну, быстрей же и смелее!» Казалось им, что в целом мире они одни!
Такое счастье им выпало впервые. Говори во весь голос, а не вполголоса, как в школе, и уж, тем более не шёпотом! Четыре километра были пройдены на одном дыхании.
- Вот и библиотека! С этого вот крыльца библиотека, а с того - школа, В этом здании учатся пятые и шестые классы. Остальные - там, внизу, в быв­шей церкви. - Витя махнул рукой куда-то вниз и с жаром продолжал: - Так, что в будущем году библиотека будет совсем рядом с нами, хоть каждый день книги меняй! Здорово будет! Правда?
- Так быстро пришли! - поразилась Сашенька, - а я - то, дурочка, думала!
Но когла зашли внутрь библиотеки, Витя приуныл: желающих обменять книги было много.
Женщина - библиотекарь, одетая в сильно поношенное пальто, читателей от­пускала очень медленно, часто дула на руки и медленно передвигала их по картотеке.
Наконец, Витя обменял свою книгу и сказал, показывая на Сашеньку.
- Вот эта девочка тоже хочет записаться к Вам за книгами.
Сашенька встала лицом к библиотекарю, а Витя протянул Сашенькину справку.
- Девочка, отойди в сторону, - не поднимая лица от картотеки, на которую она близоруко щурилась, произнесла библиотекарь.
- Как в сторону?.. Нам записаться надо. Мы в очереди стояли... Нам до- мой обратно идти далеко... - петушился Витя, попеременно бросая взгляд то на Сашеньку, то на библиотекаря.
- Всем далеко идти... - еле разжимая губы ответила эта бездушная женщина, но потом всё-таки соизволила добавить: -Я тебя потом запишу. А вообще, запись новых читателей с десяти до двенадцати часов...
Витя испуганно потянул Сашеньку в сторону: не дай бог её не запишет эта полуживая кукла - во всём он будет виноват. А какой позор потерпит вся его затея! Она же может закончиться полным провалом! Пришлось ждать около получаса.
Наконец, Сашенька получила "Принца и нищего", библиотека почти опустела, и Витя повёл Сашеньку к окну, где он с Колей Мурашкиным осенью чи­тал "Гибель Чапаева", укладываться в обратную дорогу.
Оба - и Витя, и Сашенька заметно повеселели: как-никак был достигнут ре­зультат. Но тут неожиданно для Вити Сашенька со смущённой улыбкой заявила: - Витя, я кушать хочу!
- Так в чём же дело! - поощрительно ответил Витя.
Он быстро вынул из своей сумки свёрток с остатками пирога, засунул туда обе только что полученные книги, иоба стали дружно уплетать остаток пирога.
- Не сорите на пол! - поспешила испортить им настроение библиотекарь. Смущённые замечанием, они вышли на улицу, дожёвывая что оставалось во рту.
На западе ярко пылала вечерняя заря, распуская длинные красные полосы. Витя с Сашенькой, взявшись за руки, бодро зашагали домой. Прошли через деревню Приовражье. За ней прямая , почти ровная дорога, если не считать еще один овраг, который никак нельзя было миновать. Предстояло пройти чуть меньше трёх километров, быстро смеркалось. Подул ветер. Началась пурга. Снег лепил глаза, дорожную колею начало заносить снегом, всё тру­днее становилось делать шаги. Каждый давался с большим напряжением.
- Если бы эта кукла отпустила нас вовремя... если бы не заставила нас столько ждать... мы были бы сейчас почти у дома... - кусая губы, про себя злился Витя. Разве Анатолий Тимофеевич так поступил бы?..
- Витя, мы не заблудились? Мы правильно идём? - дрогнувшим голосом встревоженно спросила Сашенька.
- Нет, нет, Сашенька, не заблудились! - повернувшись лицом к позади идущей подруге, как можно спокойнее и ласковее произнёс Витя.
Заметил с тревогой: Сашенькино лицо мокрое... то ли от слёз, то ли от на­липающего и таявшего на её лице снега, то ли от того и другого. Витя встревожился больше за Сашеньку, чем за себя. Только теперь он почти, как взрослый понял, как дорога ему Сашенька и какую глупость он допус­тил, потащив её в райцентр.
- Сашенька, ты видишь вешки? - спросил он ободряющим голосом, показывая рукой в сторону от дороги.
-Какие вешки? - почти испуганно спросила в свою очередь Сашенька.
- Вон... смотри! Видишь, у дороги сноп соломы на жерди. А вон впереди ещё один. А теперь смотри с этой стороны какая огромная хворостина торчит в снегу, почти как целый куст. Это - вешки. Какой-то очень хороший и умный человек расставил их по обеим сторонам дороги, вот между этими вешками и надо идти и никогда не собьёшься с пути, не заблудишься... Да нам идти - то осталось всего ничего... вон за тем пригорочком и наша деревня. Ты дер­жись крепче за мою сумку!
- Как поднимемся на пригорок, около километра до края деревни останется, там ферма, дом животноводов… - успокаивал и себя Витя.
Подошли к подножию пригорка. Пурга продолжала неистовствовать.
- Ну, всё, ещё совсем немного и мы - дома.. .- тяжело переводя дух и замед – ляя шаг перед подъёмом, подумал Витя. Но тут Сашенька слабо и жалобно простонала.
- Витенька, я замёрзла и устала. Больше не могу идти. Иди один… вдвоем мы не дойдём.
Как на раскалённых углях Витя повернулся к Сашеньке.
-Ну - ка, дай руку!
И схватил Сашенькину руку.
Тоненькая ее перчатка была мокрая насквозь. Вторая тоже. - Кто же зимой такие перчатки носит и , вообще, кто тебе их дал?
Витя расстегнул быстро свое пальто, сдёрнул с Сашенькиных рук ее перчатки и повелительно сказал:
- Суй свои руки ко мне в подмышки. Сашенька стояла в нерешительности.
Суй быстрее, тебе сказано! – Первый раз в жизни крикнул он. А сам чуть не заплакал. Он схватил Сашенькины руки, силой затискал себе подмышки, запахнул Сашеньку своим пальто.
Она дышала прямо в Витину грудь и Вите тоже становилось теплее. Витя дышал глубоко, Сашенька часто, но её дыхание быстро успокаивалось, стано­вилось ровнее.
Если бы было можно, Витя бы так стоял целую вечность...
-Ноги не замёрзли? - ласково и участливо спросил Витя минут через пять.
-Нет, и я вся теперь согрелась. Может быть, потихоньку пойдём, Витенька.
- Ещё чуть – чуть постоим? Ну совсем немного... - шептал ей в ухо Витя, не в силах оторвать от себя припавшую к его груди Сашеньку.
-Пойдём, Витенька... - через пару минут снова попросила она.
-Пойдём, Сашенька. На бери мои варежки. Надевай.
-А ты как же?
-Возьми, возьми! У меня карманы пальто тёплые.
Витя засунул руки в карманы пальто, повернулся лицом к ветру и сказал громко, прежде чем шагнуть:
- Держись за лямку моей сумки! Покрепче держись!
Этот злополучный, этот проклятый пригорок! Кто бы мог подумать, что он можеть стать таким труднопреодолимым! Витя его преодолевал незаметно для себя десятки раз. Он начал ходить в Залесск, когда ещё даже и в начальной школе не учился. Помнится, один раз они с бабушкой шли с Залесска от тёти Маши, бабушкиной дочери. У этого пригорка, недалеко от дороги тогда стояли два трактора со здоро­венными пятилемешными плугами.
- Бабушка, смотри, тракторы стоят! - громко крикнул тогда Витя, показы­вая на них рукой.
Бабушка их видела впервые. Глянув на эти железные чудовища, богомольная старушка приняла их за творение сатаны и стала неистово креститься.
-А для чего они? - робко спросила она Витю.
- Ими, бабушка, землю пашут, видишь какие большие плуги к ним прицеплены!
-А почему лошадей запряженных к ним нет?
Напрасно Витя пытался доказать бабушке, что к тракторам лошадей запрягать не надо, что он сам идёт и тащит за собой этот здоровенный плуг. Баб­ушка не поверила, а Витя сильно сожалел, что трактора в это время не шли, а стояли. Впрочем, тогдашние трактора всегда больше стояли, чем работа­ли. Тогда Витя и внимания не обратил на этот пригорок. И никогда до эт­ого раза не обращал: с такой лёгкостью и так незаметно он поднимался. Теперь же он показался бесконечным!
Сашенька почтиповисла на спине Вити.Она даже не могла перестав­лять ноги, а просто волочила их.
Пурга мела порывами, швыряя в Витю и в Сашеньку большие охапки липкого снега. Во время порывов Витя останавливался, он уже не мог повернуться назад, а только ниже опускал голову. Руки он держал в карманах пальто и не мог ими балансировать, рисковал свалиться в снег.
- Только бы не упасть! Только не упасть.. .- как заклинание повторял он про себя. -Тогда, наверно, не сможем встать, сил не хватит... завалит сне­гом... засыпет...
И вот они на пригорке!
Остановились перевести дух. У Вити дрожали ноги, тряслись руки. Но все- таки у него нашлись силы, чтоб отряхнуть с Сашенькиного лица и платка снег и опять запахнуть Сашеньку в своё пальто.
И Сашенька зарыдала на его груди, заговорила сквозь рыдания и вздраги­вания:
- Витенька, теперь всё? Теперь не пропадем? Теперь дойдём? Теперь-спасемся? Да Витенька!?
- Сашенька! Сашенька! Не плачь! Мы уже почти дома. И ты чувствуешь - пурга затихает! Перестань плакать, Сашенька! А то и я сейчас заплачу!
Пурга действителтно затихала.
Сашенька ещё пару минут повсхлипывала, выпростала свою голову из под Витиного пальто, вытерла слёзы, нежно и преданно посмотрела в глаза,
улыбнулась и всё еще чуть дрожащим голосом произнесла:
- Ты, Витенька ,настоящий друг. Ну... даже лучше, чем в кино и в сказках! Ты спас мне жизнь! Этого я никогда! Никогда не забуду!
- Ну чего там, - вытирая глаза, ответил Витя. Сам виноват: в такую пого - ду потащил тебя за книгами!!! Надо было лета дождаться. Пошли? Совсем недалеко осталось.
-Пошли! - со счастливой улыбкой ответила Сашенька.
И они по отлогому косогору медленно и уже уверенно потащились в де­ревню.
Анатолий Тимофеевич лежал на своей узенькой кровати, покрытой жидким матрацем и тонким байковым одеялом и читал газету.
В окно ударил порыв ветра.
Анатолий Тимофеевич почувствовал толчок в грудь. Он отложил газету и при­встал с кровати, задумался.
- Сколько же времени прошло с тех пор, как они ушли? Он посмотрел на стенные ходики.
- Около трёх часов... Значит, они где-то на половине пути домой. Скоро придут…
Ветер усиливался. Он начал дуть с присвистом. Началась пурга. Анатолий Тимофеевич оделся, вышел на крыльцо и посмотрел вдоль улицы. Ветер кружил и гнал в воздухе снежные заряды.
Через пяток минут Анатолий Тимофеевич поднимался на крыльцо дома Вечкановых. Постучался в дверь.
- Можно? - излишне громко от нарастающего волнения спросил он, пере­шагивая через порог.
-Можно, можно! - приветливо пригласила Сашенькина мать.
Она вышла из - за кухонной перегородки, смахнула передником и без того чистую поверхность стула и так же приветливо предложила:
- Проходите, садитесь. Вот сюда садитесь, Анатолий Тимофеевич, - потро­гав стул рукой, добавила она, заметив некоторую взволнованность и расте­рянность на лице учителя.
- Не буду садиться, спасибо. Я совсем ненадолго, - стараясь сохранять спокойствие, вежливо отказался Анатолий Тимофеевич. Выдержал двух - трёх секундную паузу, и как можно спокойно спросил:
-Пелагея Фёдоровна, ваша младшенькая дома?
- Нет их окаянных никого: ни младшей, ни старшей, ни средней... беда с девками, Анатолий Тимофеевич! С мальчишками беда, а с девками так и вов­се. И где только они в такую погоду бродят?.. И самого нет. Одна я дома, Анатолий Тимофеевич, - незлобиво пеняла Пелагея Фёдоровна. - А что, или что-нибудь надо, или что случилось? - забеспокоилась Сашенькина мать.
- Нет, ничего не случилось. Мне Александра нужна была на минутку... – ответил Анатолий Тимофеевич и подавил кашлем в кулак своё волнение.
-Заявится, поди, скоро, так я ее к вам и пришлю.
-До свидания, - вежливо произнёс Анатолий Тимофеевич, поклонился и вышел.
- Как все равно, он от меня что-то скрывает... Чуёт моё материнское сердце, что недоброе случится. Ох, чует! С утра оно у меня сегодня неспокойно... - тре­вожным полушёпотом, заговорила сама с собой Пелагея Фёдоровна.
Анатолий Тимофеевич спустился с крыльца, постоял в раздумье несколько секунд и решительно зашагал к дороге, проложенной по диагонали по искорё­женному бывшему Моисеевекому саду, благо ветер дул ему в спину и как на крыльях нёс его под уклон, к концу деревни.
У колхозного конного двора он остановился, сам толком не зная, для чего.
- А… да… будет нужна же лошадь в случае чего... погода не очень морозная. Часа два - три выдержат, не замёрзнут. Только бы не сбились с дороги.
Собьются - пропадут! Ночью в поле, во вьюгу - не найти! На МТФ тоже есть лошадь... Дед Константин... - лихорадочно соображал Анатолий Тимофеевич. А самого его несло туда, в поле, где вот- вот должна стрястись или уже стряслась беда.
Пурга свирепствовала вовсю. То с присвистом, то с воем дул ветер! То выл, то свистел! Анатолий Тимофеевич еле держался на ногах. В доме животноводов светился огонёк.
-Нет, всё-таки нужна подвода! Без неё сейчас в поле делать нечего... вот и дед Костя на месте...
Анатолий Тимофеевич, подгоняемый ветром и тревогой, почти вбежал в дом животноводов, стал шарить по стене рукой, отыскивая дверную ручку. Дед Костя, услышав скрипучий звук и хлопок наружной двери, сам открыл избяную дверь.
-А, Анатолий Тимофеевич! - радостно и несколько удивленно приветствовал дед Костя учителя. - Проходи вот сюда, к, голландке. Садись. Грейся.
- Дед Константин, лошадь твоя на месте? - как бы не слыша приветствия, тревожно спросил Анатолий Тимофеевич.
-На месте, во дворе.
-А сани?
- Там же. А что случилось, паря? Я вижу ты очень тревожный, хотя не же- лаешь это показать.
- Беда случилась, дед Константин... Два моих ученика, еще до обеда уш­ли в райцентр и до сих пор всё ещё не вернулись… А пурга вон какая! Надо бы нам с Вами на лошадке им навстречу выехать. А то кабы что...
-Да…а... вон какое дело! Надо, как не надо! Тогда я пошёл запрягать...-
быстро засуетился дед Костя.
-И я с тобой пойду! Может быть чем помогу... А дед, Константин?
-Идём, идём... как не поможешь!
Дед Костя, семидесятилетний, ещё крепкий вдовец был сторожем и одновременно водовозом на МТФ. Лошадь, сбруя и дровни с бочкой находились в торцевой части коровника. Коровник - в метрах ста от дома жимвотноводов.
- Дед Константин, а метель вроде бы, тише становится… - высказался Ана- тоий Тимофеевич, когда они закончили очистку от снежного заноса торце­вой части коровника.
-Ну и слава богу! Это нам на пользу, а лошадь мы всё равно запряжём- приободрившимся голосом ответил дед Костя. Он снял с ворот огромный деревянный засов, оба вошли во двор и стали запрягать лошадь.
К этому времени Витя с Сашенькой поравнялись с домом животноводов. Сашенька почти висела на Витиной сумке, ухватившись обеими руками за её лямку.
Витя тоже выбивался из сил. Он мельком глянул на тускло светящийся в до­ме огонёк, даже на пару секунд остановился, но тут же отогнал возникшее было в мыслях желание зайти в этот дом. - Нет, Сашеньку надо довести до дома... о ней сильно беспокоятся... -
Снег шёл теперь временами. Между тучами в образовавшихся синих прога­линах временами выглядывал половинчатый диск луны. Он как будто с ехид­ной улыбкой собирался сказать: - Ждите теперь, берегитесь, крепкого моро­за! - Становилось светлее.
Витя, чувствуя конец мучительного пути, пошёл чуточку быстрее. Сашенька тоже как- то немного приободрилась. Зашли в конец де­ревни. Под вековыми ивами дорога была ровнее: нет этих изнуряющих cyгробов, тянувшихся в поле поперёк дороги. Поравнялись со школой. Сашенька придержала шаг.
- Витя, - простуженным голосом произнесла она, - теперь я сама дойду. Тут совсем рядом ты же сам сильно устал. Сколько можно меня тащить... _
- Потерпи ещё немного... совсем немного... Я должен довести тебя до дома. Самым тяжёлым и трудным оказалось подняться на высокое крыльцо Вечкановых. Хватаясь одной рукой за перила, на полусогнутых ногах одолевая сту­пеньку за ступенькой, Витя втащил Сашеньку на площадку крыльца.
Вот они встали рядом, повернулись друг к другу лицом, устало и почему-то смущённо улыбнулись.
Сашенька, не говоря никаких прощальных слов Вите перешагнула через сени, нащупала дверную ручку, зашла в избу с усилием открыв дверь.
- Вот она и дома !- глубоко, облегченно и даже с улыбкой вздохнул Витя, закрыл дверь, ведущую на крыльцо, повернулся кругом и спустился с крыльца.
Сашенькина мать сидела на стуле в простенке между окнами, готовая расплакаться. Огонёк в лампе еле мерцал и в семье предколхоза экономили керосин, ходики показывали половину восьмого, а ни дочери, ни муж домой не возвращались, хотя ужин был готов давно.
Мать глянула на перешагнувшую через порог дочь, охнула , покачнулась на стуле.
Сашенька прислонилась к дверному косяку. Она была вся в снегу, как снежная баба; стала развязывать платок. Ноги у нее неё подгибались.
- Уж не пьяная ли она... - с тревогой подумала Пелагея Фёдоровна про свою дочь, осенённая мыслью о пироге и о «дне рождения» Вити.
-Где это ты, окаянная, была?! - впервые в жизни громко и сердито закричала она на свою младщую дочь. И разрыдалась.
- Не кричи и не плачь: я же дома! А где я была, там меня уже нет! - тоже громко ответила Сашенька к удивлению матери. - Вот если бы не Витя, если бы не он... я бы до сих пор была уже мёртвая! А вы...вы все... Лошадь не могли нам навстречу послать! Вы... А он - герой?. Он - папанинец! Даже лучше! - прорвало Сашеньку.
- Какую лошадь? Куда послать? А теперь где твой «богатырь»? - спрашивала Сашеньку мать. Она была донельзя удивлена и возбуджена тоном своей дочери.
Дверь в избу оставалась открытой.
- Витя! - позвала Сашенька громко, повернув лицо в сторону сеней, - Зайди
Почему не заходишь? Мёртвая тишина была ей ответом. Ни шагов, ни голоса из сеней. Витя! Витя! - тонко, на самой высокой ноте закричала Сашенька, как буд­то её бросили в ледяную воду.
Она выбежала в сени, затем на крыльцо. Вити не было видно нигде. - - -Мама! - ещё сильнее закричала Сашенька, забежав снова в избу. - Вити нет нигде! Витя пропал! Мама!
- Никуда он, твой Витя, не денется, не пропадёт... найдётся. Он, наверно, до­мой пошёл. Хотя, конечно, мог к нам зайти, отдохнуть.
- Мама! Он с самого райцентра нес меня на себе! У него сил не осталось! Он не дойдёт до дома! Он где- нибудь замёрзнет !-кричала Сашенька, дер­жась за голову. Перевела дух и снова:
- Мама! Что же ты стоишь и ничего не делаешь?! - опять вспыхнула она. –Иди, идите, ищите его! Сейчас и я пойду! Где мой платок? - стала она осматриваться вокруг себя как безумная, держа платок в руке. Пелагея Фёдоровна стала быстро одеваться.
- Я пойду, людей скричу... найдём мы его, а ты уж дома оставайся и никуда не уходи. А то из одной беды, да в другую... - сквозь слёзы успокаивала она свою дочь.
- Найдите Витю... - почти шёпотом ещё раз как заклинание произнесла Сашенька и, как в чём была - в пальто и в валенках - повалилась на кровать.
Витя же спустился с крыльца Вечкановых и напрямик, не разбирая дороги, пошёл к мосту, в сторону дома. Ему оставалось пройти шагов триста. По глубокому снегу идти было очень тяжело. Вдруг взгляд его упёрся в сарай - сеновал, стоящий у дороги. Он подошёл к сараю, прислонился к его толстому и гладкому столбу, сказал себе:
- Отдохну немнго. Теперь спешить некуда: Сашенька дома. И глубоко удовлётворённо, с чувством исполненного долга, вздохнул. После этих про себя произнесённых слов, ноги перестали его держать. Он скользнул вдоль стол­ба вниз на снег и сел на него.
Пелагея Фёдоровна вышла из дому, спустилась с крыльца, остановилась под­умать куда ей идти дальше: к Кильдязевым или в конюховскую, где всегда много мужиков играют в карты, и тут увидела ясно отпечатавшиеся на снегу следы детских ног.
Не наступая на следы, она скорыми шагами пошла вдоль них, пригибаясь и приговаривая:
- Ах, вон, ты куда, шалопай, пошёл! Вон ты «богатырь» куда потопал!А. Своя - то дома, в постели лежит. С ней ничего не станется. Поглядим, доку­да ты, баламут, дошёл... дотопал ли ты до дому?..
Дед Костя и Анатолий Тимофеевич запрягли лошадь, ловко выпихнули из дровен пустую бочку из под воды, подъехали к дому животноводов. Дед Костя забежал в дом, вынес оттуда свой суконный чапан, бросил на дровни. Оба запрыгнули на дровни, стали на колени.
- Дед Константин, - предложил Анатолий Тимофеевич, - давайте я поеду на лошади навстречу им, а ты иди поднимать народ - искать учеников. Дальше медлить нельзя, дед Константин: мороз крепчает...
- Так - то, оно так, паря, только ведь ты, моложе, бойчее. Ты быстрее народ потревожишь, чем я, старик.
- Согласен. Только ты, дед Константин, сам не заблудишься, не замёрзнешь? Ведь морозно уже ... в поле...
- Это с такой умной лошадью, как Проско, да на соломе, да ещё в чапане?
Да ни за что не пропаду! А ты, паря, сперва беги в конюховку, ещё две- три подводы запрягайте, а потом найди палку и посильнее стучи в окна и кричи: «Караул! Спасайте - выручайте! Беда нагрянула! Люди погибают в поле?Кричи и стучи под окнами до тех пор, пока мужик из дому не выскочит. По­том к другому дому... И всех на подводы, и в поле! За мной!
- Ладно! - только и сказал Анатолий Тимофеевич, выскочил из дровен и побежал к дороге. Однако, через несколько шагов он остановился, посмотрел под ноги и закричал так, будто его ужалила змея, и он этому ст­рашно рад.
-Дед Константин, следы!
-Какие следы? ! - тоже громко закричал дед.
Следы от детских ног! Это их следы! Дед Константин туго натянул вожжи, крикнул: - Тпру, стой!- и как молодой спрыгнул с дровен на снег Подбежал к Анатолию Тимофеевичу и тоже стал разглядывать то, куда показывал его напарник.
- Да, это - они! Их следы, стало быть! - радостно и громко подтвердил дед. И оба не сговариваясь, побежали вдоль дороги в поле: убедиться откуда ведут эти следы.
- Едем к Вечкановым! До них ближе! Побыстрей, пожалуйста, дед Константин, радостно - взволнованно кричал Анатолий Тимофеевич, после того,как они, запыхашись, снова прыгнули в дровни.
Вбежав в избу Вечкановых в вывалянных в снегу и в соломе валенках, Ана­толий Тимофеевич увидел лежащую на кровати одетую в пальто Сашеньку.
Сашенька тихо стонала и что-то лепетала пересохшими губами.
- Леса! Леса! Александра! - затряс её за плечо Анатолий Тимофеевич. Ты жи­вая, Лёса? - встревоженно спрашивал он её.
- Жии-ввая! То-олько мне оочень холодно! Ммне бы на печку!- сквозь стон ответилаСашенька.
Анатолий Тимофеевич мигом посадил её на кровать, быстро стащил с неё ещё не успевшие оттаять от снега валенки, пощупал Сашенькины ноги, за­бросил её пальто на печку и , несмотря на свой небольшой рост, почти за­кинул туда же Сашеньку. Она там застонала сильнее. Не открывая глаз, до­вольно громко и внятно спросила:
- Анатолий Тимофеевич, а Витю нашли?
У Анатолия Тимофеевича кольнуло и захлодело под ложечкой.
-А где его надо искать, Леса?
-А не знаю... Он меня на себе притащил из райцентра. Потом, наверное, к своим домой ушёл, к нам не зашёл... Анатолий Тимофеевич! У него
все силы кончились! Он до дома не дойдёт! Он замёрзнет где-нибудь и умрёт.., - как заводная повторяла Сашенька ранее сказанное матери, затем застонала и заплакала. 1
Анатолий Тимофеевич выскочил из избы и побежал к подводе.
- Ну, что? - спросил дед, крайне обеспокоенно.
- Вечканова дома, а Кильдязева искать надо... Он от Вечкановых пошёл домой, к ним даже не заходил. Вечканова сказала, что он обессилел настолько, что caм до дома дойти не сможет...
- Ну... на полбеды стало меньше... одна нашлась, слава тебе, Христос... Теперьче нам куда? - спросил дед Костя, держа вожжи в приподнятых ру­ках.
- Поедем через сад напрямки к Кильдязевым.
Дед Костя начал разворачивать упряжку по следу.
-Вот опять следы! - крикнули почти оба одновременно.
-К мосту ведут!
-А следов почему - то двое… - заметил дед.
- Это по его следу Пелагея Ивановна пошла. Гони быстрей, дед Кон­стантин!
Дед занукал на лошадь, стал её хлопать по крупу вожжой, раза два подряд произнёс: - Ну, мать твою!-
Пpоско ходко шла по глубокому снегу, толком не понимала, куда её гонят и поэтому, не переходила вскачь. Под своими ногами она не прощупывала, не чувствовала никакой дороги. Видимо, человеки сами толком не пони­мают, чего им надо, поэтому Проско это хорошо знала, в таких случая торопиться не надо, ибо человеки могут совсем неожиданно повернуть те­бя куда-нибудь вбок, или даже назад...
Пелагея Фёдоровна по Витиным следам дошла до сарая и тут же, в трёх шагах от себя увидела сидящего на снегу у столба Витю. Голова его склонёна набок, школьная сумка зажата между ног, руки спрятаны в рукава пальто. Пелагея Фёдоровна шагнула к Вите и дико закричала. - - - Караул! Люди, помогите! Люди, спасите! Человек, замёрз! Человек умер! Караул!
В это время и подъехали к сараю дед Константин с Анатолием Тимофееви­чем. Анатолий Тимофеевич быстро подскочил к Вите, схватил его обеими руками за голову, - припал ухом к его рту.
- Живой он ещё, дышит! - негромко крикнул он и стал трясти Витю за плечо.
Дед Костя схватил Пелагею Фёдоровну за платок и за руку, помог ей вс­тать с колен. Она осоловевшими глазами глянула на Витю и опять закри­чала:
- Караул! Человек умер! - Да не умер он! Живой! Иди, садись в сани! - пытался увести её на доро­гу к подводе дед Константин.
- Да погоди ты! - сердито закричала Пелагея Фёдоровна, оттолкнула от себя деда и подошла снова поближе к Вите.
- Витя, Витя, вставай! - продолжал трясти его за плечо Анатолий Тимофее­вич. Потом он стал тереть его за ухом и дуть Вите в рот.
Вите снилось, что Сашенька трясёт его за плечо и говорит ему в рот, но мужским голосом. Но он никак не может встать и не может ничего ответить Сашеньке: он захлёбывается, а за ухом делается очень больно. Витя сам ни­как не может двинуться с места, хотя он сильно хочет это сделать...
- Нy-ка вы, мужики! Ужо –ка! - громко раздался женский голос и Витю силь­ным рывком оторвали от снежного сидения и поставили на «попа». Витя чуточ­ку опёрся на ноги. Они немного держали его. Шея тоже стала твёрже. Го­лова стала прямо. Он открыл глаза. Обвёл всех мутным взглядом. Он нико­го из людей не узнйл, но ясно понял, что Сашеньки среди этих людей нет. В горле у него сидел какой-то комок и мешал говорить.
А где Сашенька?
Какая Сашенька? - спросила женщина, стоящая перед ним и держащая егообеими руками.
Глаза у Вити прояснились. Он внимательно вгляделся в женщину, узнал в ней Сашенькину мать и уже более твёрдым голосом спросил:
- Ваша дочь, Сашенька, ну Леса... Где она? Почему её тут не видать?
- Дома сейчас Леса, дома она, сынок! - ответила та сквозь наворачиваю­щиеся слёзы.
Витя глубоко вздохнул и голова его снова склонилась на бок.
Все трое потащили его на подводу.
- Ты где до сих пор шляешься? - громко крикнул на входившего в избу сына Алексей Алексеевич, сидевший на лавке, но увидев, что сын заходит не один, замолк и уставился взглядом на происходящее.
- Мне бы на печку... - тихо и жалобно произнёс вошедший Витя и схватился за шест - держак.
Пока родители Вити молча удивлялись и наблюдали происходящее, Пелагея Фёдоровна сняла с Вити пальто, помогла ему забраться на печь.
Витя лег наискосок, по диагонали. Лечь в более удобном положении у него не хватило сил. Тихо и с дрожью в голосе застонал...
Русская печка! Исцелительница многих и многих тысяч простуженных людей! Тебя ещё предстоит воспеть поэтам - лирикам и писателям-прозаикам.
В голодные и холодные годы «счастливой» сталинской эпохи, ты людям за­меняла и врача, и кормилицу - мать, и кормильца отца!
- Мама, кушать хочу! - бывало скажет дитяти, особенно в годы жесточайшей войны с фашистами. А у матери совсем нечего дать дитяти.
-Иди, сынок, полежи пока на печке... - скажет мать, утирая слезоньки.
- Мама, живот у меня почему-то болит... терпения нет... - почти в сле­зах простонет ребёнок.
- Иди, моё сокровище, полежи на печке... пройдёт...
Отлежались, отогрелись на печке и Витя с Сашенькой.
Сашенька отогревалась всего два дня, а на третий день слезла оттуда, как свежее яблочко.
А Витя проболел целых три недели...
«Пазик» натужно взревел на последнем, самом крутом подъёме перед райпосёлком. Взяв подъём, он будто сбросил с себя что-то очень тяжё­лое и налегке покатил по отлогому косогору.
Полусонные пассажиры снова оживились в предчувствии конца утомитель­ного пути.
Кильдязев оторвался от своих дум - воспоминаний.
Открылся вид на Залесск. Постройки раскинулись до самого угла леса.
Городок районной больницы, стоящий когда - то отдельно, больше, чем на километр от райпосёлка, теперь слился с ним.
Кильдязев глядел в окно и вспоминал, как по этим местам, где теперь проложена асфальтированная дорога, обсаженная по краям довольно высоко вымахавшими берёзками, они со своей школьной подругой, затем ставшей его женой, а теперь уже и покойной, взявшись за руки бежали по высокой, но редкой ржи из пионерлагеря в Новое Чамзино, вернее он ее провожал домой.
- Как давно, а кажется, будто вчера всё это было,.. -глубоко, со стоном, вздохнув, вспомнил Кильдязев, и почувствовал сильную сухость во рту. - - Да... дела… Население района по сравнению с довоенным уровнем умень­шилось вчетверо, а райцентр разросся в десяток раз... А сёла совсем опустели. Взять хотя бы наше Новое Чамзино... Не более полутора десятка семей проживать осталось в ней. Да какие это семьи? Старик со старухой... вот и вся семья. А дети и внуки к ним лишь летом в гости наезжают.... До войны пятьдесят два колхоза в районе было, а теперь - всего полтора десятка...- вздыхая сам с собой рассуждал старик Кильдязев.
Сошёл возле Сельхозтехники, на предпоследней остановке, и напрямик мед­ленно пошагал по тем местам, где более полувека назад бежали с Сашенькой, взявшись за руки, спеша обогнать надвигавшуюся грозу. - - - - - Тогда мы эти поля да овражки пробегали менее, чем за полчаса, а теперь придётся топать часа два с лишним... Всю жизнь, с самого детства я тороп­люсь, спешу куда-то, вечно мне на хватает времени. Вот и сейчас тоже... - ворчал Кильдязев. - До старости дожил, а... Эх старость, старость! Эх, па­мять, память. Куда бы мне от вас деться - спрятаться... - вздыхал, готовый расплакаться старик, растравляя себя всё больше и больше, чем ближе под­ходил к родительскому гнезду.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Дни заметно удлинялись. Всё чаще наступали ясные, светлые, погожие. Иногда падал снег: спокойно, тихо, без метели и пурги, крупными хлопь­ями.
Пo утрам, когда Витя шел в школу, снег приятно хрустел под ногами, а днем, когда возвращался домой, был мягким, чуть липким и влажноватым.
Воробьи, облепив стайкой кругляшки конского помёта, храбро, весело и на­хально щебетали, иногда дрались. Они вылетали почти из под ног Вити, то ли докладывали ему о себе, то ли спрашивали его: - Чив… чив.., Жив... жив!? - слышалось Вите.
- Да, жив остался... - мысленно отвечал Витя воробьям, - но проболел ох, как сильно! Изголодались и вы за зиму… - жалостливо обращался к ним Ви­тя, - ну ничего... совсем уже скоро придёт весна, а там - и лето! А там вам корму! Надолго хватит! В поля, леса улетите! Там вам всего будет вдоволь!
Витя временами так резко задирал голову вверх - посмотреть, не сидят ли на вётлах грачи, - что большая дедова шапка не удерживалась на голове, падала. Он был полон ранее неведомых ему чувств: счастливых и светлых; востор­женно глядел на небо. Оно с каждым днём синело всё больше и поднима­лось всё выше. Воздух наполнялся разными запахами, они чуть-чуть, осторо­жно щекотали ноздри. Возвращаясь домой от Сашеньки (они часто вместе вы­полняли домашнее задание), Витя иногда, обуреваемый каким-то восторгом, останавливался на мосту, оглядывался кругом - не видит ли кто-нибудь его, и с каким - то радостно - озорным чувством с разбегу прыгал с трёхметровой высоты с моста в мягкий, чистый, нетронутый бело-голубоватый снег.
-Бух! - шлёпался в снег и увязал в нём по пояс, быстро оглядывался озор- ным взглядом вокруг, снова забирался на мост и снова с разбегу «сол­датиком» вниз. И так пять - шесть раз.
Влажноватый снег налипал к полусуконному его пальто. Отряхнуться ему одному без помощи товарища было невозможно, да и не хотелось.
- Опять вывалялся в снегу... И где ты его только находишь... Ведь и погода солнечная, сколько дней уже нет метели... - ворчала мать на него по приходу его домой. - Ты думаешь, наверно, что дед тебе каждый год новое пальто будет высылать... Да не дай бог опять простудишься...
- Всё, мама, можно найти: и снегу, и пальто, и всё, всё, если сильно захотеть - весело отвечал Витя, обнимая мать и холодными щеками прикасаясь к материнскому доброму и нежному лицу.
- Снегу, конечно, можно найти, да и болезнь тоже можно схватить, а пальто – едва ли... - сомневалась мать.
А Витя, сбросив сумку, со снятым пальто, в руках выходил на крыльцо и тщательно вытряхивал с него налипший снег.

Как–то после звонка с последнего урока Анатолий Тимофеевич очень деловито и серьезно, даже чуть наморщив лоб, произнес:
- Вы, ребята, - обратился он ко второму классу, - идите домой, а вы, по­вернулся он к четвероклассникам, - немножко задержитесь… Второклассники в мгновение ока вылетели из класса.
Анатолий Тимофеевич молча прошёлся по крохотному свободному пространству, ограниченному учительским столом, классной доской, голландской печкой и ученическими партами. В классе воцарилась напряжённая выжидательная тишина. Сашенька и Витя каким-то им самим непонятным чувством догадывались, что речь сейчас пойдёт об их походе в библиотеку. Сашенька напряглась, как пружина. Ее руки, снятые с парты и поло­женные на колени, дрожали.
Витя посмотрел на её мраморный профиль, встревожился и положил свою ладонь на дрожащую руку Сашеньки, в это время и заговорил Анатолий Тимофеевич:
- Нашим ученикам, читателям районной библиотеки, теперь не надо хо­дить пешком в библиотеку за книгами. По средам и пятницам в поло­вине первого к школе будет подъезжать подвода. На ней и можно будет съездить в библиотеку и обменять книгу.
- Сейчас все ученики повернут свои головы в нашу сторону... - роб­ко подумала Сашенька после этих слов учителя.
Но ни одна голова не повернулась в их сторону. Ни одной усмешки, ни одной ухмылки. Сашенька задышала глубже и ровнее.
- Это, во-первых... – резюмировал Анатолий Тимофеевич. Тут он для чего – то сделал паузу и пристально оглядел учащихся.
- Что же он ещё скажет? - встревожилась снова Сашенька, и опять её сердечко забилось чаще.
- А, во-вторых, вы знаете, что уже наступило второе учебное полу­годие. А в конце учебного года вам предстоит сдача экзаменов...
Тут Анатолии Тимофеевич перечислил учебные предметы, по которым учащиеся будут сдавать экзамены. - Пора начинать повторять пройденный по этим предметам материал, - продолжил он. -А для того, чтоб повторение шло хорошо, регулярно, нужно каждому составить план повторения... как бы расписание: в какие дни, по каким учебным предметам какой ма­териал повторять... Очень хорошо бу­дет, если повторять вместе вдвоём. Успех будет замечательный... Кому будет очень трудно составить план повторения, обратитесь ко мне, я помогу.
- Да, экзамены... - как-то протяжно и неопределённо произнесла Сашенька, торопко шагая рядом с широко и поэтому будто неторопливо ступавшим Витей. - А мы уже повторяем. Да, Витенька? Мы уже давно начали. У нас «успех будет замечательный». Анатолий Тимофеевич всегда гово­рит очень верно и советует то, что очень нужно и полезно... - щебетала почти без умолку Сашенька. Витя заметил про себя, что Сашенька, что ни день, то чаще стала по­хваливать Анатолия Тимофеевича.
- И правда... - задумчиво и медленно заговорил Витя, - соглашаясь с Сашенькой, - с нами, для нас он всё умеет делать правильно и хорошо... Я думаю, во всей нашей деревне нет ни одного человека, который бы на него был хоть чуточку обижен... А вот для себя он ничего не может сделать. Не заботится он о себе нисколько. Или, может быть, не хочет.
- Как это? Ты о чём, Витя?
- Как о чём?.. Ты посмотри, где он живёт! Это разве дом для учителя? Это же домик для кур или скворцов! Не напрасно, видать, его хозяин, этот самый Заикин из него ещё с началом колхозов убежал; куда глаза глядят. А теперь вот, мучайся там, Анатолий Тимофеевич, всю жизнь!
- Какой Заикин?
- А тот самый, который там жил. Он - то почти и не жил в этом своём доме, как отец рассказывал. Он все время на кулаков работал, скот их кормил. И спал там в конюшнях этих вместе со скотом. А ко­гда кулаков стали из домов выгонять, да скот их забирать, этот Заикин испугался, что его вместе со скотом кулацким заберут...
Встал ночью и пешком на железнодорожную станцию удрал. А оттуда на поезде - неизвестно куда. И до сих пор о нём никто ничего не знает.
- А жена? Дети? Они - где? - поражённая рассказами Вити, почти захлебнув­шись, спросила Сашенька.
-У него не было ни жены, ни детей... А ведь, Анатолию Тимофеевичу можно помочь... - почти шёпотом произнес Витя после небольшой паузы.
- А как помочь? Чем?
- Очень даже можно... - Витя остановился и взял Сашеньку за руку… -Слушай, Сашенька, Кулешовы когда уехали? Сколько времени уже прош­ло с тех пор? Наверно, месяца три или больше... - Ну и что, ну и уехали... - чувствуя чуть ли не подвох, растерянно спросила Сашенька.
- Как, что? Дом их до сих пор пустует.
- Да, пустует, - продолжала недоумевать Сашенька.
- Ты только не волнуйся. Я вот, что хочу сказать... Анатолию Тимо­феевичу бы этот дом отдать – вот, что...
- Ой, Витенька! А ведь, правда, очень хорошо бы было! - восхитилась Сашенька. - А почему об этом ты говоришь мне?
- А кому же ещё? Во - первых, потому, что ты ну... самый дорогой мне человек... Раньше я больше всех и сильнее всех любил маму и Лёню – братика, а теперь... не знаю. Может быть... У меня теперь в голове путае­тся... - странным, каким - то не своим голосом закончил свой медленный монолог Витя.
Однако, Сашенька, судя по ее скромно- лукавому взгляду, поняла Витю и несколько растерянно спросила:
- Ну а что во-вторых, Витя?
-А во-вторых, Сашенька - немного смутившись, продолжил Витя,- Поговори со своим отцом, может быть, он отдаст этот пустой дом Анатолию Тимофеевичу.
Сашенька от неожиданности сначала опешила, а потом, похлопав ресничками, глубоко вздохнула и тихонько произнесла:
- Ты, Витенька это придумал очень здорово. Как хорошо будет, если Анатолий Тимофеевич станет жить в этомдоме.
- Конечно же! - поддержал Сашеньку Витя таким тоном, как будто всё уже было решено. - Свободно ему там будет, и в окно никто не будет заглядывать: высоко, не достанут до окон.
- Только я одна боюсь с папой об этом говорить: вдруг у меня ничегоне получится, вот, если бы с мамой или...
- Нет, Сашенька, лучше поговори одна. А с матерью... ведь, тогда тебе сначала еще мать надо уговорить. А вдруг она не согласится... Тогда, наверно, и твоё желание совсем пропадёт. Лучше - делай одна. Я, знаю, Сашенька, ты сумеешь...
Сашенькин взгляд сначала был вроде бы нерешительным и даже нем­ного встревоженным, но она вздохнула и решительно произнесла:
- Ладно, Витенька. Для вас с Анатолием Тимофеевичем чего только я не сделаю...
Вечером следующего дня Сашенька лисой подлизывалась к матери: - Мама, давай хоть один раз папу ужином я накормлю... а то все время ты, да ты...
- Вот будет у тебя свой муж и будешь его кормить и ужином, и обедом, и завтраком... - возразила уставшая за день от домашних хло­пот Пелагея Фёдоровна.
- Ну, мама... - жалобно произнесла Сашенька и сделала вид, что оби­делась.
- И зачем только я её обидела, и что это со мной такое, - пожалела про себя дочь Пелагея Фёдоровна и вслух спросила извиняющимся то­ном:
- Ну, ладно, а я что буду в это время делать?
У Сашеньки сразу посветлело лицо.
А ты, мамочка, иногда будешь пораньше ложиться спать. Ты же раньше всех встаёшь и, наверно, очень сильно за весь день устаёшь. - обнимая мать, ласкалась к ней Сашенька.
- Я как-то не привыкла раньше отца ложиться.
- А ты, мамочка, привыкай. Теперь мы подросли, как ты говоришь...
Да и не каждый день ты раньше папы будешь ложиться, а когда очень сильно устанешь.
- Согласна я...
- Давай, мамочка, сегодня же и начнём. Ты всё приготовь, а я ему всё на стол подам, накормлю его.
- Да всё готово... прямо хоть сейчас и подавай, - и Пелагея Фёдоровна зевнув, добавила.
- Тогда, в самом деле пойду и лягу, что-то меня всю ломает, к погоде, должно быть…
Михаил Семёнович, как обычно, домой пришёл поздно, зашел, разделся и пошёл на кухню мыть руки. За кухонным столом против обыкновениясидела не жена, а младшая дочь.
- А где мать? - немного встревоженно спросил Михаил Семёнович.
- Она сегодня решила лечь пораньше. Устала она сильно и ломает всю её, наверно, к погоде.
- Да, который год подряд каждый день с утра до ночи на ногах колготится.
- Сегодня, папочка, я тебя буду кормить, - значительно заявила Сашенька. Пока отец мыл руки, Сашенька подала на стол небогатый отцовский ужин, села за дальний угол стола и сделала вид, что углубилась в чте­ние учебника...
Отец, завершая ужин, допивал молоко. Сашенька оторвалась от учебника, осторожно спросила:
- Папа, с тобой поговорить можно?
Михаил Семёнович поставил на стол пустую кружку и с тревогой глянул в ту сторону, где в постели лежала жена.
- Нет, не про маму, а про другое, - поняв причину встревоженности отца, поспешила успокоить его Сашенька.
- Ну, говори... Можно. А о чём?
- Пaпa, Кулешовы, ведь давно уже уехали...
- Да, давно. И что же?
- А их дом пустует, ведь?
- Пустует. А к чему бы тебе это?
Сашенька встала со своего места, подошла к отцу, продолжавшему сидеть за столом и с повышенным вниманием глядевшему на младшую дочь, обняла обеими руками крепкое отцовское плечо, глянула отцу пря­мо в глаза. Очень серьёзно спросила:
- Папочка, а можно сделать так, чтоб в этом доме стал жить Анатолий Тимофеевич?
Михаил Семёнович ожидал чего угодно, только не этого. Он пришёл в замешательство. Успокоившись, тихо спросил:
- Ты одна это придумала, или с кем-нибудь?
Сашенька тихо вздохнула, немного смутилась и призналась:
- Нe одна, папа. Вдвоём с Витей.
Отец хлопнул себя по коленке, произнёс, притворно рассердившись.
- Я так и знал...
- А что, папочка, нельзя этого сделать? – голос Сашеньки был умоляю­щим.
Непродолжительное молчание отца Сашеньке показалось вечностью.
- Откажет, не разрешит... что тогда я Вите скажу, - начала чаще дышать Сашенька. Это заметил Михаил Семёнович.
- Пожалуй, это сделать можно... - наконец, произнёс он пока ещё нет­вёрдо, - но мы хотели правление колхоза туда, в этот дом перевести. Да решили отложить до лета: там, в этом бывшем доме Кулешовых, кой – какой ремонт сделать надо. А почему Анатолий Тимофеевич сам?..
- Да сам он никогда, ничего... Ты, папа, наверно, думаешь, что он нас попросил к тебе обратиться? Сам он сто лет для себя ничего не поп­росит. Это мы с Витей всё придумали.
- Да, задали вы мне задачу... - покрутив головой, произнес Михаил Семёнович и еле заметно улыбнулся краешком губ. Сашенька поняла, что лёд начинает трогаться, и решила еще чуточку осторожненько нажать на отца.
- Папочка, в своём правлении вы, ведь, только работаете, а отдыхать после работы вы домой приходите. А Анатолию Тимофеевичу как отдыхать в такой тесноте? А работа у него ой, ой, ой! Мы же всё понима­ем и видим. И в своём этом скворечнике, как Витя называет эту избуш­ку, он ведь, каждый раз до полуночи сидит...
- Да, доченька, ты права, - в задумчивости ответил Михаил Семёнович, - да и не весь век же ему без семьи мыкаться...
- Ну, что, папочка, как всё ты говоришь, - решено? - веселее и чуть гро­мче спросила Сашенька.
- Решено, да не совсем... Через пару дней окончательно решится и, я думаю, в пользу Анатолия Тимофеевича, - очень серьёзно, как взрослому ответил Михаил Семёнович. А потом чуточку улыбнулся и сказал уже совсем другим тоном:
- А Вите твоему не помешало бы по заднице надавать, чтоб не лез не в своё дело.
Сашенька изобразила на лице притворный испуг и ужас, но радость ее выдал её же серебренный голос-колокольчик..
- Не надо ему надавать, папочка! Тогда на чём же он в школе за партой сидеть будет!
И отец с дочерью сдержанно засмеялись.
- Ну ладно, спать пора. Надо же до чего додуматься... - довольным, однако баском прогудел тихонько Михаил Семёнович, покачал головой и поднялся с табуретки.
- Папочка, а я знала, вот знала, что ты с нами будешь согласен, - прижавшись к отцу голубкой, проворковала Сашенька.
Михаил Семёнович погладил дочь по голове, ласково и нежно отвёл ее руки от себя, прогудел:
- И в кого ты только такая... хитренькая? В бабушку, должно, хотя и мать... - вышел из кухни и направился спать. Сашенька, как могла, убрала со стола, встав на табуретку, загасила висячую лампу и в темноте стала осторожно пробираться в свою постель.
- О чём вы там так долго? - спросила мать, когда отец лёг к ней.
- Да вот... младшая придумала... - отвечал Михаил Семёнович, когда Са­шенька проходила мимо их кровати.
Сашенька улыбнулась в темноте, радуясь своему успеху, и мышкой шмы­гнула в свою постель.
Через неделю Анатолий Тимофеевич переехал на новую квартиру. В дом Кулешовых.
Лошадь к его старой квартире - скворечнице подогнал Алексей Алексеевич. Помочь погрузить вещи учителя на подводу пришли все его соседи. Хотя и самому Анатолию Тимофеевичу там грузить было почти нечего: всё им нажитое за три года состояло почти из одних книг.
Отец Никиты – «комиссар» Степан - домой возвращался пьяным всё ча­ще и чаще. Нередко он и домой приносил с собой бутылочку, а то и две, продолжал и дома пить и куражиться до поздней ночи.
Его жена, очень терпеливая и умная женщина, стоически переносила все куражи и издевательства мужа. Однако, иногда и её терпение кон­чалось, и она обращалась за помощью к Алексею Алексеевичу.
- Дядя Алексей, я опять пришла в ноги тебе кланяться: приди, пожалуйста, к нам, успокой, утихомирь моего. Опять он налопался, да еще всё дома лопает. Никого в резон не принимает, даже родной брат его не может успокоить. Только тебя он и слушается.
- Ладно, сейчас приду, вот только… - обычно соглашался Алексей Алексеевич, всегда занятый домашней работой.
- Да не ходи ты к этому дураку! Он от жиру бесится, от безделья му­чается, а я тут переживаю, пока ты оттуда не вернёшься: ещё не дай бог; застрелит он тебя из своего нагана. Ведь, такой он дурак. Детей своих сиротами оставишь.
- Не застрелит: я ему не дамся, да и патронов, чай - поди, у него нет.
Неужто там, в районе все такие бестолковые, что этому дуралею ещё и патроны дадут... Жене и детям, слышь же, покою не даёт, а самого его я бы давно придушил... - С этими словами Алексей Алексеевич собирался и уходил.
«Комиссар»Алексея Алексеевича встречал у себя дома по-разному, в зависимости от своего настроения.
- А! Алексей Алексеевич! - радостно приветствовал в некоторые разы он своего соседа, сидя за столом. Бутылка водки перед ним. Вокруг него и по всей избе такой густой чад табачного дыма, что лица самого «ко­миссара» едва можно разглядеть. - Иди, садись, давай выпьем! Баба! Неси рюмку! - орал он так, будто командовал целым батальоном солдат.- Огурцов давай, хлеба неси! Мясо жарь!
- Ничего жарить и подавать не надо: я на минутку. Закурить у тебя, Степан Иванович, не найдётся? – подступал к своему соседу Алексей Алек­сеевич .
- Как не найдётся! Кому же тогда найдётся! На! Кури! «Комиссар» отрывал полгазеты, насыпал на неё целую горсть махорки. Он курил только махорку - никаких папирос не признавал.
Усадив Алексея Алексеевича за стол, «комиссар» наливал себе и гос­тю полные рюмки, залпом опрокидывал свою в рот, нисколько не мор­щась.
Алексей Алексеевич выпивал полрюмки, заводил разговор о житье - бытье, о детях, о политике.
- Всех этих... Постышева, Гамарника, Егорова, Тухачевского, Блюхера, вслед за Троцким и Бухариным... Сталин п...под ко-о-рень! Классовая борьба обостряе-ет-сся! И чем ближе к коо-мму-ниизму,тем... Поо-нни-маешь!- доказывал «коммиссар».
- Понимаю, - согласно кивал головой Алексей Алексеевич, хотя откро­венно говоря, не понимал, что такое классовая борьба, и почему и как она должна обостряться, кто такие Постышев, Гаммарник... и почему всех их надо«под корень».
Когда «комиссар» допивался до «поросячего визга», Алексей Алексеевич выводил его из-за стола, тащил к кровати, стаскивал с его ног сапо­ги и, как бревно в телегу, закатывал его в постель. - Ло-лложись ссо ммной! ппо- братски, - приглашал «коммиссар» своего соседа, если мог еле членораздельно что-то произнести. Но чаще он выключался полностью.
Только после этого жена комиссара заходила в «трапезную комнату» подходила к столу, чтоб прибрать с него, предлагала Алексею Алек­сеевичу допить свою рюмку. Тот допивал и уходил домой.
В иной же раз появление Алексея Алексеевича в доме «комиссара» по той же просьбе его жены вызывало у хозяина сильное озлобление и возмущение.
Увидев вошедшего Алексея Алексеевича, комиссар начинал пьяно хри­петь: - Ты зачем сюда явился?! Следишь за мной! Шпионишь, чтоб потом заложить меня! Сейчас застрелю тебя, как собаку! Алексей Алексеевич еле сдерживал своё яростное желание задушить это мерзкое создание, садился рядом с ним и спокойно говорил:
- Меня Степан Иваныч, ни германцы, ни белые не смогли застрелить, хотя целых шесть лет били по мне и из пушек и из пулемётов, не то, что из нагана... Да и не будешь ты по мне стрелять; ведь, я тебе не классовый враг, а сосед...
- Правильно, Алексей Алексеевич! – тут же соглашался «комиссар» и по­рывисто обнимал своего соседа.
Я тебя люблю больше и сильнее, чем брата и шурина! Те не приходят меня навещать... я хоть тут по­дохни! Сволочи они! А ты - чуть ли не каждый день навещаешь! Давай выпьем! Бабa! Найди бутылку вина! Расшибись, а найди!
- Пожалуй, сегодня больше не будем. Время уже позднее. Где теперь твоя баба вина найдёт... Люди спят давно, давай покурим, о политике поговорим, о жизни потолкуем, - успокаивал «комиссара» его сосед.

Покурив в очередной раз, при этом он прикуривал от своего же догорающегоокурка, он ронял голову на стол, засыпал. Алексей Алексеевич, морщась, тащил его в постель и уходил домой.
«Комиссара» сняли с работы в Райпо, поставили заведовать кабине­том партпросвещения, что в райкоме. А через три месяца выгнали и с этой должности: после строгого партийного выговора и перевода на нижеоплачиваемую работу «комиссар» не только не перестал пить, а от «незаслуженной» обиды стал «закладывать» чаще и сильнее.
Витя замечал, что теперь отец Никиты целыми днями находился дома. Главным его занятием теперь стала рубка хвороста на дрова.
Раньше это делала жена бывшего «комиссара» сама.
Теперь же бывший «комиссар», держа в зубах большущую, с баранью ножку, самокрутку, в жениной фуфайке и в худых старых сапогах - валенках, часами рубил этот хворост за домом, возле двора.
В начале весны четыре семьи из Нового Чамзина, и в их числе семья бывшего «комиссара», по вербовке уехали на Дальний Восток. «Комиссар» в старой фуфайке, в старых валенках, хмурясь и сутулясь шагал вдоль деревни к околице за подводой, где сидели его жена и двое детей.
А через две недели после уезда Никиты куда-то в Подмосковье уехала с родителями голубоглазая Оленька.
Из изголодавшейся деревни люди пытались вырваться любыми путями.

Как-то, Витя спросил мать:
- Мама, а откуда пошла наша фамилия «Кильдязев» и что она означает? Например, фамилия Волков от слова «волк», Васильев от имени человека, Вечканов от слова «вечкан» (люблю»), Атяйкин – от слова «старик», а Кильдязев?
Анна Максимовна после глубокого раздумья предположила:
- Пожалуй, она пошла от слова «кильдема» (запрягать), или «кильдезь» (запряжённый). а особливо, когда началась колхозная жизнь, так в этом проклятом колхозе твоего отца не только запрягли, а ещё и взнуздали его на всю жизнь железными удилами... - вздох­нула мать и закончила.
- Вот и выходят сынок, что фамилия эта подхо­дит для отца лучше всего. Не знаю, вот, уж, как твоя судьба и судьба твоих братьев сложится. Кабы не эти проклятые колхозы... всё гля­дишь… - неопределённо заключила мать.
Витя задумался.
- Как же так? В книгах пишут, что колхозы созданы для счастливой жиз ни, а мать их в каждом разговоре проклинает... А жизнь доколхозную хвалит. Не может мама - такая праведная - говорить неправду. А книги... Кто же тогда прав? А если книги говорят неправду, то зачем их читать. И для чего тогда их пишут? И для чего по этим книгам учиться?.. Чтоб потом самому всю жизнь врать? Пишут, что кулаки - вредители, враги колхозной жизни. А мать говорит, что отец Бори и его дядья были са­мыми добрыми и самыми щедрыми людьми во всей деревне. Тогда зачем их угнали из деревни? Где теперь Боря? Поджигал он, всё-таки школу или нет?
Витя метался, искал ответа на все эти вопросы и не находил их. Нет Бори, нет Васи Кулешова, Никиты, голубоглазой Оленьки... Хорошо, что есть Сашенька. Ах, как с ней хорошо!..
И вдруг Витя ужасался при мысли: а вдруг и она куда-либо уедет!..
Весной Витин отец заболел. Тяжёлый труд в домашнем хозяйстве с раннего детства, шесть лет фронтовой жизни на полях германской и гражданской войн, лишение потом добытой собственности во время коллективизации, арест матери за её фанатичную религиозную приверженность, преждевременная смерть обожаемой им тёщи, тяжелая травма старшего сына на току и очень тяжелая его болезнь после похода в районную библиотеку и простуды при этом, дикая несправедливость, вакханалия и бесхозяйственность, царившие вокруг, каторжный и почти бесплатный труд в колхозе, постоянное недоедание и недосыпание - всё это вместе взятое, год за годом подрывало могучий организм Алексея Алексеевича и к сорокатрехлетнему возрасту он сильно занемог. Он стал отпрашиваться у своих коллег – конюхов - с дежурства: полежать несколько часов дома на печи. Наступали такие часы, когда Алексея Алексеевича охватывал такой озноб и такая дрожь, что он и на печи, под шубой и чапаном не мог согреться. Озноб и дрожь через некоторое время проходили, Алексей Алексеевич начинал потеть, и ему становилось легче. Но озноб и дрожь возникали всё чаще и чаще и Алексей Алексеевич уволился с работы конюха.
Вождь всех времён и народов провозгласил лозунг: «Кто не работает - тот не ест». Его не интересовало, почему человек не работает... Ни о каких-либо пенсиях, отпусках, больничных листах тогда в «счастливой» колхозной деревне не могло быть и речи. Кормилец семьи, ломовик - трудяга Алексей Алексеевич, годами перевыполнявший нормы вы­работки, заболел. Ну и что ж... Таких по стране тысячи и тысячи. По­пробуй, накорми - ка их, да ещё их семьи! А как же тогда быть с форси­рованной индустриализацией? Не должны же мы её останавливать, или хотя бы замедлять ради таких, как Алексей Алексеевич! Индустриали­зация нужна народу, а не Сталину. Народ, а не Сталин хочет индустриализации. А один человек, отдельно взятый человек - это какой же народ? Жаль, что этого не понимают некоторые умники!
Ознобы и лихорадочные тряски Алексей Алексеевича ослабили настолько, что он не мог не только в колхозе работать, но и нарубить в оврагах хворосту на дрова. Даже до этих оврагов - два километра он не смог бы дойти пешком. Чем топить зимой избу? А она, зима - придёт и спросит : «Что ты Кильдязев - старший все лето делал?»
- Баба, обратился он однажды за обедом к жене, - зачем нам такой большой двор...
- Как зачем, или что надумал? - немного встревожилась Анна Максимов- на.
- Он же пустой. Всего и скотины - то в нём корова, две овцы, да пять кур вместе с петухом... Это при единоличном хозяйстве он был полон скота. А теперь на кой черт он нам такой нужен! - твердел голос Алексей Алексеевича. - Я его уменьшу. Сколько сухих дров будет!
- А как же ты, такой больной, эти столбы, да связи разные один будешь ворочать? - резонно заметила жена.
- Соседи - мужики помогут... где, что тяжело будет поднять или пере­тащить. Они ребята безотказные. Вите тоже работа найдётся. Поможешь сынок?
- Конечно, буду помогать...
И Алексей Алексеевич горячо взялся за дело, хотя он по - прежнему иногда часами трясся от озноба на печке, дело у него двигалось. Ра­зобрал часть крыши, скинул оттуда стропила, связи, заменил некоторые звенья забора из слег хворостяными, вырвал с помощью соседских му­жиков десяток столбов, перекрыл прошлогодней соломой крышу значительно уменьшившегося двора. Действительно, получилось очень много сухих дров: сухого хвороста, слег, горбыля, столбов... заметно увеличился огород.
Как-то, в один из тех дней, когда ещё не были закончены дела по переделке двора, семья Кильдязевых за обедом дружно хлебала из общей чашки постные, забелённые молоком щи.
В окно кто-то энергично постучал.
Алексей Алексеевич, сидящий в углу стола, быстро обернулся на стук, затем испуганно и недоумевающе перевёл взгляда на жену.
- Председатель на рысаке и меня зовёт...
- А ты чего испугался, как будто украл что... выйди и всё узнай.
- Скажешь тоже - украл. Я сроду нигде ничего не крал, - настороженно и тихо произнёс Алексей Алексеевич, направляясь к выходу из избы.
- Сам болеешь, а великое строительство ведешь... - поздоровавшись за руку, сказал председатель таким необычным тоном, что Алексеи Алексе­евич не понял, одобряет его председатель колхоза, или упрекает.
- Какое там великое строительство, Михаил Семёныч. Напротив: совсем уменьшил двор.
- И правильно сделал: скоро он совсем не будет нужен...
- Это почему же не будет нужен? - снова встревожившись, спросил Алек­сей Алексеевич.
- Как - почему? Или газет не читаешь? Скоро коммунизм будет: все из одного котла хлебать будем и жить скопом будем, одной кучкой - всё будет общее...
- А сейчас у нас что? - обозлившись почему-то сам не зная на кого, спро­сил Алексей Алексеевич.
- А сейчас у нас социализм. Или и этого до сих пор не знаешь? - почти в тон ему ответил Михаил Семёнович.
- Я человек неграмотный, - не сдавался Алексей Алексеевич, - только ду- мается мне, что если мы при социализме не подохнем с голоду, то уж при коммунизме - это обязательно.
- Ну ты с такими разговорами поосторожней, я знаю, сам ты не из poб-- кого десятка, но у тебя же дети, семья. Знаешь, нынче какие времена. Или мало за такие слова сидят... Наступила молчаливая заминка. Её прервал председатель.
- Ну ладно... не в коммунизм я тебя приехал агитировать. У тебя до­ма есть чего кушать?
Есть, Михаил Семёнович... Как раз обедаем. Идёмте, заходите. А я рысака вон к этому столбу завалинки привяжу...
- Да не об этом я... бестолковый ты человек, - рассердился почему-то председатель. - Ты чем питаешься сам, больной человек, и чем семью пи­таешь?
Алексей Алексеевич стал молча скрести затылок.
- Вот, что сделай... Иди сходи к колхозному бухгалтеру. Он тебе вы­пишет десять кило зерна: в счет аванса, больше я не могу, Алексей Алексеевич, - извиняюще произнёс председатель. - И с накладной пойдёшь к мельнику. Он тебе это выдаст мукой... Завтра всё это и сделай. - Толькопостарайся безлишнихсвидетелей: сам понимаешь... председатель помолчал пару секунд и упрекнул Алексея Алексеевича, стоявшего в растерянности. - А сам, небось, никогда ничего не попросишь. С голоду умирать будешь, а не попросишь. Сейчас, в наше время, разве таким человеком надо быть! Вон другие... и председатель не досказал, кто эти другие и что другие. 0н подал руку всё ещё растерянно стоявшему Алексею Алексеевичу, сказал на прощанье: - Выздоравливай, давай быстрее: ты кругом нужен.. скоро молотьба, а там без тебя… и осторожно стал разворачивать рысака, чтоб отъехать.
Алексей Алексеевич поглядел вслед уехавшему председателю, снова почесал затылок и пошёл в избу.
- Что же такое с ним происходит, - думал, шагая с опущенной головой Алексей Алексеевич, - очень давно я его таким расстроенным не видел, и с опущенной головой он и в избу зашёл.
Жена его сидела у края стола и ждала мужа, не закончившего обед.
- Что-то Михаил Семёныч сегодня очень расстроенный. Никогда раньше я его таким расстроенным не видел, - пасмурно объявил Алексей Алек­сеевич жене.
- Всыпало, поди, ему за что не то районное начальство, либо этот дурак Советкин на него наорал, - тоже сочувственно высказалась Анна Максимовна .
- Нет, нет... не то. Районное начальство и Советкин сыпят да валят ему каждый день. Какой конь больше тянет, на того и больше покрики­вают. Он от этих криков не больно сильно переживает. А тут... не то совсем...
Откуда было знать больному Алексею Алексеевичу, оторванному от повседневной колхозной колготни, что над Вечкановым уже сгущались чёр­ные тучи тех леденящихдушу лихих дней?!
- Ну ладно. Тебе - то не по силам облегчить его судьбу. Добавить горячих щей?
- Что-то не хочется. Меня опять начинает знобить. – И тихо охая, постанывая, Алексей Алексеевич полез на печь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
И вот учебный год и экзамены позади!
Новочамзинская начальная школа произвела очередной выпуск. В этом году ее окончили двенадцать человек.
Прощай, начальная школа! Прощай, порядком надоевшая, но милая, доб­рая, забрызганная чернилами, испещрённая карандашом школьная парта? Прощай истёртая ученическими спинами и боками тёплая школьная гол­ландка! Прощай кургузое деревянное школьное здание со своими скри­пучими дверями и высоким покатым крыльцом! Ты ещё долго будешь сниться Вите, Сашеньке и другим твоим бывшим ученикам, которые в тебе, словно в тёплой утробе матери, высиживали свои «положенные» четыре учебных года! Какая радость окончить тебя и выскочить из твоих стен, из твоей матери - утробы, основа всех основ, начало всех на­чал, стержень всех стержней! Прощай, Анатолий Тимофеевич, истинный герой труда, не признанный сталинской кошмарной эпохой, но горячо признанный твоими воспитанниками и их родителями, как истинный, верный сын мордовского народа, не повторимый своей оригинальностью воспитатель!
Прощайте милые второклашки - ближайшие соседи, родные, дорогие братушки и сестрички! Вам ещё пыхтеть, да пыхтеть, потеть да потеть в этом ставшем и для вас родным, прохладном летом, но довольно тёплым зимой уютном дому.
А мы улетели из него вольными птицами, хотя оперились пока ещё только чуть-чуть, и нам больше нет сюда возврата, как бы сильно мы этого ни захотели!
В том сумеречном и трагичном для великой страны году на всех учеников Новочамзинской школы выделили в пионерлагерь только одну путёв­ку. На удивлённый и сердитый вопрос Анатолия Тимофеевича, почему всегда, каждый год выделяли по две путёвки, а в этом году только одну, пожилой зав.РОНО совсем не сердито, а даже, пожалуй, любезно от­ветил:

- Всем так... всем школам уменьшили, дорогой Анатолий Тимо­феевич. Кругом сокращение...
- Какое сокращение, где, зачем? - ещё менее сдержанно спросил Ана­толий Тимофеевич. Это «сокращение» наотмашь крушило тщательно отра­ботанный и не менее тщательно скрываемый им его заветный план: пос­лать в пионерлагерь единственный раз в жизни из Новочамзинской школы мальчика и девочку, благо, подходящие кандидатуры были - это, конечно, Витя Кильдязев и Александра Вечканова. Теперь весь этот план, - ори­гинальностью которого Анатолий Тимофеевич хотел блеснуть перед школами всего района, разбился вдребезги. Пока это всё молниеносно и в великом огорчении проносилось в его голове, зав РОНО успел заметить ему несколько затвердевшим голосом:
- Как зачем? Атемпы индустриализации? А обороноспособ­ность?
Анатолий Тимофеевич расписался в протянутой ему заведующим ведомос­ти, взял путёвку, еле слышно произнёс: «До свидания» - и вышел из ка­бинета. На крыльце чертыхнулся, завернул впопыхах огромную, как ба­ранья нога, самокрутку и пыхтя ею, не заходя ни в один райцентровский магазин, прямиком зашагал в Новое Чамзино.
Утром, ещё до наряда, Анатолий Тимофеевич зашёл в правление колхоза.
- Могу порадовать, Михаил Семенович, - поздоровавшись и гася свое волнение, всё же довольно резко начал Анатолий Тимофеевич, - каждый год в пионерский лагерь нам выделяли по две путёвки, а в этом году - только одну выделили.
- Какая же тут радость? - не совсем поняв заведующего школой и не скрывая своего удивления, спросил председатель.
- А такая, что колхозу денег перечислять надо поменьше... - хотел резко ответить Анатолий Тимофеевич, но сдержался и неопределенно буркнул
- Вот и я говорю... Михаил Семёнович сделал глубокий вдох, несколько секунд помолчал, чем дал возможность Анатолию Тимофеевичу чуточку успокоиться и спо­койно задал ему сразу два вопроса:
- А почему, всё - таки дали только одну? Нельзя ли, что - нибудь сделать, чтоб ещё одну дали?
- Нельзя, всем школам сократили, уменьшили: у них, видите ли индустриализация... - сдерживая новую вспышку гнева, ответил Анато­лий Тимофеевич.
-Так, деньги же колхоз платит... От них только бумажка.
- А чёрт их разберёт! - в сердцах высказался Анатолий Тимофеевич и начал слегка дрожащими руками заворачивать самокрутку.
- Ну ладно… кандидатуру в лагерь наметили или пока ещё нет? - спросил Михаил Семёнович, выдержав время, пока Анатолий Тимофеевич закуривал и успокоился.
- Наметили, Кильдязева Витю. Михаил Семёнович, если его кандидату­ра на родительском собрании, как в прошлом году, не пройдёт, я напишу заявление об уходе с работы. Такой одарённый ученик, как он, из сотни, а может быть, даже из нескольких сот учеников, один встречается. Между нами, мордвами, говоря, Михаил Семёнович, он и Вашей дочери силь­но помог далеко вперёд продвинуться в учебе, хотя Лёса и сама, очень способная. Но Кильдязев помог ну, как бы ей самоорганизовать, что ли свои способности...
-Знаю, понимаю... Она про этого Витю нам с матерью все уши прожужжала, то он герой - папанинец, то - почти, как Ленин.
- Вашей младшей, Михаил Семёнович, да Вите Кильдязеву высшее образо­вание получить бы... Известными на всю страну людьми могли бы стать. Далеко известными!
-Они учителями стать хотят. Сами ещё цыплята, а вон о чём мечта­ют. Вам на замену... - полушутя произнёс Михаил Семёнович.
-А что... - вполне серьёзно начал рассуждать Анатолий Тимофеевич, - пока получат среднее образование, окончат институт... как раз и буд­ут нам, нынешним учителям, заменой. Население Нового Чамзина к тому времени разов в пяток - десяток увеличится, в стране введут все­общее среднее образование... Может быть, Вам придётся здесь среднюю школу построить. А, Михаил Семёнович?!
- Ну... Не будем загадывать так далеко вперед, в наше время... - как-то отрешённо произнёс Михаил Семёнович и неопределённо мах­нул рукой. - Да и народу у нас не прибавляется, а наоборот... Уезжа­ют многие: голоднее год от года...
Анатолий Тимофеевич понял, что его разговор с председателем колхо­за подошёл к концу. - Утреннее время, какое дорогое у него, а я его уже сколько отнял, - подумалАнатолий Тимофеевич. Он встал и сказал, несколько торопливо:
- Михаил Семёнович, вот уже и самая младшая Ваша окончила нашу школу, а на родительские собрания все годы ходила Пелагея Фёдоровна. Не примите это за упрёк, но хоть разочек и вы придите.
- А что, пожалуй, и приду... Когда собрание?
- Завтра. Начало в семь часов вечера.
- Приду, обязательно приду, - крепко пообещал Михаил Сем­ёнович. - Не ради своей дочери, а ради Вити приду. Может быть, хва­тит у нас с Вами, Анатолий Тимофеевич, сил отстоять его кандидатуру, - улыбнулся председатель.
- Вы придете ради их обоих, а как председатель колхоза - ради всех учащихся и их родителей... - с хитроватой улыбкой произнёс Анатолий Тимофеевич.
- Решено! - твёрдо заключил разговор Михаил Семёнович и крепко пожал Анатолию Тимофеевичу руку. Затем проводил его до дверей, дождался, пока тот пройдёт сквозь расступившуюся в коридоре глу­бокими затяжками курящую толпу мужиков, спросил.
- Все ко мне? Тогда все и заходите! - И, сделав широкий приглашающий жест рукой, пошёл на своё место...
На собрание родители явились дружно. Среди них прошел слух, что на нём будет присутствовать председатель колхоза. А на встречу со строгим, но очень справедливым и заботливым своим председателем


колхозников тянуло. От каждой такой встречи они всегда ожидали что-то хорошее, и редко ошибались.
В своём докладе об итогах учебного года Анатолий Тимофеевич подчеркнул, что в этом году из школы выпускается очень сильный по успева­емости четвёртый класс.
- Из двенадцати учеников - выпускников только один окончил школу на «посредственно». Это - Ваня Волков. Но вы, товарищи, знаете его домаш­нее положение: мальчик без отца, с семи лет в подпасках. Способный паренёк, но каждый год чуть ли не половину учебного времени пропус­кает. Ваня учится в школе, пока снег лежит. Снег растаял - Ваня в поле со стадом. Осенью же пока снег не ляжет - Ваня опять там же, в поле. Восемь учащихся школу окончили на «хорошо» и «отлично», одна ученица - с одной лишь тройкой, одна - лишь с одной четвёркой, остальные –«отлично». И один ученик у нас - круглый отличник. Это - Витя Кильдязев. Он не только сам три года подряд был отличником, но и вывел, можно сказать, в отличники своего соседа по парте.
- Кого это он именно вывел? - жидким писклявым голосом спросил быв­ший осоавиахимовец Семён Мурашкин, неизвестно для чего продолжавший ходить на родительские собрания, хотя его племянник давно уже не учился.
- Это не имеет значения, - резко ответил Анатолий Тимофеевич, не­довольный, что его перебивают. Потом, собрав на лбу морщинки, глухо­вато добавил: - Вечканову Александру...
- Знает кого вытягивать... - опять с ехидцей пропищал Мурашкин. Михаил Семёнович, сидевший у окна, повернулся на этот писк. Мурашкин опустил голову ниже.
Мать Вани Волкова, тётя Акулина, сорокалетняя могучая женщина, встала со своего места, подошла к Мурашкину, спросила:
- А тебе что не сидится? - И сама себе и Мурашкину ответила: - Тебе здесь нечего делать, потому и спокойно не сидится. Давай-ка, уходи отсюда...
- Я попрошу!.. - визгливо прокричал Мурашкин.
- Нет, я попрошу... от всего нашего обчества, - спокойно возразила тётя Акулина, взяла щупленького Семёна Иваныча одной рукой пониже локтя, а другой, за плечо, как котёнка выдернула его из-за парты и вы­вела за дверь под общий хохот.
Когда хохот умолк, в наступившей тишине Анатолий Тимофеевич чётко произнёс:
- Товарищи родители, если вы и на этот раз, как в прошлом го­ду, не согласитесь с моим предложением направить в пионерский лагерь Витю Кильдязева, то я завтра же напишу заявление об уходе с работы... Некоторое время продолжалась абсолютная тишина. Даже ни ма­лейшего шёпота.
- Я думаю, товарищи, нам нужно согласиться с предложением Анатолия Ти­мофеевича, насчёт направления Вити Кильдязева в пионерский лагерь. Паренёк три года подряд в отличниках проходил. Наверно, не только в нашей, но и в других школах нашего района не скоро отыщешь такого ученика... - негромким и спокойным голосом произнёс Михаил Семёнович.
-Тогда нужно проголосовать за моё предложение, поддержанное Михаилом Семёновичем, - обратился Анатолий Тимофеевич к сидящему за столом председателю родительского комитета.
Все родители, в том числе одним из первых Михаил Семёнович подняли руки за предложение Анатолия Тимофеевича, против не было поднято ни одной руки. Анатолий Тимофеевич глубоко и облегченно вздохнул, лицо его выра­зило неподдельную радость, и он еще раз обратился к собранию: - Тогда разрешите от вашего имени, товарищи родители, вручить путё­вку Вити Кильдязева присутствующему здесь вместе с нами отцу его - Алексею Алексеевичу Кильдязеву.
Витин отец сидел, несмотря на тёплый июньский вечер, в фуфайке, натабуретке, недалеко от двери. Встал навстречу подошедшему к нему Анатолию Тимофеевичу, растерянно и смущённо заморгал глазами:
- Спасибо... всем большое спасибо... и особливо Вам, Анатолий" Тимо­феевич... - только и смог сказать он. Алексей Алексеевич одной рукой принял из рук Анатолия Тимофеевича путёвку, другой - вытер повлажнев­шие глаза, низко отвесил поклоны во все стороны и сел на место. Раздались довольно дружные аплодисменты.
- У вас всё закончено? - спросил председатель колхоза после того, как стихли аплодисменты? - обращаясь к сидящим за столом.
- Анатолий Тимофеевич и председатель родительского комитета соглас­но закивали головами в знак подтверждения того, что официальная часть родительского собрания завершена.
-Тогда, товарищи колхозники, товарищи родители, разрешите несколь­ко слов сказать мне... - обратился председатель колхоза к родителям и с книгой в руках подошёл к учительскому столу:
- Сколько времени работает в нашей школе Анатолий Тимофеевич? - спро­сил он, обращаясь к родителям. И сам же ответил:
- Три года. Срок, вроде бы, невелик. Но как Анатолий Тимофеевич ра­ботает!- несколько повысил голос председатель после короткого по­кашливания. - Как самый передовой наш колхозник, даже ещё лучше! Я ду­маю, что не ошибусь, если скажу, что Анатолий Тимофеевич в своём деле тоже Стахановец! За три года своей работы и жизни в нашей деревне, он стал нам близким, своим, родным. Дети наши, его ученики, восхи­щены им, они его любят и уважают, куда больше, чем нас, родителей!
A что может быть дороже для человека, чем уважение и восхищение со стороны детей?! А, товарищи! Это же святая святых! Ни за какие деньги, ни за какие богатства его купить невозможно... Выпус­ки его из года в год качественно улучшаются. Вы обратите внимание - со всего выпускного класса только один троечник, а все ос­тальные хорошисты, да отличники. Я думаю, что такое есть едва ли ещё в какой другой школе района. Так я говорю, товарищи?
- Так! - дружно выдохнули полсотней голосов родители.
- А коли так... - каким-то другим, более мягким, более задушевным голосом продолжил Михаил Семёнович, - правление колхоза решило наше­го, всеми нами глубокоуважаемого Анатолия Тимофеевича, наградить скромным подарком - юбилейным изданием произведений Александра Сер­геевича Пушкина. Михаил Семёнович раскрыл томик Пушкина, который держал в руках, с чувством произнёс:
- Вот тут, Анатолий Тимофеевич, мы написали, за что Вас награждаем:
«За добросовестный, упорный, доблестный и почётный труд по успешному воспитанию и обучению наших детей...». Он крепко пожал опешившему и растерявшемуся Анатолию Тимофеевичу руку, вручил ему томик с дарственной надписью, и пока тот с полу­открытым ртом стоял у стола, Михаил Семёнович ещё с одним из ро­дителей перенесли с подоконника и положили на учительский стол перед Анатолием Тимофеевичем две большие стопы книг. Затем Михаил Семёнович для чего-то крепко потёр свои руки, еще раз пожал руку Анатолию Тимофеевичу, энергично потянул его к себе и по-русски трижды поцеловал.
Вся полусотня присутствующих родителей дружно поднялась с места и во всю мощь своих натруженных рук громко и продолжительно зааплодировала.
Анатолий Тимофеевич, красный от крепких объятий председателя кол­хоза и от смущения, улыбался, кланялся во все стороны и не вытирал накатывающих слёз радости: результаты его труда положительно оце­нила вся деревня...
Председатель колхоза решил силами и средствами колхоза капитально отремонтировать школу. Уже стала протекать крыша, кое-где подгнили потолок и пол. Нужно было переложить печи – голландки, отремонтировать и покрасить парты.
- Бедняжки , как они за этими партами сидят, как мучаются, вздыхал он, сидя на родительском собрании боком в конце самой большой парты, прозванной учениками за её несуразный и неуклюжий вид и непомерный размер вагоном. Крышка парты неопределённого цвета, вся в чернильных пятнах и потёках, сама она от малейшего движения Михаила Сем­ёновича издавала тревожный скрип и начинала разъезжаться, раскачи­ваться, будто старый вагон, угрожая вот - вот развалиться... Анатолий Тимофеевич несколько раз скромно и сдержанно намекал пре­дседателю колхоза о необходимости ремонта школы.
- Займёмся, займёмся... - неопределённо отвечал председатель и в каждодневной беспрерывной, а иногда и бестолковой колхозной сутолоке и суете своих забот, вскоре забывал о данном обещании.
- Надо бы его, во что бы то ни стало затащить в школу... - думал о председателе Анатолии Тимофеевич. - Не может быть, чтоб такой хозяйствен­ный и чуткий руководитель остался равнодушным к школе после её по­сещения. И вот, наконец, сегодня Анатолию Тимофеевичу удалось зата­щить председателя колхоза в школу в качестве родителя. Анатолии Тимофеевич почувствовал тут же, после окончания собрания, что пред­седатель на его приманку клюнул и клюнул, как следует. Это было видно по тому, как Михаил Семёнович после собрания, уже в наступающих сумерках, в сопровождении заведующего школой тщательно осматривал школьное здание и дотошно расспрашивал обо всех школьных делах.
- Отремонтирую, пожалуй, я, как следует школу... С председателей меня всё равно скоро скинут, коль так назойливо за мной шпионит Митяй со своей командой и доносят районному начальству... Ос­тавлю хотя бы добрую память о себе в сердце Анатолия Тимофеевича и его питомцев. Да и их отцы, и матери когда-либо, может быть, меня добрым словом помянут... - рассуждал Михаил Семёнович, неторопливо шагая уже в потёмках домой. - На одновременный ремонт и школы, и пpавления колхоза сил и средств, видимо, не хватит, но в первую очередь – школу, непременно...
Прошлым летом колхоз со своих двух пасек, ранее принадлежащих опять- таки кулакам, получил обильный медосбор. По сорок грамм меду на трудодень колхозники получили по натурооплате! Большие семьи, имевшие по три - четыре взрослых работника и выработавшие больше ты­сячи трудодней, принесли из колхозной кладовой по три - четыре пуда мёду! Нигде, никогда, ни в одном колхозе района, ничего подобного не было! После раздачи колхозникам на трудодни, мёду много ещё и осталось. Его продали на базаре и на вырученные деньги, предваритель­но было решено отремонтировать правление колхоза и молотилку - кару­сель.
Колхозный завхоз всю осень и зиму ездил по базарным сёлам соседней области и закупал краски, гвозди, печные трубы, задвижки, дверки для голландок. Из соседней же области завезли кирпич. Два заезжих опять-таки, из соседней области мужика, поставив высокие козлы, длинной пилой, двигая её вертикально и при этом громко ахая, пилили тёс и доски.
В деревне наступила такая летняя пора, когда весенне-поле­вые работы в колхозе были завершены, а сенокосная страда ещё не наступила. Это время председатель колхоза и решил использовать для ремонта школы. В следующий же, после родительского собрания ве­чер, он собрал заседание правления колхоза и на нём поставил вопрос о срочном ремонте школы вместо ранее намеченного ремонта дома, где помещалось правление колхоза. Мнения членов правления по этому вопросу разделились.
Особенно рьяно старую идею о ремонте правленского дома отстаивал бухгалтер - счетовод. После переезда Анатолия Тимофеевича в дом, ра­нее намеченный под правление, надежды бухгалтера просидеть в тепле будущую зиму были сильно поколеблены. А в связи с сегодняшним но­вым и, как он считал, несерьёзным предложением предколхоза о сроч­ном ремонте школы, эти надежды угрожали рухнуть полностью и цели­ком. Его дочери в начальную школу не ходили: двое были уже замужем, третья засиживалась в невестах, и ему было наплевать на школу и ее ремонт. Другое дело - сидеть зимой в хорошо отремонтированном, светлом и уютном правленском доме, за столом, поставленном возле голландки и дремать на стуле, если нет в правлении колхоза на своем рабочем месте непоседы председателя и неистово клацать шариками счётов, когда председатель сидит на месте и с кем - либо ведёт деловой раз­говор. Пожилой мужичок, за пятьдесят лет, низенького роста, щупленький, постоянно в очках, выпускник царской церковно - приходской школы, он теперь, как старый петух наскакивал на Михаила Семёновича.
- Ведь надо же... Каким смирным всегда казался, а тут - на тебе... Оп­ределённо и он входит в шайку Митяя и является автором всех этих грязных писулек, которые на меня составляются и отправляются в районные инстанции... Как я раньше об этом не догадывался? Да-а-а... недолго, по-видимому, мне остаётся председательствовать... Тем более надо во чтобы то ни стало добиться решения правления про ремонт школы. - думал Михаил Семёнович, наблюдая, как прыгает и ораторствует его «эконом».».
Всеми силами и способами стараясь привлечь на свою сторону союзни­ков, бухгалтер обратился к колхозной активистке - ударнице, внимательно слушавшей всё, что говорилось о ремонте школы.
- А ты, Евдокия Семёновна, почему так твёрдо стоишь за ремонт школы? Твои дети, как будто, отходили начальную школу? Или ещё ожидаются? - не удержался бухгалтер - очкарик от привычного своего ехидства.
- Ожидаем или не ожидаем - не твоё, старого пса, дело... - резко ответи­ла Евдокия Семёновна - Тебе вот бы своё защитить и к себе бы прижать - прибрать, где что плохо лежит... Ты вон, даже окурок свой никогда на пол не кинешь, как другие мужики делают, а в карман свой прячешь... всё добро себе копишь - наживаешь, а мы об общественном думаем, хоть мне к примеру, от этой школы самой никакой выгоды и нет. Ремонтировать надо эту школу непременно. И побыстрее, поскорее на­чинать и до сенокоса закончить этот ремонт, чтоб, значит, мужиков, занятых на ремонте, к сенокосу освободить… Правильное дело ты задумал, Михаил Семенович, нужное, всей деревне надобное. И стой на этом деле крепко... - как с трибуны выдала эта колхозная активистка.
Алексей Алексеевич и ещё один член правления - заведующий фермой – тоже были за ремонт школы, и можно было ставить вопрос на голосование: большинство обеспечивалось. Но отмалчивались оба бригадира, и председатель не торопился приступать к голосованию. Он понимал, насколько опасна в его нынешнем положении политика спешки и нажима. – «По­спешать надо не спеша» (Капшак апак капша. - морд, эрзянское). - Михаил Семёнович любил повторять про себя выдуманную самим же им эту пословицу.
- Ну а вы, «средний комсостав», что нам скажете? - с чуть тронувшей губы улыбкой обратился он к бригадирам, сидящим на скамеечке рядом и не сводящим с председателя глаз. Михаила Семёновича нельзя было слушать вполуха и рассеянно, настолько он всегда овладевал вниманием своих слушателей.
- Да что тут говорить долго, судить - рядить... - встала и в темпе заговорила бригадир первой бригады, любимица подростков и молодёжи тетя Таня. Есть в семье дети - школьники, нет ли их - не все ли равно. Все дети несчастные: голодные, босые - неодетые. Школа - единственное, светлое, радостное, отрадное место для них. Я когда прохожу мимо школы и смотрю, как они с веселыми и радостными лицами и звонкими голосами бегают возле неё, сама обо всех колхозных и домашних горестях и неурядицах забываю! Так бы и сама села вместе с ними за парту. Школа - рай для наших детей, а их учителя - их боги и святые.
Одно школьное здание сгорело. Не уберегли... Теперь что ж, будем ждать пока это совсем развалится? Летом дети наравне со взрослыми на колхозных работах спину гнут, здоровье портят. А куда, же зимой им деваться? Ну как же тут отказаться от ремонта школы? Это каким же человеком надо быть, чтоб на этом настаивать? Совсем бессердечным? Давайте скорее начинать и в месячный срок надо эти работы проделать. Время сейчас дорогое. Лето началось! Не до канители и споров сейчас!
Тут раскрасневшаяся тётя Таня села и, чего-то застеснявшись, опустила голову.
Какая смелая, молодчина… Женщины вообще принципиальнее нас, мужиков. А моя - то, как за что - то ухватится…
Михаил Семенович смотрел на свою умную работящую бригадирку и улыбался одними глазами. А вслух он спросил:
- Кто ещё желает высказаться?
- Хватит говорить, пора решать... подал голос Алексей Алексеевич после небольшой паузы. Его начинало знобить.
- Ну что? Тогда ставлю вопрос на голосование... – медленно, с расстановкой проговорил председатель...
К удивлению всех, первым вслед за председателем, руку поднял бух­галтер.
- Ну и хлюст... - опешив, произнёс про себя Михаил Семёнович, ни­чуть не обрадовавшись «голосу за» бухгалтера.
Все упёрлись взглядами на бухгалтера, очевидно, подумав, в своем ли он уме.
- А что поделаешь... один в поле не воин... - хихикнул бухгалтер; он продержал поднятую руку дольше всех других.
-Какой ты воин... Я б такого воина… соплёй перешиб... - про себя, в мыслях произнёс Михаил Семёнович. Он обвёл взглядом членов правления: против ремонта школы не проголосовал ни один из них. Председатель глубоко вздохнул, шумно выпустил из лёгких воздух, помолчал пяток секунд и продолжил:
- Бригадирам и бухгалтеру нужно остаться, a остальные члены правл­ения могут быть свободны... Нам необходимо определить перечень работ по ремонту, и какая рабочая сила требуется для этого.
- Может быть, завтра, Михаил Семёнович, - взмолился бухгалтер, - у вс­ех дома ужин давно остыл... - попытался шуткой «взять» председателя он.
- Нет - сегодня, - жёстко ответил председатель. - Ужин всё равно уже остыл, а завтра других дел будет полно, к тому же, смету надо быстро составить, бригадирам рабочую силу подобрать... и через три дня приступить к ремонту. Бери бумагу, бухгалтер. Пиши. Потом обсудим. Перекрыть крышу... - начал диктовать Михаил Семёнович.
- Полностью? - уточнил бухгалтер.
- Полностью... - подтвердил Михаил Семёнович и снова вспомнил про жену, - опять ей ждать меня до вторых петухов... Хорошо, что те­перь хоть иногда её Лёса стала на кухне подменять... - Переложить обе голландки – печи… - продолжал диктовать Михаил Семёнович...
Алексей Алексеевич и Евдокия Семеновна с заседания правления до­мой шли вместе. Они были почти соседями, а по возрасту – ровесниками.
Было уже темно. Угасла вечерняя заря, на ясном небе ночном по­ощрительно мигали звёзды.
- Скоро новая война будет, другая. Пострашней минувшей … - чуть погромче произнес Алексей Алексеевич.
- Да куда же еще пострашней - то? Ах ты, господи! Не дай до этого дожить… - вздыхала и причитала Евдокия.
Ремонт школы начался точно в назначенный срок. Стук и скрежет, сопровождающий разборку крыши школы, разносились в утренней тишине по всей деревне.
- Что это такое может быть? - прислушиваясь к стуку и скрежету, спросила Витина мать завтракавшего мужа.
- Школьную крышу ломают. Её ремонтировать начали... - вяло и нехотя ответил Анне её муж.
Витя сидел у противоположного конца стола, он уже позавтракал и читал книгу. Поднял голову от книги, спросил:
- Папа, всю школу ломать будут?
- Нет, не всю... только крышу и потолок. Да голландки, пожалуй.
- Чем спрашивать, лучше пойти и самому всё посмотреть. - решил Витя. Он положил книгу в ящик и ни к кому персонально не обращаясь, ска­зал:
- Пойду, посмотрю, как школу ломают.
Подходя к школе, ещё издали увидел, как четыре мужика, забравшись не её крышу, согнувшись, ходят по ней, топорами отрывают и сбрасывают вниз подгнивший позеленевший тёс.
Анатолии Тимофеевич стоит шагах в двадцати в отдалении от школь­ного здания, держит в руках большую дымящуюся самокрутку и смотрит вверх. Анатолий Тимофеевич был в хорошем настроении.
- Здравствуй, Ви­тя, - ответил он весело и громко на приветствие. Вот видишь, начали... Ломать, не строить: и дело пош­ло быстро и душа не болит. А у Вити всё - таки, заныло под ложечкой, и он в мыслях произнёс:
- Одна школа сгорела, другую ломают... Анатолий Тимофеевич, между тем, погасив улыбку уже серьезнымтоном добавил:
- Ты близко не подходи: ещё упадёт тебе что-либо на голову. И вообще...Они ведь не глядят вниз - ломают, кидают и всё...
- Ладно... А её всю, совсем сломают?
- Нет. Только крышу и голландку. И потолок проверят: если сгнил, то­же заменят.
Затянувшись несколько раз из своей самокрутки, Анатолий Тимофеевич положил руку на Витино плечо и, как-то, немного стесняясь то ли, этого своего движения, то ли предстоящей своей просьбы, продолжил:
- Слушай, Витя, ты собери к завтрашнему утру человек пять-шесть ребят покрепче. А? Сможешь? Понимаешь, завтра уже голландки разби­рать начнут, да ещё парты нужно на улицу вынести, отремонтировать их и покрасить. А мужиков только шесть человек нашлось: четыре плотника да два печника. Ну как? Поможете? Или вам теперь хоть трава не расти - не нужна школа?
- Всё - понятно, Анатолий Тимофеевич. Трава пусть растёт... – съязвил - таки Витя. - А ребят я найду. Теперь нам, ребятам в поле работы нет - сев кончился, а школа всем и всегда нужна...
Тут сзади их раздался знакомый голос.
- Витя, иди сюда. - у перекладины с висящим на нём пожарным колоколом в ситцевом пёстром платьице стояла Сашенька.
- Анатолий Тимофеевич, завтра мы придём, обязательно... - волнуясь и краснея пообещал Витя. - До свидания.
- До свидания, жду вас, - ответил Анатолий Тимофеевич.
У Сашеньки лицо хмурится, как небольшая тучка, которая не в силах заслонить солнца. – Как тебе не стыдно, - немного скривив губы, с упрёком встречает Витю Сашенька. - Всю неделю тебя нет. Мать замучи­ла меня вопросами:- Почему к нам Витя перестал ходить? Уж не поссори­лись ли вы напрочь? Ты думаешь, мне вот сейчас не стыдно было звать тебя от Анатолия Тимофеевича...
- Сашенька, учебный год кончился, экзамены - тоже... Я думал...
- Думал, думал… ничего ты обо мне не думал, - прервав Витю скапризом продолжала Сашенька, но лицо её заметно светлело.
- Я думал, ты очень устала от учёбы и экзаменов и отдыхаешь... Я хотел к вам завтра придти. Завтра я бы обязательно пришёл.
- Я верю тебе, Витя, но уж очень долго я тебя не видела и мама меня то и дело... - и тут Сашенька ласково и светло улыбнулась. - Пойдём к нам. У нас немного посидим, а потом я тебе покажу наш сад.
Ты, знаешь, теперь у нас есть свой сад. Знаешь, купили у колхоза, на один год. Понимаешь, чтоб мы без яблок не были, папа говорит, чтоб мы не завидовали тем, у кого есть свой сад. Понимаешь? - весело и вразу­мительно щебетала Сашенька, шагая рядом с Витей.
- Понимаю. А где этот сад?
- Знаешь... недалеко от того конца деревни... - Сашенька неопределенно махнула рукой вперёд. - Ну, которых когда-то раскулачили... Мои­сеевых. Их сад мы купили. Там есть шалаш, большой такой. Как в сказ­ке! У меня там есть свой угол. Днём этот сад мы караулим сами, а ночью - дед Павел. Ну… ты, наверно, знаешь его. Его дом в соседях с садом. У него такая большая седая борода и зубов совсем нет... Отец его попросил... Пойдём туда, и я тебе весь сад покажу... А яб­лок сколько! Мама говорит, куда мы их осенью девать будем. Их там сто мешков будет... - без умолку тараторила Сашенька.
Подошли к саду Вечкановых.
- Знаешь что, Сашенька, - задержал её у крыльца Витя, - давай на этот раз у вас посидим недолго, ну совсем немного...
- А потом? Почему недолго? - вдруг быстро сникла Сашенька.
- Ты выслушай меня... Анатолии Тимофеевич мне дал задание найти пять-шесть ребят поздоровее. Мы завтра придём школу ремонтировать. Я ребят найду, скажу им об этом, ну чтоб завтра утром в школу при­шли, а потом к тебе сюда приду снова, и мы пойдём в ваш сад...
- А девочкам там нет работы?
- Анатолий Тимофеевич сказал, что вы после нас там будете работать - не моргнув глазом, впервые соврал ей Витя.
- Ты, Витенька, лучше прямо сейчас иди собирать свою мальчишескую бригаду, пока ребята ещё дома, а попозже никого не найдешь. Только, к нам обязательно приходи.
- Сашенька, я обязательно приду, но ты мне немного помоги...
- Это в чём помочь? - насторожилась Сашенька.
- Сходи к Мите Чепурнову. Скажи, чтоб завтра утром в школу пришёл, мол, Анатолий Тимофеевич, велел. Да смотри, не напугай его: скажи, что работать будем, а не учиться. Сама, ведь, знаешь, он работать любит, а учиться - нет.
- Ладно... хотя я с ним не очень в ладах, но коль ты просишь, схожу.
Обойдя десяток домов своих однокашников, Витя часам к одиннадцати зашёл к себе домой, в избу. Через окна обильно лился свет щедрого, сол­нечного летнего дня, а отец лежал на печке под старым чапаном и тихонько постанывал.
- Папа, а где мама?
- В поле, корсандру сегодня полют... - кряхтя и охая, ответил отец.
Тогда, может быть, мне сходить к ней. Она, поди, до этих пор мешок сорняка наполола, принесу домой.
- Не надо, сынок, я сам схожу, а то от меня совсем никакой пользы семье не стало. Вот пройдёт моя лихоманка, и я потихоньку пойду... А ты поешь чего-нибудь, коль мать на обед не хочешь дожидаться.
- Ладно, поем... - Витя отодвинул заслонку печи, вынул, обжигая руку, глиняную черепушку с испечённой картошкой, налил в жестя­ную кружку кислого молока, тут же на кухне, стоя, проглотил, почти не разжёвывая штуки три картофелины, запивая их кислым молоком.
- Папа, а тебе одному, в пустой избе лежать как? Тебе ничего? С тобой ничего плохого не будет? Ты, ведь, всё же больной...
- Ничего со мной не сделается...
- Может быть, я пойду, Егора поищу. Посидит возле тебя до прихода мамы?
- Чёрта с два этого Егора найдёшь. Да у меня уже проходит эта прок­лятая дрожь, я сейчас встану...
- Зачем вставать? Лежи, пока совсем не пройдёт.
- Да ты иди, иди, коль тебе к Вечкановым надо...
Витя вышел на крыльцо и увидел шедшего с огорода Егора. В руках у него с полдюжины морковок. Одну он жевал.
- Егор, а где Лёня?
- Они с Гришкой на их крыльце в патефон играют.
- Они пусть играют, а ты зайди в избу. Отец там совсем один. Он, ведь, болеет... Ты что, или не знаешь об этом?
- Ладно, сейчас зайду... увидев в Витиных руках тетради, испуганно спросил: - А ты куда? Неушто уже пора опять в школу ходить?
- Нет, нет. Не пора ещё. Не пугайся... - поспешил успокоить Витя брата и с тетрадями подмышкой побежал вниз по улице.
Сашенька полола грядки в небольшом их огородике, что перед окнами.
- Витенька, мне показалось, что тебя очень долго не было. Жду, жду, а тебя всё нет и нет... Вон, видишь, я уже пол огорода успела пропо­лоть... Нашёл мальчишек? - радостно щебетала Сашенька, шагая, высоко поднимая ноги, навстречу Вите, идущему к ней навстречу к огородной калитке.
- Нашёл. А ты Митю предупредила?
- Да, конечно, предупредила. Согласился он.
- Вот и хорошо. Теперь, значит, нас завтра восемь человек соберётся. Тут Сашенька заметила тетради в Витиных руках.
- Витенька, а зачем тетради? - удивилась она.
- Подожди, я тебе кое-что хочу показать... - чуть смущённо предложил Витя.
- Тогда лучше пойдём в избу зайдём...
- Пойдём... - быстро согласился Витя.
- Здравствуйте, тётя Поля - вежливо и как-то, вроде, виновато поздо­ровался Витя с хозяйкой дома.
- Здравствуй, Витя! Ты не болеешь?- с неподдельной озабоченностью в голосе спросила Сашенькина мать.
- Нет, не болею, тётя Поля. А вот отец болеет.
- Все болеетон, сердешный. А мать?
- Она полоть ходит... в колхозные поля.
- Ну, слава богу, что хоть мать здравствует...
А Сашенька во время этого короткого разговора бросала торжествующе лукавые взгляды, то на мать, то на Витю. - Ну что, мама я тебе го­ворила... Ты, посмотри получше, какой он хороший! Разве такой друг может со мной поссориться? - красноречиво говорили эти ее взгляды. - Ну, пойдем, - потянула Сашенька Витю за руку в их девичью ком­нату, заметив, что Витя краснеет всё больше и больше перед её мат­ерью. - Мама, Витя мне что-то хочет показать в своих тетрадях, как бы извиняясь перед ней, обратилась Сашенька к матери.
- Ну и слава богу, ну и дай господь... Идите, идите - согласно от­ветила Пелагея Фёдоровна.
- Сашенька, - начал Витя, когда они сели друг против друга за стол, - ­ты ведь будешь учиться в пятом классе...
- Мы же об этом говорили еще зимой; когда в библиотеку ходили... Ну, конечно, буду... - несколько удивлённо и со вздохом ответила Са­шенька .
- Тогда нам с тобой обоим надо учиться на «отлично». Учиться, уж так учиться... Правда, Сашенька?!
- Господи, опять про учебу... И зимой про учёбу, и летом всё про ту же учёбу, да ещё и на «отлично»... - вздохнула Пелагея Фёдоровна, прислушиваясь к разговору детей. - Да и пусть... Теперь, может быть, так и надо. В наше-то время девки не учились... А теперь... Ладно - ка. Всё, что делает бог - всё к лучшему...
- С рисованием у меня на «отлично» не получится, наверно...
- И у меня до четвёртого класса, можно сказать, не получалось... А потом я подумал и решил; во что бы то ни стало должно полу­читься... И начал сам заниматься. Рисовал дома. Понимаешь! Даже летом рисовал.
Развернул перед Сашенькой свои тетради с рисунками. - Видишь, сколько я перерисовал!
Сашенька быстро придвинула тетради к себе, широко раскрыла глаза и стала их перелистывать и восторгаться.
- Ой, Витенька! Это всё ты сам, один?..
- Ну а кто же? Егор что ли столько и так нарисует... Знаешь, здесь только те рисунки, которые ну... хорошо получились. А поскольку много раз некоторые из них я перерисовывал! В печку бросал, да Лёне отдавал.., которые похуже получались.
- Ну и терпение же у тебя, Витенька! - восхитилась Сашенька ещё раз. -
- Ты же знаешь, что во втором классе у меня с рисованием на «отлич­но» не получалось. А Анатолий Тимофеевич и Анна Кузьминична мне все равно ставили «отлично». А мне от этого было стыдно перед ними, и я решил научиться в самом деле рисовать на «отлично».
- Откуда мне обо всём этом можно было знать: я же ни во втором, ни в третьем классе с тобой за одной партой не сидела... - возразила Сашенька.
- А, ведь, и правда... так оно и было, только мне теперь кажется, что мы всегда сидели вместе, за одной партой...
- И стихи тут есть. Неужели сам сочинил их - спросила Сашенька, не переставая восхищаться.
-Нет, не сам... куда мне... Это из альбомов больших девчонок я пе­реписал. Сестра моя двоюродная, Стеша и сестра Никиты Фрося мне свои альбомы отдавали прошлым летом... - немного смутившись, пояс­нил Витя.
Сашенька перестала перелистывать тетради, подперла щечку рукой, вздохнула и сказала:
- Витенька, я знаю, зачем ты их мне принес: ты хочешь, чтоб я их пе­рерисовала.
′- Правильно, Сашенька, ты догадалась...
- Но сейчас лето и так не хочется…
- Понимаю, Сашенька. Прошлым летом, когда я это дело начинал, мне тоже страшно не хотелось... Давай вот как поступим... - Как?
- Я-Я тебе их отдам насовсем,
- Эти тетради? - И Сашенька радостно подпрыгнула на табуретке - неу­жели правда! ′
- И ты потихоньку будешь их перерисовывать... - в отличие от Сашень­ки хладнокровно продолжил Витя. - Знаешь, когда сама этого захочешь.
- И стихи перепишу...
- Можешь и стихи. Только ты ещё молоденькая...
- Ты о чём? Думаешь, ничего не пойму? У Лиды есть альбом. Только в нем чепуха одна: «Добрый день, весёлый час, что ты делаешь сейчас...»
и цветочки такие... вялые, все почти одинаковые. А мой альбом будет в тысячу раз лучше её альбома. Значит, Витенька, это всё ты мне отдаёшь?
- Тебе, кому же ещё?
- И тебе их… всё это совсем, совсем не жалко мне отдавать?
- Совсем... ну вот нисколько.
- Тогда давай, знаешь, как сделаем...
- Как?
- Сейчас мы покушаем и пойдём в наш сад и там эти твои тетради хо­рошенько посмотрим, стихи прочитаем. Согласен?
- Согласен. Решено, - как говорит твой отец. – Только, ведь, я дома недавно поел...
- Ну-у... это уже было давно...
И вот они в саду. Витя знал этот сад и раньше. Мимо него, проходила дорога на ток и на конный двор. Идя на работу или с рабо­ты, он проходил возле сада. После раскулачивания и высылки из деревни Моисеевых сад пришел в запустение. Плетнёвая изгородь пришла в негодность, большая её часть пошла на дрова, по саду бродил скот, вишнёвые деревья были изломаны и высохли, ку­сты смородины и крыжовника выворочены с корнями. Но яблони ещё держались и даже плодоносили. Деревенские мальчишки начинали рвать с них яблоки буквально через две недели после окончания их цветения и по мере уменьше­ния количества яблок на деревьях, лезли по стволам всё выше и выше, безжалостно ломая яблони. Откуда-то возникала непонятная ненависть ко всему кулацкому. У Вити, да, наверно, и у других его сверстников в голове сложилось какое-то двойственное понятие в отношении к де­ревенскому: с одной стороны к своему домашнему хозяйству, животным, саду и огороду - бережливое. Другого отношения к своему добру не доп­ускали старшие. За нарушение этих отношений родители и другие стар­шие детей наказывали и пороли жестоко. Варварское же отношение ко всему кулацкому, особенно ставшему бесхозным не только не наказывалось, а даже порой - поощрялось...
Через полгодика после начала своего председательствования Михаил Семёнович обратил пристальное внимание на этот сад.
- Какие - сады губим! А! Четвёртый крупный сад деревни пропадает! Уберечь этот сад - с него на всю деревню фруктов хватит. И почему мы отнимать, да губить так любим? На одном кулацком добре живём и то губим. Школа расположена в кулацком доме, правление колхоза - в кулацком доме, я живу - в кулацком доме, мельница - кулацкая, колхозные амбары - кулацкие, мтф - из кулацких коров и дворов, свиноферма - из кулацких свиней. А мы сами, колхознички, что-нибудь построили, создали? Ничего! Кончится, поломается всё кулацкое - ни с чем останемся! Нет, нет! Этот сад надо сохранить. Обязательно надо! - Так рассуждал Михаил Семёнович, проез­жая как- то мимо этого сада на ток.
Он распорядился поправить изгородь, в сад поставили сторожа, но дело далеко вперёд не продвинулось. Скот по саду бродить перестал, а ребята лазить по деревам стали ещё активнее. Тем более, что сторож караулил сад только ночью, когда ребята спали, да и сам он больше спал, чем караулил: ночью спал в саду, в шала­ше, ибо мертвецки спала вся деревня, днём - у себя дома. Он действовал по уже успевшему распространиться принципу

работай, не работай – галочку - трудодень напишут – на то и колхоз.
-Что нам делать с садом Моисеевых? Губится он, погибает... как поги­бли сады Тараскиных, Авдотьиных, Курнаевых, - однажды задал вопрос Михаил Семёнович, когда на заседании правления колхоза осталось «разное».
После минутного молчания подал голос бригадир второй бригады.
- Продавать его колхозникам... - И пояснил свою мысль. - У нас в деревне не у всех колхозников есть свои сады, вот им, таким, этот сад и продать на год - два. А могут две или три семьи сложиться и купить. То есть не сам сад продавать, а значит, урожай с него. Цену назначать по- божески - невысокую. Небось, не чужим продаём - своим, может статься, что не на год купят, а на два, три года... Так и лучше. Хозяева над садом будут, как в прежнее время. И сад сохраним, и яблок будет - некуда девать...
Хорошая мысль, замечательная... ну... просто... хозяйская мысль, - гopячо поддержал бригадира председатель. - Решено? Без голосования? Решено... - устало ответили члены правления.
- Ну а цену назначить или там договор какой заключить... с покупа­телем... - всё это поручим нашему бухгалтеру. Так решаем? Без голосова­ния? Михаил Семёнович бухгалтера - очкарика никогда не называл по имени и отчеству, несмотря на то, что тот был старше всех членов правления колхоза.
- Так,.. - эхом повторили опять вслед за председателем члены прав­ления.
Через годика три после этого заседания правления, когда очередной покупатель сада не нашёлся, Михаил Семёнович решил на один год его купить сам.
- Разговоры... кривотолки пойдут, - морщась, подумал он, - да чёрт с ни­ми, с разговорами этими. « На каждый роток не накинешь платок», как говаривает Алексей Алексеевич. Пусть Поля с дочерьми хоть одно лето порадуются... Да и не пропадать же саду снова… без хозяина.
Когда Витя вместе с Сашенькой подошли к шалашу, стоявшему в глуби­не сада, он даже ахнул от изумления и неподдельной радости.
- Вот это да! - крикнул он громко, не удержавшись от восторга. - А ты говорила - шалаш! Какой это шалаш! Это - целый дом. У нас в саду есть шалаш, так он только вот какой высоты... - И тут Витя показал ру­кой расстояние чуть больше полметра от поверхности земли.
- Мы с Лёней только вдвоём туда и помещаемся, а когда к нам ещё и Егор залазит, то мы там можем лежать только на боку. А сюда - весь наш класс поместится, - восторгался Витя.
Сашенька стояла радостная и сияющая. Она как весёлая и радушная хо- зяйка поглядывала то на своего гостя, то на шалаш. Шалаш действительно был уникальным сооружением, высота около двух метров, а то и чуть больше, вертикальные, а не наклонные стены из толстой липовой коры - лубяные, как в той сказке, и такая же двухскат­ная крыша. Два боковых окошечка и одно посредине делали его ещё больше похожим на жилой дом. У одного из окошечек деревянный топчан, покрытый старым байковым одеялом, под ним такой же старый соломен­ный матрац. Лежи и читай целыми летними днями, такими длинными! Про­хладно, светло и мух проклятых нет. И за ворами поглядывать можно не выходя из шалаша: и через окно видно, что в саду происходит.
Здесь не только от дождя, а даже от любой, какой угодно пурги спасаться можно... - продолжал восхищаться Витя. - Правда, в самом деле, тебе всё это нравится? - очень тронутая похвалой, с улыбкой спросила Сашенька.
- Ещё бы! Это хоть кому понравится!
Сашенька положила свёрток Витиных тетрадей на топчан, предложила:
- Пойдём, яблок нарвём, а потом посмотрим твои альбомы...
- Они теперь не мои, а твои, но яблоки, наверно, ещё не вкусные...
- Есть и вкусные, сладкие... «сахарка» называется.
Сашенька быстро нашла нужную яблоню. Стали рвать яблоки. Сашенька настойчиво пыталась залезть на яблоньку.
-Зачем тебе надо туда лезть, яблок и тут кругом полно; И здесь сколько хочешь нарвать можно!
А я хочу оттуда… - серебренным колокольчиком капризничала Сашенька и тянулась, ухватившись за ствол, вверх.
Витя буквально оторвал её от ствола, но Сашенька через некоторое время с весёлым визгом снова делала попытку забраться на яблоньку. Ей, должно быть, нравилось, как Витя за ногу или за талию тянулее назад, вниз.
- Перестань! Щекотно! - визжала она, а сама снова и снова лезла вверх.
А Вите хотелось, чтоб она лезла вверх и капризничала ещё и ещё. Но Сашеньке это внезапно надоело, и она позвала:
- Пойдём, почитаем. Ух, как много до сих пор прочитали бы! Пошли быстрее!
- Может, я буду читать? У меня подчерк всё же неважный, - скромно пре­дложил Витя.
- Нет, Витенька, ты сам сказал, что альбом теперь мой, а подчерк твой я разбираю не хуже тебя самого. - не согласилась Сашенька. Ей по­чему-то начинало нравиться иногда не соглашаться с Витей...
- Ой, как много стихов в твоём альбоме и какие все хорошие...
- В твоём альбоме… - в шутку поддел её Витя.
- А ты и вправду лучше меня самого читаешь, - похвалил её Витя.
Было ясно, что Сашенька находилась под сильным впечатлением от только что прочитанных стихов. Взгляд её стал задумчивым, немного грустным и серьёзным. Потом она медленно заговорила:

- Знаешь, Витенька, какие стихи мне сильнее всех понравились... - И она стала перелистывать одну из тетрадей в обратную сторону. - Вот эти. Послушай:
«Вот сейчас прощаюсь я с тобою,
Позабудь, любимая про грусть.
Может, завтра в утро голубое
Я уйду и больше не вернусь...»
При чтении последней строчки голос Сашеньки дрогнул и сама, она зябко поёжилась. Её настроение передалось и Вите. Оба замолчали.
- Витя, робко, дрожащим голосом, прервал молчание Сашенька. - Скажи мне, только серьёзно, серьёзно... Я для тебя... «любимая»?- и спрятала ли­цо в ладони.
Витя, стесняясь и не глядя на Сашеньку, обнял её за талию.
- Разве ты сама не понимаешь этого... Ну, конечно… ты, для меня самая, самая любимая. Из всех людей на свете. И такая будешь всегда...
Сашенька оторвала лицо от ладони и, всё ещё стесняясь встретиться с Витей взглядом, тихо, тихо и очень грустно, как будто сама себе, сказала: - Неужели когда-нибудь и ты вот так... встанешь и уйдёшь от меня и больше никогда не вернёшься...
Улыбнулась смущённо сквозь набегающие слёзы, пару раз стукнула Витю кулачком по спине и сквозь тихонький смешок, с дрожью в голосе негромко то ли вскрикнула, то ли всхлипнула:
- Ну тебя с твоим альбомом: расплакаться заставил! И уже серьёзно закончила:
- А всё-таки как всё это интересно... прямо таки жутко как-то. Правда? Витя молча кивнул головой.
- Кто же эту песню сочинил? - чуть помолчав, спросила Сашенька.
- Не знаю. Я ведь её с другого альбома списал, со Стешиного. А там тоже не было фамилии, кто написал.
Стараясь успокоить Сашеньку окончательно, Витя решительно и твёрдо заявил:
- А уйти от тебя, Сашенька, это никак невозможно и никуда, и ник­огда я не уйду. На войну мне не скоро: на неё взрослых берут, а мы с тобой ещё школьники.
- Куда... на какую войну? - снова встревожилась Сашенька.
- На войну с фашистами. Отец говорит, что скоро будет страшная война нашей страны с фашистами.
- На чёрта тебе фашисты! Зачем тебе война?
- Знаешь... много их стало, фашистов зтих... В Германии - фашисты, в Италии - фашисты, в Испании - фашисты, в Абиссинии - фашисты... Мне бы убить хоть сколько-нибудь этих фашистов. Знаешь, они, ведь, такие злые,
страшно вредные для всех людей. Им никого не жалко, ни старых, ни де- тей, ни солдат ничьих. Даже свой немецкий народ им не жалко...
- Витя, а откуда ты всё это знаешь про фашистов, про войну?
- Мой отец на двух войнах воевал. Он «Крестьянскую газету» выписывает и когда с работы приходит, хоть какой усталый ни бывает, всё равно вечером прочитает, что написано про войну в этой газете. Сам я не очень люблю газету читать, а когда он читает, слушать люблю. Иногда он попросит меня что-нибудь прочитать. Сам он читает медленно, почти по слогам. Он, ведь, в школу никогда ни одного дня не ходил. Сам читать и писать научился.
- Интересно, как это без школы можно выучиться читать и писать... - сильно удивилась Сашенька. - Кое-кто в школу ходит... ходит и всё равно никакого толку, а тут ни одного дня...
Выходит, что можно, если сильно захочешь... А мой отец сильно хо­тел учиться, да его не пустили.
- Кто не пустил? - удивилась Сашенька.
- Его отец, мой дед...
Сашенька немного помолчала, а потом предположила:
- Витенька, а может быть, пока мы вырастем большими, фашистов всех поубивают?
- Хорошо бы... Поживём - увидим, - как говорит мой отец. Знаешь, он шесть лет провоевал и живой остался... А нам с тобой, Сашенька, еще совсем рано об этом горевать... Пойдём, ещё нарвём яблок. Ваши яблоки и правда очень вкусные.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Несмотря на свою очень трудную, полуголодную жизнь, Витя всё равно любил жизнь, любил все времена года.
Хотя бы, oceнь. С её медно - золотистым убранством лесов и рощ! Ах, как хорошо ходить в звенящем тихом одиночестве, когда в чистей­шем воздухе, прозрачном и неподвижном, нет ни комаров, ни мух, ни слепней и наблюдать, как медленно, кружась, падают листья, бесшумно отделяясь от прочно державших их всё лето веток. А какие разные, какие красивые оттенки и цвета этих листьев! Только дремучий дурак может сказать, что осенью - все листья жёлтые! Ничего подобного! Положи на одну ладонь лист рябины, а на другую - лист клёна и любой человек увидит: какой они разной ок­раски и красоты! И где только уставшая за лето природа берёт столько красок и столько фантазии, чтобы намалевать такое великое разнообразие рисунков!
Залюбовавшись природой, особенно в яркий солнечный день, Витя неред­ко забывал, зачем он в этот лесок пришёл: то ли за поздними орехами, которые теперь уже надо смотреть не на орешнике, а под ним, то ли за грибами. И те и другие уже оказывались присыпанными свежей ещё лист­вой, которую надо было внимательно ворошить. А когда же любоваться голубым и бездонным небом и, хотя бы, вон тем кленом, глядя на кото­рый снизу вверх, так приятно кружится голова! А сколько запахов ис­точает эта прощальная краса! И лесных, и полевых, и каких угодно!
Витя любил осень ещё и потому, что это было сытое время года, когда
голод так сильно и постоянно не щемил живот и душу, как в другие времена года. Его можно было утолить овощами и фруктами. Да и хлеб осенью на некоторое время становился немного похожим на настоящий хлеб!
Любил Витя и ясные зимние морозные дни, когда можно было кататься на самодельных лыжах и не проваливаться в них глубоко в снег. А ранняя весна! Хотя она всегда ассоциировалась с приходом голодных дней, но ведь именно тогда тёплый южный ветер начинал приятно ласкать лицо и наполнять грудь, жадно съедать рыхлый снег, а солнце ежечасно поднимало в бездонное синее небо тысячи тонн испаряющейся влаги! Когда начинали звенеть первые ручьи, появлялись первые проталины, а за тем, земля меняла свой белый покров на зелёный!
Но пора сенокоса! Макушка лета ! Время цветения луговых и лесных трав! Эта пора, это время года несравнимо ни с каким другим!
Сельчане готовиться к сенокосу начинали задолго до его начала. Чуть ли нe возле каждого дома по утрам и вечерам раздавался знакомый с детства каждому сельскому жителю стук молотка по отбиваемой ко­се. Мужики заранее и тщательно готовили главное тогдашнее орудие труда сенокосной отрады – косу - литовку. Бабы и девушки доставали из сундуков и развешивали на жердях и верёвках свои нарядные сарафаны, юбки, кофты, платки, а заодно и продумывали, во что поприличнее, не хуже других, одеть своих мужиков и детей, просили мужиков отремонтировать, наладить грабли и другой немудрёный бабий сенокосный инвентарь.
И вот, в один из действительно прекрасных дней мужики чинно, гуськом потянулись на луговую пойму.
Эту торжественную процессию, как тучи пискливых комаров, сопровожда­ют босоногие мальчишки в возрасте от пяти до семи лет. Одни из них идут, держась за отцовскую, дедушкину, дядину или просто соседского мужика руку, другие, кто чуть повзрослее, и кто уже стесняется дер­жаться за руку взрослого, шагают на некотором расстоянии позади косяка косарей. У края поймы - «Большой луг» - все останавливаются,
Нужно выбрать косаря - вожака: он пойдёт впереди артели всей! От него полностью зависит темп и успех косьбы. Если вожак возьмёт, «с места в карьер», он быстро измотает всех своих товарищей: каждый из них будет стараться не отстать от впереди идущего. Если же он возьмёт слишком медленный темп, все косари будут «наступать друг другу на пятки», возникнет толчея...
Когда Витя был ещё дошкольником, он тоже, держась за отцовскую руку, приходил на это торжественное начало сенокоса. Он гор­дился и как-то вырастал в глазах пацанов тем, что вожаком косарей каждый год выбирали его отца. Алексей Алексеевич сначала отнекивался, выходил из круга, уходил назад, но его продолжали упрашивать, круг мужиков снова замыкался вок­руг него. Наконец, Алексей Алексеевич, прикинув, что времени для отнекивания и соблюдения приличия и скромности им уделено достаточно, молча выходил из круга, натачивал косу, крестился на восток и начинал. За ним один за другим степенно выстраивались до полсотни мужиков, и через час эта колонна растягивалась по всей длине километрового прокоса. Мужики равномерно, размеренно взмахивали руками, разноголосо вжикали остро наточенные косы, от мужиков начинал исходить пар, все втягивались в ритм артельной работы, все были спокойны, сосредото­чены и деловиты максимально. Никто из мужиков не «шалил», не насту­пал на пятки впереди идущему, но никто и не отставал очень заметно.
В этом году Алексея Алексеевича среди косарей не было. В то самое время, когда косари галдели на краю «Большого луга» в окружении тучи ребятишек, Алексей Алексеевич лежал на печи и трясся от озноба. Пришедшей накануне вечером бригадирке с просьбой выйти завтра утром на сенокос и возглавить артель косарей веж­ливо, почти сквозь слёзы, отказал.
Поэтому в этом году косцы себе вожака выбирали особенно долго. Никто не соглашался встать впереди артели всей, непростое это дело. И это понимали все. Наконец, согласился впереди артели встать соро­калетний мужик Никита, имеющий сразу два прозвища: «черкес» и «казак». Мужики, должно быть, полагали, что эти два понятия черкес и казак – «без разницы».
Никита, среднего роста, с чуть скривлёнными ногами мужик (долго служил в кавалерии), вначале взял рекордный темп, врезавшись кавалеристским наскоком в густую траву, он быстро ушёл далеко вперёд, оторвавшись от всего каравана мужиков. За ним не поспевал никто. Мужики кричали, матюкались, спорили, то и дело менялись местами.
Оба бригадира стояли в сторонке и молча, не вмешиваясь в дело, наблюдали и вслушивались в перебранку мужиков.
- Замотает мужиков... - жалеючи, со вздохом произнесла тетя Таня, перенеся взгляд от косцов на рядом стоящего своего коллегу, бригадира второй бригады.
- Разберутся сами. Переругаются сначала, потом успокоятся все... - тоже недовольный началом сенокосного сезона хмуро ответил бригадир второй бригады. - Скоро повар подъедет. Пойдём туда, где она будет варить, уточним список косцов.
Где-то через часок Никита начал сдавать темп... И тут пошёл дождь: сильный, почти отвесно падающий крупными холод­ными каплями. Не успевшие уйти домой ребятишки побежали в высокую рожь, а мужики, отбросив подальше от себя косы (они, якобы, притягивают молнию) попадали на свои прокосы, охапками скошенной травы укрываясь от дождя. Тучевой дождь кончился также внезапно, как и начался. Мальчишки вылезли изо ржи, промокшие до последней нитки. Насквозь промокли и мужики. Они закричали, заматюкались на мальчишек, словно те были виноваты во всём и прогнали их домой.
- Слава богу, - заговорили они промеж собой, поглядывая, однако, то и дело на небо, - вот он и благословил уборку «Большого луга». Жители деревни, замечали, десятилетиями наблюдали над странным, по меньшей мере, совпадением: в любой год, каким бы засушливым, он ни был, во время уборки «Большого луга» обязательно пройдёт дождь. Так пусть же он пройдёт в самом начале косьбы. Будет же го­раздо хуже, если он прольется позднее и вымочит уже успевшее высохнуть сено...
Снова ярко засветило солнце, и его лучи миллионами бриллиантов стали отражаться в выпавших каплях дождя.
Курево у всех вымокло. Мужики погалдели немного и решили продолжать косить. Дождь помирил всех, охладил их страсти и капризы. Никита – «черкес» пошёл степенным темпом. Мужики привычно выстраивались друг за другом, замахали косами. Срезанная мокрая трава, ложась, разбрызгивала тысячи сверкающих капель. Мужики стали разогреваться работой, от их спин пошёл пар.
А когда, немного погодя, заметили, как к роднику со своим поварским скарбом подъехала повариха, так и вовсе повеселели...
Установилась жаркая сухая погода. Через пару дней после начала ко­совицы "Большой луг" усыпали стайки мальчиков и девочек. Сашенька вышла на сенокос впервые. У Вити начался четвёртый сенокосный сезон.
Пелагея Фёдоровна попросила у Чепурновых лёгонькие подростковые грабли, вручила их утром Сашеньке.
- Поаккуратней с ними: не свои, в соседях взяла, гляди не сломай, страсть, как неудобно будет мне... Ты держись около Вити: он научит тебя с ними обращаться, а коль девочки будут работать отдельно, так будь с Верой Супонькиной. Она тоже не первое лето на сенокосе... Ну, дай тебе господь... - вздохнула и ласково повела рукой в сторону дочери Пелагея Фёдоровна, постеснявшись на улице перекрестить дочь.
Сашенька, подражая взрослым, закинула лёгонькие деревянные грабельки на плечо и побежала через сад по дороге вниз, к конному двору.
Витя ждал её у самого моста, чуть отделившись от большой ватаги де­тей и подростков. Сашенька только что успела подойти с сияющим лицом к Вите, как те­тя Таня звонко и весело крикнула:
- Ну, пошли, ребята!
И все с шумом двинулись за ней. Пока пёстрая, нарядная, тёти Танина ватага дошла до «Большого луга», роса успела отойти.
Косари длинно растянувшейся вереницей продолжали валить траву.
От свежей и вянущей сваленной травы пахло так, что кружилась голова.
- Ой, Витенька, как тут xopoшо! - не удержалась от восторга Сашенька.
Тетя Таня подвела свою ватагу к успевшим увянуть прокосам и велела каждому встать против одного из прокосов. Витя и Сашенька встали рядом.
С левого края прокосов встала Настя, высокая, крупная шестнадцатилетняя девушка с толстой, до пояса косой.
Тетя Таня встала возле нее лицом к ребятам, чуточку нахмурила бро­ви, стремясь показаться строгой и громко объявила, показывая рукой на Настю: - Вот она будет вами руководить, она для вас старшая, тётя Настя. Слушайтесь её ну... как пионеры слушают свою вожатую, по всем делам обращаетесь к ней. Не самовольничать. Ну а теперь, как говорится, благослови вас на удачу. Начинайте!
- Ну, айдо, басом, не по возрасту серьёзно, скомандовала Настя, пе­ревернула свои грабли вверх колодкой и начала энергично ворошить толстый прокос сваленной и успевшей увянуть травы.
Все торопливо замахали черенками своих грабель.
Тётя Таня постояла, пару минут, глядя, как стараются ребятишки не отстать друг от друга, затем для чего-то глянула на сол­нце и направилась к косарям.
Кое-кто из ребят начал вырываться вперёд, некоторые, наоборот, стали отставать. Дальше всех - шагов на двадцать - вырвалась вперёд Настя.
Сашенька то и дело поглядывала, как работает Витя и ни на шаг не отставала от него. Она начинала догадываться, что Витя мог бы двигаться вперёд быстрее, но сдерживает себя, чтобы быть рядом с ней.
- Не спеши, Сашенька, мы не самые последние. Огля­нись - ка назад: сколько ребят ещё и от нас отстают... Не устала? Может, отдохнём немного?
- Совсем, совсем ещё не устала, не успела... - бодрилась Сашенька, - а отдыхать... ещё же не садился никто... Если сядем - отстанем от всех.
Идущий слева от Вити Вася Атяйкин то и дело поглядывал то на Веру Супонькину, свою соседку справа, то на Витю с Сашенькой и молча улыбался.
Но вот радость; до конца прокоса остаются считанные шаги. И тут Сашенька внезапно делает рывок вперёд и на несколько секунд раньше Вити оказывается в конце своего прокоса. Переполненная радостью, взмахивает вверх своими граблями и победно восклицает, обращаясь к Вите:
- Ура! Я раньше тебя закончила!
- А я так и знал, что ты раньше меня закончишь. Я это знал уже тог­да, как только начали ворошить: - поощрительно улыбается Витя в ответ. И тут уже весело засмеялись все вчетвером: Витя, Сашенька, Вася и Вера. И все, как подкошенные падают на свои разворошенные прокосы.
Не прошло и четверти часа, как Настя поднялась на ноги и зычно позвала:
- Эйте! Aйдате!
Все дружно встали, разобрались по прокосам и двинулись в противо­положную сторону, однако гораздо медленнее.
Одна Настя не сбавляла темпов. Она уже невестилась. И не было для неё более подходящего случая, как здесь на сенокосе, у всей деревни на виду, показать, какой работящей женой и снохой она будет, как только выйдет замуж. Спешите на ней жениться? А то ещё опоздаете! Её сарафан, кофта и платок, все яркие и разных цветов, снова замелькали далеко впереди шеренги ребят. Обед явно запаздывал: предстояло накормить около сотни человек. Ребята стали садиться на отдых чаще. Одна Настя, начав ворошить свой прокос, как корабль сквозь рифы, безостановочно проходила по нему. Сашенька усталость переносила стоически. Она почти совсем перестала перебрасываться словами с Витей, но ни на шаг не отставала от него. Воздух накалялся все больше и больше, тепловые волны перемежались с еле - еле шевелившимся ветерком, небо над головой поднималось всё выше, наполнялось птичьими голосами, вокруг Сашеньки кружились комары, слепни, пчёлы, из сена вылетали стрекотавшие кузнечики - Сашенька ничего этого не замечала. Как солдат, шагающий на параде по Красной площади в вышколенном строю, ничего не замечает, упе­рев свой взор в затылок впереди идущего товарища, так и Сашенька видела лишь серо - зелёное сено, плотной массой сгрудившееся в прокос. Да изредка поглядывала она на Витю, успевающего, как ей казалось легко ворошить свой прокос.. Настя, как обычно, раньше всех переворошила свой очередной прокос и почти бегом направилась к полевому стану, быстро вернулась и зычно крикнула своей ватаге:
- Айда, на обед!
И все ребята, не докончив прокосы, ринулись за ней.
Сашенька, хлебнула колхозных щей, возликовала:
- Ой, я никогда, сроду, таких щей не ела!
Хлеба дали по восемьсот грамм: что взрослому мужику - косарю, что де­сятилетней девочке - одинаково. Витя съел больше половины своего хлебного пайка, Сашенька еле справилась с третьей его частью.
- Витя, а куда этот хлеб девать? - спросила она, показав на солидный недоеденный ломоть.
- Найдём куда. Сумка у меня большая, а до вечера ещё далеко, ещё кушать захочется...
Длиннющий июньский день закатывал своё солнце за горизонт, когда мальчики и девочки закончили свой трудовой день и, растянувшись реденькой цепочкой по длине всей дороги от поймы до края деревни, потянулись, как журавли в расстроенной стае, домой.
- Мама, Витя на сенокос завтрак с собой приносил, а я - нет... - доложила Сашенька матери, как только зашла в избу.
- Да? - улыбчиво удивилась Пелагея Фёдоровна, - и что же он приносил?
- А всего: и лепешек, и молока, и яблок, и даже свежих, ну... зелёных огурцов. Ты не поверишь, мама, у них даже зелёные огурцы уже есть. А у нас они ещё только начинают цвести.
- Почему не поверю: эта Анна в любом деле всегда первая и большая умелица...
- Ты понимаешь, мама, Витина мать огурцы сначала сажает в деревянный ящик, дома их подержит, а потом уже пересаживает их в огород.
Так они растут и поспевают быстрее. Сделай и ты так, мама! Пелагея Фёдоровна улыбнулась.
- Теперь, в этом году уже поздно, доченька. А на будущий год и мы попробуем... А Витя, что с собой приносил, всё сам, один съел?
- Ну что ты, мама! Как ты могла про Витю такое подумать! Конечно, вдвоём, вместе все съели... А в обед! Ты знаешь, какие вкусные щи были там! Ты, мамочка, тоже очень вкусные щи варишь, но они у тебя без дыма. А те, колхозные, которые - они с дымом варятся. Понимаешь, мамочка, это – совсем, совсем другое!
- Ну ладно, другие, так другие… - как будто, чуть обидевшись на колхозные щи, произнесла Пелагея Фёдоровна и спросила:
- Ужинать будешь?
- Сашенька погладила свой животик, как это иногда делал Витя и сказала: - Мне, мама, совсем немного чего-нибудь. Сегодня я ведь уже буду пятый раз кушать. И куда только вся пища лезет? - и Сашенька снова потрогала свой животик.
После ужина она почувствовала невероятную усталость и свалилась в свою постель прямо поверх одеяла, не сняв платья. Сашеньке показалось, что она только что успела приложить голову к подушке, как Лида стала её трясти за плечо:
- Лёса, Леса, пойдёшь сегодня на сенокос? Лёса!
Наконец, Сашенька открыла глаза, быстро села на кровати, спросила: - А что, теперь уже утро?
- А ты думала… - рассмеялась Лида, - мама велела спросить тебя, пойдёшь или нет сегодня на сенокос. Если не пойдёшь - спи ещё...
- Пойду, конечно, а как же, - без особой охоты ответила Сашенька, кинула сожалеющий взгляд на подушку, и, преодолевая страстное желание прислониться к ней, хотя бы на мгновение, соскочила с кровати. Комнату заливало обилие яркого июньского солнечного света. У Сашеньки ныли спина и плечи, горели ладони рук. Она постояла две-три секунды у кровати, провела ладонями по лицу, пытаясь разогнать остатки сна. Боль в ладонях заставила её дёрнуться всем телом. Пошире открыла глаза, всмотрелась в ладони. На них были большие водянистые волдыри и потертости. Сашенька не могла сжать ладони в кулачки: не давала боль.
В это время хлопнула избяная дверь. Это Лида ушла на работу.
- А.., наверно, у всех так :с руками и у Вити - тоже.. .- отрешённо шепнула Сашенька, словно стряхивая с себя боль, и пошла умываться.
- Кушать будешь? - спросила хлопотавшая на кухне мать.
- Наверно, уже некогда, мама, - ответила с сожалением и вздохом Са­шенька, одной рукой брызгая на лицо воду из рукомойника, а другой с осторожностью водя по куску мыла. – Ведь Лида уже ушла... Мне бы чего-нибудь с собой, мамочка.
- С собой, так с собой... - коротко, без лишних слов согласилась мать и подала Сашеньке увесистый узелок.
- Мама, а что там может быть? - спросила Сашенька и первый раз в это утро улыбнулась.
- Будете кушать - увидите... - скупо ответила Пелагея Фёдоровна. - Это тебе с Витей, Лида себе взяла.
Сашенька сунула ноги в сандалики, набросила на голову пёстрый ситцевый платочек, чуть подпрыгнув, поцеловала мать, и, преодолевая ломоту в пояснице, выскочила из дому.
Вите в этот день работалось гораздо легче, чем вчера, Сашенька же явно мучилась. Поэтому Витя в обед предложил уйти домой.
- Что ты, Витенька. Никто же не уходит... я что же - самая слабая - почти с обидой в голосе ответила Сашенька.
Витя, как мог, пытался облегчить ее участь. Сашенька с молчаливой и смущённой благодарностью принимала его помощь. Разговаривали они мало, хотя работали опять рядом. Витя старался быстрее разворошить свой прокос, переходил к Сашенькиному и шёл ей навстречу.
- Так, несправедливо, Витенька, ты целый день на меня работаешь... но что мне делать - я не знаю.
- А ничего и не надо делать. Мне тоже когда-то помогали... когда ещё только начинал работать в колхозе. И помогали, и учили... И ты когда-нибудь будешь другим помогать. Так что, давай не смущайся…
В течение следующих дней при огромном стечении народа сено сметали в большущие стога, и народ покинул пойму «Большого луга» до следующего лета.
Окрест деревни было ещё немало сенокосных угодий: поим, оврагов, лес­ных полян. Косари уже несколько дней валили траву там. Вскоре туда перекинулась и ребячья ватага. Она наполнила весёлым гомоном и криком, многократно повторяемым эхом, все эти окрестности. А ягод - земляники и клубники - пропасть как много уродилось в этом году! На закате солнца Настя выводила свою ватагу из полян и оврагов на дорогу, сама становилась впереди её, командовала:
- Ну, теперь айда - громко запевала:
Эй, в Тагагроге, в Таганроге!
В Таганроге случилася беда:
Там убили молодого казака...
И широко, и ходко шагала, высоко и прямо, как солдат винтовку, несла на плече свои грабли.
Подпевали ей немногие, ибо весь отряд её за ней еле-еле поспешал.
А Настя! Она шагала и пела так самозабвенно, не выказывая ни малейшей усталости, как будто весь день пролежала где-нибудь в тенёчке, а не отмахала двенадцать часов граблями. Витя удивлялся продолжительности летнего вечера. Они уходили с сенокоса на закате солнца, и, прошагав четыре с лишним километра, ещё засветло, до наступления темноты, входили в деревню, успевали нарвать яблок с Вечкановского сада и, смачно хрумкая ими, расходились с Сашенькой по домам, до утра. Кое-как ужинали, чем бог послал, и замертво валились в свои постели. Проспав без сновидений и беспробудно шесть - семь часов, они тут же после восхода солнца были уже на ногах… Умывались, ещё не проснувшись окончательно, проглатывали стаканчик молока, брали приготовленные мамами узелочки с едой и уходили. Настя уже сидела в полуверсте от деревни под старым раскидистым дубом, что рос у развилки дорог и поджидала свой отряд. Дождавшись большинства своих подопечных, вставала с пыльной травы, встряхивала с помощью девочек свою юбку и громко произносила своё привычное «ну айда» Пройдя пару десятков шагов, запевала:
« Под ракитою зелёной русский раненый лежал, и к груди штыком пронзённой крест тихонько прижимал. Кровь лилась из свежей раны на истоптанный песок. Над ним вился чёрный ворон, чуя лакомый кусок».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Однако всё проходит и кончается...
Прошла, кончилась и сенокосная пора.
Отзвенело лето, сползло со своей макушки и покатилось навстречу сырой слякотной осени.
Наступило первое августа, и Витя уехал в пионерский лагерь.
Поздним душным августовским утром, с узелком из пёстрого платочка стояла Сашенька у одинокой ветлы, что росла у края дороги при выезде из деревни. Увидев выехавшую из деревни подводу, она сначала сму­тилась и растерялась, опустила голову, но когда телега поравнялась с нею, быстро выбежала на дорогу.
Дядя Гриша остановил лошадь.
- Витя, хочешь яблок, смущённо протянула узелок Сашенька.
- Ну, конечно, хочу, - радостно протягивая руку, ответил Витя.
И они оба глянули на дядю Гришу.
Догадливый дядя Гриша к радости обоих сказал:
- Ну, садись Леса. Проводи немного Витю. Как-никак, вы одноклассники, школу вместе окончили...
Сашенька смущённо и радостно улыбнулась и, не успел Витя протянуть ей руку, как она подпрыгнув, оказалась с ним рядом на телеге.
- Ну, окаянная - строго прикрикнул дядя Гриша на Проско, и они выехали.
- А что, если мне доехать с ним до лагеря, а оттуда с дядей Гришей назад приеду... Ведь мама знает, что я пошла его проводить, - думала Сашенька, сидя в тряской телеге и воображая себя Василисой прекрасной, скачущей на мягкой спине серого волка к заоблач­ной высоте.
- А что ей не доехать со мной до лагеря… Дядя Гриша же её и назад домой увезёт... - рассуждал про себя в это же время Витя.
- Тпруу-у! - властно произнес дядя Гриша, натягивая вожжи, когда они доехали до вершины пригорка, и телега остановилась перед спуском.
Дядя Гриша ничего им не сказал, но Витя с Сашенькой всё поняли без слов. Они молча посмотрели друг на друга, и Сашенька бойко спрыгнула с телеги.
-Витенька, я обязательно приеду, обязательно... - заверила Сашенька на прощанье. Она помахала ручкой, вздохнула, с улыбкой повернулась и зашагала домой. Через десяток шагов она повернулась ещё раз, снова помахала ручкой и вскоре скрылась из виду: телега спускалась в овраг, а Сашенька по отлогому косогору - в деревню.
- Круглый отличник, - восхищенно произнес еще более возмужавший Георгий, когда Витя подал ему путевку и похвальный лист. – Ну, брат, я тебя помню, ты у нас был.
- Да, был, в позапрошлом году, тоже радостно, как своему другу ответил, поощренный тем, что о нем помнят и не просто кто-нибудь, а такой добряк и богатырь, как Георгий. - Здоровенный и добрый, как дядя Вася. - продолжал улыбаться и глядеть Витя на Геор­гия и с восхищением сравнивать его со своим, тоже богатырского сложения, двоюродным братом.
- Ты, что, не слышишь меня? Заноси, говорю свой сундучок, и матрац, - вто­рой раз, погромче произнёс Георгий, - и занимай место, какое тебе понравится. Там много свободных кроватей, - а сам, заметив следующую
подъезжающую к дому подводу, пошёл навстречу ей.
- Какой добрый: даже вещи проверять не стал, не то, что позапрошлогодняя зануда... - опять приятно удивился Витя.
- Ну, Витя, счастливо тебе... - произнёс дядя Гриша, протянул ему на прощанье, как взрослому руку и уехал. А Витя начал устраивать свой лагерный быт.
- Пока заправлю постель, умоюсь, немного почитаю, и обед подойдёт... - рассуждал он тихонько, предвкушая вкусный лагерный обед. Тут открылась дверь и с матрацем на спине, и с большим портфелем в руках в помещение через его высокий порог шагнул рослый пионер.
- Где бы мне тут устроиться? - обратился он Вите, чуть оглядевшись. Лицо его наполовину было закрыто концом матраца, но очень знакомым показался Вите его голос.
- Устраивайся, где тебе нравится: мест свободных вон сколько, - внима- тельно и настороженно глядя на вошедшего, предложил Витя. - Хочешь, да­вай вот рядом со мной, вот это место тоже свободное. Соседями будем, Вошедший положил портфель на топчан, скинул туда же матрац, глянул на Витю и... захлопал глазами.
Витя пару секунд молча, широко раскрытыми глазами всматривался в своего нового соседа. Потом с дикой радостью закричал:
- Алёша!!
И бросился его обнимать.
Новым соседом Вити оказался его двоюродный брат, выпускник Нивкинской начальной школы Алёша Шекшаткин.
- Алёша! Алёша! Как это здорово, что и ты сюда приехал! - шумно дыша, громко и восторженно восклицал Витя.
- Знай наших! Мы куда хошь можем добраться - достучаться! - тиская дво­юродного брата в своих объятиях, весело и радостно шутил Алёша. Братьяне виделись лет пять. Раньше, когда Витя ещё не ходил в школу, мать и отец часто брали его с собой в Нивку в гости по праздникам.
Вите очень нравилось гостить у двоюродных братьев и у ласковой бабушки по матери. Нравилось настолько, что после праздника не хотелось уходить домой.
- Да оставьте его тут на недельку - другую... пусть поживёт у нас. И Алёшке с Колей веселее будет... - уговаривала бабушка Витину мать и отца. Но те отрицательно покачивали головами, хотя у Вити в это время на глазах наворачивались слёзы, и ни разу не оставляли его ни на один день.
Вскоре тёща и шурин Алексея Алексеевича умерли, нужда в зажиточ­ные дома колхозников заглядывала все чаще и наглее, принять и попотчевать гостей даже в праздники становилось делом сложным, а не­редко и невозможным. Алексей Алексеевич своё здоровье на колхоз­ной работе подорвал, праздничное настроение к нему не приходило, и Кильдязевы перестали посещать своих родных в Нивке, как впрочем, и в других сёлах... Жизнь в колхозных деревнях становилась год от года «лучше», год от года «веселей»…
В обед Витя с Алёшей в строй встали рядом, обедали за одним столом и за ним сидели тоже рядом, а после обеда до самого ужина бродили по ближайшим перелескам: собирали орехи и вспоминали совместно про- ведённые дни раннего детства. Был день заезда в лагерь и никаких мероприятий с пионерами, кроме построения в столовую, не было.
Вечером, после отбоя, Алёша перебрался на постель к Вите, и они про­говорили до рассвета.
Алёша заметно скрасил однообразную лагерную жизнь Вити, он не давал Вите времени сильно скучать по Сашеньке, а в следующее воскресенье она приехала сама. Витя встречал её вдвоём с Алёшей. Они уже больше часа прохаживались по аллее. Августовский день дышал духотой, окрестности барской усадьбы были окутаны серо – голубой дымкой.
Алеше стало надоедать, и он, то отходил от Вити и что-то чертил палочкой на дорожке аллеи, слегка посыпанной песком, то снова садился рядом с Витей на скамейку.
- Вон они едут! – наконец радостно объявил Витя и оба мальчика направились навстречу подводе. Сашенька, сидя на телеге, несколько растерянно смотрела на двух под­ходивших, приближающихся к подводе мальчиков. Ей было немножко нелов­ко оттого,что Витя встречал ее не один. Витя шел впереди, Алёша на пару шагов от него отстал.
- Витя, на, возьми, - произнесла несколько смущённо Сашенька, подавая двумя руками свою туго набитую школьную сумку и кофточку.
Витя всё это принял из Сашенькиных рук и встал чуть в сторонке, чтоб ей было свободнееслезть с телеги,
Сашенька, стесняясь повернуться к мальчикам спиной, стала спускаться с телеги, протянув одну ногу, стремясь наступить на ось переднего ко­леса.
В этот момент, когда Сашенька ногой почти уже коснулась оси, какая- то злая муха укусила Проско, она махнула хвостом, одновременно топнула ногой и сделала ею полшага вперёд.
- Тпруу, окаянная скотина! - заорал на неё дядя Гриша, отчего Прос­ко испугалась и дёрнулась вперёд ещё.
Колесо повернулось и Сашенькина ножка, достигшая к этому мигу сту­пицы колеса, пошла вперёд и вниз, а сама она стала валиться влево, в противоположную сторону. Витя сбросил на землю Сашенькину сумку и кофту, но помочь ей ни в чём не успел.
Стоявший теперь к переднему колесу ближе Алёша, сделал отчаянный выпад вперёд, протянул свои длинные руки и успел подхватить на руки падающую Сашеньку.
Он сам упал на одно колено, но Сашеньку в руках удержал. Дядя Гриша в испуге осадил Проско. Та стала пятиться назад вместе с телегой, угрожая подмять подтелегу Сашеньку и Алё­шу. Витя сделал рывок и упёрся в зад телеги. Сашенька и Алёша ус­пели встать на ноги.
Крепко держа вожжи в руках, с другой стороны смущённо и растерянно смотрел на происходящее дядя Гриша. Всё обошлось благополучно. Обстановка разрядилась. Витя поднял Сашенькину сумку и кофточку.
- Куда мы пойдём или, может быть, сядем куда-нибудь? - ещё не оправившись от смущения спросила Сашенька.
- А у тебя ничего не болит? Ну-ка пройди десяток, шагов, - попросил Сашеньку Витя.
У меня ничего не болит, - улыбаясь ответила Сашенька и сделала несколько шагов.
- Ну, ребята, я вижу, всё обошлось, слава богу... я поехал: молоко сдать надо, - глубоко вздохнул и улыбаясь, произнёс дядя Гриша.
И уже сев в телегу, спросил: - Леса, тебя подождать?
Сашенька умоляюще глянула на Витю и отрицательно покачала головой.
- Нет, дядя Гриша, не надо её ждать. Я ее провожу короткой дорогой, тропой.
- Так что ли, Леса? - спросил дядя Гриша для большей уверенности. -Так, дядя Гриша, так... - теперь уже смело ответила Сашенька. - Спасибо
Вам, дядя Гриша. До свидания.
- До свиданья, ребята, будьте здоровы! - с улыбкой ответил дядя Гриша и уже строго обратился к Проско:
- Но, нечистый дух, чуть не осрамила меня совсем… - и уехал, скрипя телегой.
Витя, Алёша и Сашенька переглянулись. Сашенька смущённо опустила голову.
- Алеша, это Сашенька, моя одноклассница. Ей сегодня исполнилось десять лет… - тоже немного смущаясь, начал Витя. - А этот вот герой, твой сегодняшний спаситель, - уже с улыбкой глядя на Алёшу, про­должил Витя,- мой двоюродный брат, Алёша - и положил ему руку на плечо. - Он тоже в этом году окончил четыре класса.
- Так, что, Сашенька, здесь все свои и одноклассники, - подытожил улыбаясь Алёша и душевно добавил: - Поздравляем тебя с Днем рождения!
И оба мальчика вручили ей по букетику полевых цветов. Сашенька поблагодарила за букетики, улыбнувшись, смущение её ста­ло проходить, и она объявила:
- Витя, я кушать хочу. В моей сумке всякая еда есть. Давайте ся­дем где-нибудь и покушаем...
- Так это же очень просто, - ответил Витя, - а вон и скамейка...
Он вручил сумку Сашеньке и она, расстелив газету, стала вынимать из сумки снедь и лакомства...
- Ух, наелся! - первым объявил Витя. - Жаль теперь обед мой пропадёт. В животе моём для него места совсем не осталось.
- А я, пожалуй, схожу, - заявил Алёша. - Сегодня воскресенье. На обед белый хлеб будет. Я возьму в палату наши порции хлеба и мяса. Приго­дятся... - обратился он с некоторым смущением, очевидно, из-за при­сутствия Сашеньки. - Вот только не знаю, чем после обеда заняться... Спать не хочется...
Сашенька с Витей переглянулись. Никто из них не предложил Алёше снова придти к ним. Витя полез в карман и достал ключ из своего сундучка.
- Алёша, это ключ от моего сундучка. В нём прямо сверху лежит книга «Как закалялась сталь». Почитай. Интересная книга...
- Вот, здорово! - восхитился Алёша. - А я всё время думал, где бы эту книгу достать почитать. Слышал, что очень интересная...
Затем Алёша кивнул Сашеньке и сказал:
- Спасибо тебе Сашенька, ещё раз. Ты нас очень хорошо угостила, до свиданья, приезжай к нам в гости ещё... - улыбнулся и побежал: горнист заиграл построение на обед.
- Куда бы нам с тобой пойти? Хочешь, пойдём орехи пособираем. Их тут так много уродилось... - предложил Витя после ухода Алёши.
- Ну их, Витенька, я не люблю орехи. Давай ещё немного посидим тут, а потом погуляем по лесочку. Ладно? Мне ведь ещё не скоро ухо­дить?- с легкой дрожью в голосе спросила Сашенька.
- Не скоро ещё, нет, - подбодрил её Витя.
- А тебе интересно здесь в лагере? Хорошо?
-Здесь одно только хорошее и есть: кормят досыта, вдоволь…А так..мне все это знакомо и все эти мероприятия и построения начинают надоедать, все похожи друг на друга, всё одинаковое изо дня в день. Хорошо, что Алеша со мной тут оказался... А совсем хорошо мне теперь только тогда, когда ты со мной вместе... - изрёк Витя, и видимо, смутившись этих своих последних слов, опустил глаза и добавил: - Мне очень сильно хочется в школу. И ты, наверно, не поверишь - мне очень хочется снова в четвёртый класс. Как это может Анатолий Тимофеевич учить всему один и ничего не надоедает! А тут сколько разных учителей, воспитателей, да вожатых, и все только кричат, да застав­ляют... А тебе? Где тебе сильнее хочется учиться - у Анатолия Тимо­феевича или в райцентровской школе?
- Мне, Витенька, в школу не сильно охота, - откровенно призналась Сашенька. – Вот бы снова лето пришло! Вот это было бы здорово! Правда? Но я знаю, что так не бывает и никогда не будет... - упавшим голосом закончила Сашенька. На неё, видимо нашла грусть и нахлынули воспомина­ния о минувшем лете, она спрыгнула со скамейки и расстроенным голосом произнесла:
- Не хочу сидеть. Пойдём походим где-нибудь.
Они пошли по аллее.
Не доходя до домов, где жили пионеры, шагах в двадцати от них, ал­лея круто, под прямым углом, сворачивала влево к перелеску и кончалась там, где перелесок начинался. Далее - прямая просека с ещё не успев­шей пожелтеть травой, густой, не истоптанной. В ней показались поздние цветы. «А нам - всё равно... даже не страшно, что скороосень», казалось хотели сказать oни, горделиво продолжая держать свои прелестные головки. Вековые липы, росшие по бокам аллеи, сменились рядами молодых стройных березок, росших по краям просеки.
Первозданная тишина, наступившая на смену духоте прохлада - всё это вернуло Сашеньке хорошее настроение.
- А здесь хорошо, правда, Витенька? Как всё это я совсем не заметила в прошлом году. Я наверно, сюда ни разу и не приходила... - заще­бетала Сашенька жизнерадостно.
- Хорошо, - задумчиво согласился Витя, - тихо, спокойно... Отца моего сюда на одно лето привезти бы, да покормитьбы его так, как нас кор­мят. Конечно, тогда у него все боли бы прошли... Бояре, которые раньше жили тут, наверно, сроду ничем не болели: у них всего было вдоволь.
Сашенька начала собирать цветы, и когда просека внезапно кончилась, и они вышли к скошенному ржаному полю, у неё в руках оказался уже довольно большой букет цветов. По краю поля и в жнивье тоже видне­лось много поздних цветов, особенно синеньких васильков.
- Витенька, давай вдвоём собирать цветы, а потом я сплету венки! - радостно предложила Сашенька. Вдвоём они быстро собрали по большому букету.
Сашенька села на траву и стала плести венок. Витя последовал было её примеру.
- Ну не надо, Витенька: сам видишь, у тебя не очень хорошо получает­ся, - с улыбкой возразила Сашенька. Вскоре оба венка были готовы. Сашенька встала. Меньший венок отдала Вите, а большой надела на его голову. И проговорила, не отводя своих янтарных, чуть влажноватых глаз от Витиных серых:
- Давно, ещё на сенокосе когда были на «Большом лугу», я хотела тебе сплести и надеть венок. Да постеснялась: людей там было много. А помнишь, Витенька, сколько там было цветов! А каких больших! Да каких красивых! Скорей бы следующее лето пришло. Тогда на сенокосе я никого не постесняюсь - надену на тебя венок из самых, самых кра­сивых цветов! А чего стесняться? Чего здесь плохого? Правда же?
Витя улыбалсяи молча кивал головой, по уши утонув в воспоминаниях о том, как казалось, будто вчера они с Сашенькой ворошили и сгребали шуршащеесено. Теперьобоим каза­лось, что это были едвали не самыесчастливые дни в жизни.
- А теперь ты этот венок надень на мою голову! - раскомандовалась Сашенька.
Витя осторожно надел венок на Сашенькину голову.
- Ну и выдумщица же ты, Сашенька, произнёс он ласково и нежно.
- Пойдем, Витенька походим немного по просеке. Там очень, очень хорошо. а то мне, наверно, скоро уже уходить надо... Как думаешь, дядя Гриша уже успел доехать назад, до дому?
- Наверно, ещё нет. Ему, ведь молоко нужно сдать, а там, на маслозаводе бывает очередь. Со всех колхозов района туда молоко везут.
- Такой большой завод? - обрадовавшись чему-то, удивлённо спросила Сашенька.
- Заводнебольшой. Раньше, до революции он успевал только с одной барской фермы молоко перерабатывать, а теперь - со всех пятидесяти кол­хозов района успевает.
Витя, а откуда ты всё это знаешь? – удивилась Сашенька.
- Так, мой отец же целый год заведующим колхозной молочной фермы работал.
- А для чего ты про дядю Гришу спросила, ус­пел или он доехать?
- Как для чего, Витенька. Мама, наверно, уже давно дожидается... Она мне крепко наказала приехать назад с дядей Гришей. А я... сам ты видишь, где пока ещё...
Только теперь заметили, что солнце спряталось за тучи и стало прох­ладно. - Надевай кофту! – тревожно - торопливо предложил Витя, - и пош­ли домой.
- И ты, Витя, со мной пойдёшь домой? - со встревоженным удивлением спро­сила Сашенька, ловко надевая кофточку.
- Я тебя провожу почти до самой нашей деревни. Датут недалеко...
- А тебе из-за меня не попадёт от вашего лагерного начальства?домой не найдешь. а начальство... Я же расскажу, где был - тебя провожать ходил. А что ты ко мне приез­жала, что я всё это не выдумал - Алеша подтвердит...
Прошли краем села до плотины барского пруда, и тут поднялся ветер. Дорога пошла краем л е с а. В вышине глухо, с сильным шелестом шумели вершины деревьев.
Сашенька схватилась за Витину руку, несколько раз робко глянула на раскачивающиеся и шумевшие вершины деревьев и больше уже не вы­пускала Витину ладонь.
- А вот и райцентр! - обрадовал Витя Сашеньку, когда внезапно лес ото­шёл вправо и перед их взором открылось районное село. - Пройдём по его краю, а там до деревни останется совсем немного.
- Так быстро дошли? - удивилась Сашенька. - А с дядей Гришей мы ехали, ехали...
Мы с тобой пока прошли ещё только половину пути.
Всё равно - быстро... Ой,; Витенька! Ты же обратно... вернуться в ла­герь не успеешь: дождь пойдет.
Сашенька, я знаю, когда мне в обратный путь. Сейчас же не зима. Давай пробежим немного: тут под горку...
В беге Сашенька оказалась выносливей Вити. Она тянула и тянула Витю за руку. Бегом пробежали по краю районного села. У последнего пригорка, перед деревней перешли на шаг.
- Витя, где мы идем? Я здесь сроду не ходила, - немного встревожилась Сашенька. -
- Идём правильно. Не беспокойся.
Поднялись на вершину пригорка. Перед их взором в низине открылась их родная деревня. Сашенька удивлённым взором оглядывалась вокруг.
- Ой, Витенька! Мы уже почти дома! - сильно обрадовалась она.
Витя остановился.
- Видишь длинный двор? Смотри, куда я показываю. Витя показал рукой почти на край деревни.
- Вижу, хорошо вижу.
- Это конный двор. А теперь смотри немного правее. Видишь большой дом с зелёной крышей?
- И его хорошо вижу.
- Это - школа. Вот школы и держись, всё время на неё смотри. Не теряй её из виду. Понимаешь?..
- Понимаю, Витенька, - с печальным вздохом ответила Сашенька.
- По этой же тропе и иди. Никуда не сворачивай. Она приведёт тебя к мосту, что возле школы. А там ваш дом рядом. Ну, иди, Са­шенька. Но Сашенька уходить не спешила.
- Шёл бы ты домой, Витя. Вон какой ветер! Сейчас начнётся дождь...
- Иди, Витя, домой - взмолилась Сашенька.
- Иди, Сашенька. А я немного погляжу вслед тебе, правильно ли ты uдти будешь? - произнёс Витя. Она посмотрела Вите в глаза, улыбнулась, повернулась кругом и побежала по тропе.
Витя опустил взор, глянул на руки свои и только теперь увидел в левой руке Сашенькину школьную сумку.
- Сашенька! - закричал он и в следующую секунду, сорвался с места и со всех ног, не разбирая дороги, побежал, не сознавая того, че­му так сильно и внезапно он обрадовался.
- Сашенька! Сашенька! Подожди! Возьми свою сумку. Она у меня! - кричал он, несясь со всех ног вслед за Сашенькой. Пробежав пару сот шагов, он увидел Сашеньку. На лице ее слезы.
Сунув сумку в Сашенькину руку, и, запыхаясь, вполголоса проговорил eй в самое ухо: - Сашенька! Одну, только одну неделю нам ждать и мы опять будем вмес­те…
Сашенька молча пару раз согласно кивнула головой, притихшая, почти спокойно сказала, глядя ему в глаза:
- Возвращайся, Витенька, быстрей в лагерь, под дождь же попадешь... Витя с усилием повернулся кругом и побежал навстречу ветру. Ему показалось, что, между двумя прощаниями с Сашенькой прош­ла целая вечность...
Сашенька, не вытирая слёз повернулась лицом к деревне и быстрыми шагами пошла дальше.
Ветер подгонял её, словно хотел быстрее увеличить расстояние меж­ду ней и Витей, толкал неласково в спину, шуршал и шипел переспе­лой рожью.
Сашеньке одной стало страшновато от этого ветра и шорохов, и она побежала по отлогому косогору вниз. А слёзы текли и текли по её щекам. Наконец, ржаное поле кончилось, начались огороды. Сашенька перешла на шаг, вытерла слёзы, вошла в деревню мимо незнакомых огородов. Когда пошла по мосту, убедилась, что она почти у дома, а дождя по­ка нет ещё. Витя пробежал краем районного села, мельком глянул на приземистое здание бывшей земской школы. Шёпотом проговорил:
- Скоро и мы с Сашенькой будем сюда ходить учиться. И опять каждый день будем вместе. Каждый день!
Витя пулей влетел на крыльцо. Его встретил Алеша.
- Витя, Сашеньке сегодня исполнилось ещё только десять лет. Как же она успела окончить четыре класса?- спросил Алёша Витю.
- А так, она пошла в школу с шести лет.
- Как же её с шести-то лет приняли?
- У неё отец - председатель колхоза. Нас с тобой, наверно, не приняли бы.
- К тому же - она очень способная.
- Председатель колхоза?! Да, Витя, а ты не дурак искать себе друзей,- заметил Алеша сквозь лёгкий смешок.
- Не смейся надо мной, брат. Ну не нужно... ладно...
Затем глубоко и сладко вздохнул и уснул, чуть отвернувшись от Алёши, умаялся за день, устал.
Витя за оставшуюся неделю лагерной жизни, наверно, сошёл бы с ума, или сбежал бы, если бы не Алёша. - До чего же скучно здесь в лагере! - вздыхая, несколько раз на дню жаловался он брату.
Тот вместо сочувственного ответа только молча улыбался.
Душный августовский день. Братья лежат под раскидистой берёзой у самой просеки: читают "Как закалялась сталь". Вернее, читает Алёша, а Витя рассеянно слушает.
- А какая молодчина эта Тоня Туманова... - делится мыслями о прочитанном Алеша. - Это она только вначале такая. А потом...
- А что потом?
- Потом она отойдёт от Павки, бросит его. За богатого замуж выйдет.
- Неужели?- Алёша даже отложил книгу, сел на траву. На лице его удив­ление и возмущение. - Вот они богатые! К богатым тянутся!
Последний лагерный день Вите показался вечностью. Пионеров накормили обедом пораньше. Теперь в ожидании отправки домой они сидели на своих оголённых топчанах. Ждали подводы со своих колхозов. Разговор шёл вяло. Все мысленно были уже дома. Наконец, под окном раздалось дяди Гришино знакомое «тпру-у-у!»
Витя схватив матрац, вылетел из комнаты, через две минуты он вынес и свой сундучок.
- Дядя Гриша, - обратился он к молоковозу, - вы уж, пожалуйста, одни довезите мои вещички до дому, а я пешком пойду, по тропе: я домой хочу попасть поскорей. Ладно, дядя Гриша?
Согласно кивнув головой, дядя Гриша, спросил: Спешишь? Ладно, тогда я поехал...
Алёша стоял па крыльце, Витя быстро поднялся к нему.
- А я думал, что ты и попрощаться со мной забудешь второпях.
- Что ты, Алёша, разве так можно!
Витядо боли сжал в своих объятиях брата, со вздохом произнёс:
- Когда теперь снова встретимся?
- Беги, давай. Ждут тебя не дождутся… - произнес Алеша.
Витя прибежал домой, когда молоковоз вряд ли успел доехать до фермы.
А где же калачики? - разочарованно спросил Лёня, видя, что старший брат поднимается на крыльцо лишь с одной книгой в руке.
- Их везёт дядя Гриша, на подводе, они там, в моем сундучке, понимаешь? - А он скоро приедет?
- Сегодня?
- Сегодня, Леня! Конечно же сегодня!- обрадованный возвращением домой, встречей с любимым младшим братиком и предвкушая скорую встречу с Сашенькой, восторженно отвечал Витя. - А где мама и Егор?
- Егор с отцом на молотилке, а мама дома. На лавке лежит. Она немного болеет, - обстоятельно доложил Лёня.
Тут дверь, ведущая в сени, со скрипом открылась и на крыльцо вышла мать. Взгляд матери выражал жалость к Вите и печаль. Даже в дни тяжёлой болезни мать не одаривала его таким печальным взглядом.
-Мама, мама, что с тобой? Мама, что случилось? Ты очень сильно болеешь? Анна Максимовна обняла старшего сына и расплакалась. Лёня схватился за материн подол, видимо, стремясь удержать её, чтоб она не свалилась с ног.
Витя, ничего не понимая, только повторял в большой растерянности: - Мама! Что с тобой!? Ну, мама, что случилось?
- Она и вчера плакала и ещё раньше... - робко вмешался Леня и сам тоже расплакался.
- Сынок, Витя, - рыдая произнесла, наконец, мать,- Вечкановы уехали, а их отца посадили в тюрьму!
- Как? Мама! Что ты говоришь?- расстроенным голосом крикнул Витя, плюхнул­ся на скамью, схватился за голову и тоже не удержал слёз.
- Пойдёмте отсюда сыны мои, в чулан зайдём... Здесь люди нас увидят и ycлышат... бог знает, что о нас подумают, наплетут… - чуть погодя, всё еще в слезах проговорила мать.
Все втроём зашли в чулан. Мать отперла свой сундучок, достала оттуда свёрнутое чистое полотенце, развернула его и подала Вите так же свёрнутый носовой платок.
Леса с матерью перед уездом приходили прощаться. А это Леса передала письмо тебе. В платочке письмо...
И обратилась к Лёне:
- Пойдем,сынок, дядю Гришу с тобой будем ждать. А Витя пусть тут почита­ет, посидит.
И увела молчавшего сына Лёню из чулана.
Витя сел под окном на бабушкин сундук. Развернул платочек, в нём вчетверо сложенный лист бумаги, вырванный в спешке неровно из ученической тетради. Сашенька, видимо, торопясь, нервничая и волнуясь, писала небрежно.
«Витенька, когда вырастешь большим, разыщи меня! Ябуду ждать тебя до са­мой смерти! Если, конечно, не утоплюсь. Витенька, найди меня, хоть где я бу­ду! Теперь я сама не знаю, где буду. Может быть, с отцом в тюрьме. С ним нам не будет страшно нигде. Но без тебя я все равно умру. Слышишь?! Как я хочу тебя увидеть! Прощай!»
Прочитал записку второй раз. До него ясно дошло: Сашеньки в Новом Чамзине больше нет... снова не смог удержать слёз. Плакал молча и долго. Подъехал дядя Гриша, поздоровавшись с вышедшими на крыльцо Анной Мак­симовной и Лёней, спросил дома ли Витя, отнёс на крыльцо матрац и сундучок и уехал.
Лёня молча сел на сундучок и стал дожидаться, когда выйдет на крыльцо его старший брат. Своим четырхлетним умом он понимал, что дома горюют и сдерживал своё непомерное желание поесть калачиков.
Перечитав полдесятка раз Сашенькину записку, Витя вложил её обратно в пла­точек. Вышел на крыльцо.
Леня сидел на сундучке.
- Леня, хочешь калачиков?- спросил он у братика.
Конечно хочу. Я уже их давно так хочу…
Витя достал мешочек с сухариками, подал Лене.
- Это все мне?- спросил с тихим восторгом Леня и глянул синими улыбающимися глазами на брата. И Вите под этим нежным, полным благодарности взглядом, стало легче. Он начал успокаиваться.
- Конечно, тебе. Егор с папой в колхозной столовой обедают.
- А маме?
- Маме обязательно.
Леня, неся мешочек в обеих руках, потопал в избу.
- Мама, я пойду к Мите Чепурнову,- убитым голосом произнес Витя.
С трепещущим сердцем Витя подходил к дому Вечкановых. Еще издали можно было заметить разор и опустошение в их хозяйстве.
Двери, ведущие из крыльца, распахнуты настежь. Кому-то даже помешали перила крыльца. Они были выломаны и тут же возле крыльца выброшены на землю. Огород возле самого дома был весь истоптан, изгородь расшатана и частично свалена.
Вокруг дома, где раньше была чистота, валялись обрывки газет, тетрадей и всякий хлам.
Витя поднялся на крыльцо, заглянул через открытую дверь в сени. Ему очень хотелось зайти в избу.
- Пойду – ка я отсюда, произнес шепотом Витя. Еще подумают, что я хочу чего- нибудь украсть или дом поджечь. Повернулся и начал спускаться с крыльца. И тут до его слуха донеслось вжиканье рубанка из сарая Чепурновых.
- Митя что- нибудь мастерит. Пойду-ка я к нему. Он наверняка видел, как Вечкановы уезжали.
Михаил Семенович Вечканов начал председательствовать в колхозе «Сталинский путь» на четвертом году после его создания.
Вечканов был не совсем местный, но из Мордовии.
После избрания его председателем, Михаил Семенович привез в Новое Чамзино свою семью: жену и трех дочерей. Поселился в кулацком доме Моисеевых. Стал получать такую же зарплату, что и предыдущий председатель: два с половиной трудодня в день и четыреста рублей деньгами в месяц. Михаил Семенович был доволен своей зарплатой, считал, что на нее его семья может сносно прожить и старался свою зарплату оправдать и отработать. Он уходил из дому между шестью и семью часами, а в страдную пору раньше шести часов, а домой возвращался в десятом часу вечера, а нередко и позже.
Михаил Семенович не знал, что такое выходной день, что такое отпуск, что такое усталость и что такое болезнь.
С осени дочери пошли в школу. Старшая, Нина – в третий класс, средняя, Лида - во второй. Младшая, Леса, не захотела быть в отрыве от сестер и пошла в первый класс. Хотя за три недели до начала учебного года ей исполнилось всего лишь шесть лет.
Учительница ее долго не записывала в классный журнал, не спрашивала при опросе, не вызывала к доске, вообще не обращала на нее никакого внимания. Но выгонять не выгоняла: дочь председателя колхоза.
Леса умоляла отца упросить учительницу записать ее фамилию в журнал.
Михаил Семенович незадолго до ноябрьских праздников поздним вечером возвращался с совещания из райцентра, увидел в окне учительницы мерцающий огонек, вспомнил о слезной просьбе своей младшей дочери, зашел к учительнице. Извиняясь изложил просьбу своей дочери. Мария Петровна улыбаясь и заикаясь, обещала исполнить просьбу председателя. И вот, в конце первого учебного полугодия, Мария Петровна, будто спохватившись, пожелала себе, чтобы среди ее учащихся стало побольше таких, как Шура Вечканова. Леса была не только очень прилежной, хорошо успевающей ученицей, но и скромной, и умной девочкой. Она стеснялась съесть что- либо, принесенное из дому, не угостив своего товарища.
Жена Михаила Семеновича, Пелагея Федоровна, трудилась не меньше мужа. Вставала раньше мужа, ложилась, позже него. Выходных и праздников, как и ее муж, она тоже не знала. Родня ее осталась далеко, за сотню верст. Ездить к родне было некогда. В деревне друзей Вечкановы нашли далеко не сразу. Все свои силы, время, любовь и заботу Пелагея Федоровна сосредоточила внутри семьи. Ее муж и дочери всегда были сытно и вовремя накормлены, обстираны, вымыты.
Михаил Семенович свой крест нес терпеливо, на здоровье не жаловался. Вскоре среди жителей деревни Михаил Семенович прослыл строгим, но справедливым человеком. Он никогда не ругался матом, и колхозники при нем стали стесняться матюкаться.
Михаил Семенович никогда ни на кого не кричал и другим не советовал криком решать спорные вопросы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Михаил Семёнович Вечканов начал председательствовать в колхозе «Сталинский путь» на четвёртом году после его создания.
Вечканов был не местный, но из Мордовии.
После избрания его председателем Михаил Семёнович привез в Новое Чамзино свою семью: жену и трёх дочерей. Поселился в кулацком доме Моисеевых и зажил «ни шатко, ни валко». Стал получать туже зарплату, какую получал предыдущий председатель:
два с половиной трудодня в день и четыреста рублей деньгами в месяц. Михаил Семёнович был доволен своей зарплатой, считал, что на ней его семья может сносно прожить и старался свою зарплату отработать. Он уходил из дому между шестью и семью часами, а в страдную пору - раньше шести часов, а домой возвращался в десятом часу вечера, а нередко - и позже. Михаил Семёнович не знал, что такое выходной день, что такое отпуск, что такое усталость и что такое болезнь.
С осени дочери пошли в школу. Старшая Нина- в третий класс, средняя, Лида - во второй, младшая, Леса не захотела быть в отрыве от сестёр и пошла в первый класс, хотя за три недели до начала учебного года ей исполнилось всего лишь шесть лет.
Учительница её долго не записывала в классный журнал, не спрашивала ее при опросе, не вызывала к доске,- вообще не обращала на нее никакого внимания. Но выгонять не выгоняла: дочь председателя.
Леса твердо заявила отцу, что она все равно в школу ходить не перестанет.
Михаил Семёнович незадолго до ноябрьских праздников поздним вечером возвращался с совещания из райцентра, увидел в окне квартиры учительницы, пожалуй, единственный в деревне мерцающий огонёк, вспомнил о слёзной просьбе своей младшей дочери, зашел к учительнице, чем немало напугал и её, и хозяев дома, где она жила. Стыдясь и извиняясь, изложил просьбу своей дочери.
Мария Петровна, улыбаясь и заикаясь, обещала выполнить просьбу председателя. И вот в конце первого учебн6го полугодия, Мария Петровна, как бы очнувшись от чего-то, будто спохватившись, откровенно пожелала себе, чтоб среди ее учащихся стало больше таких, как Шура Вечканова. Леса была не только очень прилежной, хорошо успевающей ученицей, но и скромной, и умной девочкой. Она стыдилась съесть что-либо, принесённое из дому, не угостив своего товарища, стоящего или сидящего в это время с ней рядом- мальчика или девочку - ей было безразлично это.
Жена Михаила Семёновича - Пелагея Федоровна- трудилась не меньше мужа. Вставала с постели раньше мужа, ложилась в постель позже него, Выходных и праздников, как и ее муж, она тоже не знала. Родня её осталась далеко: за сотню вёрст от Чамзина. Ездить к родне было некогда, друзей Вечкановы нашли далеко не сразу. Все свои силы, время, заботу и любовь Пелагея Фёдоровна сосредоточила внутри семьи, и она прекрасно понимала, что тяжелую ношу председателя колхоза ее муж сумеет одолеть при условии, если он будет сытно питаться, и если в доме будет уют и покой. И она старалась изо всех своих сил, чтобы это всё создать. Ее муж и дочери всегда были сытно и вовремя накормлены, обстираны, вымыты.
Михаил Семёнович свой крест нёс терпеливо, на здоровье не жаловался. Он выглядел не только кряжистым, но и упитанным. Правда начальственное брюшко у него отсутствовало. Вскоре среди жителей деревни Михаил Семёнович прослыл строгим, но справедливым человеком. Он никогда не ругался матом, и колхозники при нём стали стесняться матюкаться, хотя мат в деревне был весьма распространён.
Михаил Семёнович никогда ни на кого не кричал и другим не советовал никогда криком решать спорные вопросы. И колхозники стали стесняться при нем кричать.
Михаил Семёнович не относился к числу выпивох, хотя дома в графине всегда была водка. Но графин ставился на стол только тогда, когда у Вечкановых обедал райкомовский уполномоченный.
Из всех многочисленных, как считал Михаил Семёнович, дел, он больше всех и особенно не любил совещания в сельсовете. Когда ему на стол подавали толстую тетрадь с телеграммой, извещавшей о том, что сегодня состоится совещание.
И у него на целый день портилось настроение. Что было особенно ненавистно Михаилу Семёновичу - совещания в сельсовете всегда завершались попойкой.
Он уезжал из этого импровизированного «совещания» - застолья всегда первым. Отвязывая от коновязи застоявшеегося жеребца, мучительно думал - куда теперь нa пару часов деть себя. Домой ехать не хотелось: было стыдно перед женой и дочерьми.
Не зная, куда себя деть, часами ездил по полям и дорогам своего колхоза. И доездился. Потерял свой наган! Он хорошо помнил, что для чего-то держал его в руке. А как выронил его - не помнит. Подъехал к конному двору. Алексей Алексеевич, дежуривший в конюховской, вышел оттуда с зажженным фонарем.

Михаил Семёнович сидел в тарантасе как изваяние.
Поздоровались.
- Алексей Алексеевич, - дрогнувшим голосом обратился к конюху председатель,- со мной случилась беда. Я потерял наган. Мне грозит не менее трех лет тюрьмы.
Алексей Алексеевич застыл, как вкопанный. Бывалый человек, видевший в жизни много всего и разного, он не знал, как вести себя в этой ситуации, хотя сочувствовал председателю почти до слёз.
- Я, Михаил Семёнович, давно хотел тебе сказать,- произнёс Алексеи Алексеевич, как ему самому показалось, совсем не своим голосом, почесав затылок - на кой ты с собой этот наган таскаешь! Или думаешь, что при нагане этом не убьют тебя, если захотят.
Тебя и без нагана никто не тронет, я думаю.
- Золотые твои слова, Алексей Алексеевич, да после времени сказаны, - тяжело вздохнув, хмуро перефразировал известную пословицу Михаил Семёнович. - А наган найти надо... Сделай так. Дай Орлику ведро воды: он давно непоенный. И езжай по дороге в Ветрово, а затем, если там не найдёшь, езжай по дороге в казенный лес. Поезжай с фонарём. Ездий всю ночь и никому не говори, что ищешь. Езжай немедленно. Орлик тебя не только слушается, но и понимает лучше любого человека... Алексеи Алексеевич, найдёшь наган - другом и братом мне будешь на всю жизнь...
Вечкаиов слез с тарантаса. Передал Алексею Алексеевичу вожжи, обнял его и с опущенной головой молча пошагал домой.
Наган он нашел, как рассвело на Ветровской дороге, в неглубокой канавке. Пpoезжал он по дороге четвёртый раз. Подъехал к дому Вечкановых. Поднялся на крыльцо, зашел в сени. Из чулана навстречу ему вышел не спавший всю ночь бледный Михаил Семенович.
- Вот, нашелся… - спеша обрадовать Вечканова устало произнес Алексей Алексеевич и вручил наган его хозяину.
Вечканов затрясся и заплакал без голоса, обнял и поцеловал Алексея Алексеевича.
Через пару лет история с пропажей нагана повторилась. Трехдневные его поиски с помощью Алексея Алексеевича результатов не дали. На этот раз Вечканов не запомнил, где, по каким дорогам он ездил.
Эти все более и более частые попойки подвели Михаила Семеновича близко к той роковой черте, переступив которую, человек спивается. Не видя просвета в своем каторжном труде председателя колхоза, невмочь бесконечно лавировать между голодными колхозниками и вышестоящим начальством, требующим безусловно строгого выполнения плана сдачи продовольствия государству, Михаил Семёнович к своему ужасу стал обнаруживать, что в этих попойках, он находит временное облегчение от своих бесконечннх забот. И несчастье наступило, как закономерное следствие этих попоек...
Прошло три дня после утери нагана и Михаил Семенович, согласно существующей инструкции, заявил о пропаже личного оружия в районный отдел НКВД и в районный комитет партии.
Секретарь райкома партии предложил начальнику НКВД подождать недельку с привлечением Вечканова к уголовной ответственности, но Капканов не согласился.
- Личное оружие Вечканова наверняка уже находится в руках классового врага, а вы продолжаете его прикрывать, - резко и почти торжествуя ответил Капканов, когда секретарь райкома откровенно сказал, что ему жаль снимать и отдавать под суд хорошего председателя.
- Да никого я не прикрываю. Просто я подумал, что в течение недельки, возможно, отыщется, либо наган, либо какой-нибудь выход из этого сложного положения. Но коль вы не согласны, делайте, как хотите и что хотите… - обидевшись на Капканова, чуточку повысив голос, произнёс секретарь райкома. Встал и, не подавая руки Капканову, вышел из его кабинета.
Вo вторник, через день после Сашенькиного дня рождения, в разгар уборочных работ на большой ровной лужайке возле школы, в полдень собрались колхозники на своё собрание, чтобы снять с должности председателя колхоза Вечканова и выбрать нового председателя.
Кандидата на пост председателя колхоза районное начальство подыскало срочно. Им оказался местный уроженец по фамилии Букин, а по уличному прозвищу Митяй. Он когда-то сумел окончить два класса церковно-приходской школы и за два неполных года успел пропить до последней оглобли соседний колхоз.
Больше года этот кадр бил баклуши, отдыхал после трудов «праведных», да вместе с Мурашкиным и колхозным бухгалтером - очкариком строчил анонимные письма - жалобы на Вечканова во все районные инстанции...
В президиуме собрания вместе с двумя райцентровскими уполномоченными сидел Мурашкин. Ему было поручено вести собрание. Проинсруктированный уполномоченными, он то и дело заглядывал в лежащий перед ним большой лист бумаги и часто поворачивал голову то к одному, то к другому уполномоченному.
Наконец, когда он в очередной раз глянул на уполномоченного, и тот поощрительно кивнул ему, Семен Иванович открыл собрание. Объявил повестку дня. Предложил за нее проголосовать и первым высоко вверх, насколько позволял его карликовый рост, взметнул руку. Затем раньше времени объявил: - Единогласно!
Установилась тишина и Мурашкин предоставил слово одному из уполномоченных.
Уполномоченный говорил долго. «Обрисовал» международную обстановку, остановился на успехах индустриализации. Что товарищ Сталин постоянно предупреждает об обострении классовой борьбы, не забыл напомнить, что мы строим социализм.
- Решением бюро районного комитета Вечканов вчера исключен из рядов ВКПБ, прокуратура возбудила на него уголовное дело, – поведал уполномоченный. – За Вечкановым кроме преступной халатности, выразившейся в потере оружия, как нам стало известно, водились и другие грешки. О них, мы, думаем, скажут сами колхозники. А грешков этих немало… - закончил уполномоченный свой доклад и сел на место.
В наступившей тишине колхозники сидели, опустив головы. Женщины густой толпой стояли позади, у самой завалинки школы.
На некотором расстоянии от стола президиума с низко опущенной головой сидел Михаил Семенович.
- Какие есть вопросы? Я думаю... после того всего, что нам сказал товарищ докладчик, Вечканов уже не имеет права быть председателем колхоза... - поспешил резюмировать Мурашкин.
А для чего тогда нас сюда собрали?- внезапно подал голос Алексей Алексеевич. - Сколько народу от работы оторвали...и, напрасно... Сняли с партии... прокурор возбудил дело... А нас спросили? Тогда мы зачем здесь сидим?
Тут встал молчавший до сих пор второй уполномоченный и вежливо произнес:
- Давайте, товарищи, будем выступать по порядку, организованно и дисциплинированно. Тогда вопрос решим быстро и оперативно...
- Нет уж, коли собрали нас в такое горячее уборочное время, сорвали с работы народ, так теперь спешить не будем... - снова подал голос Алексей Алексеевич.
- А почему этот Мурашкин в президиуме? Да еще собранием командует? Или больше некому стало?
- Кто его выбирал? Убирайся оттуда, от начальников.
- Мужики, выдерните его оттуда, из-за стола!
- Я па-пра- шу - привстав, фальцетом выкрикнул Мурашкин. - Мне поручили, - и остался сидеть на месте.
По рядам колхозников прошел шумок и смолк.
- Кто будет выступать?- привстав снова, спросил Мурашкин.
- Сам давай, - громко ответил мужской голос.
- Ну что. Сам, так сам, - гордо принял вызов Мурашкин.
- Вот я и говорю… - подхватил Мурашкин. - Нам товарищ уполномоченный уже обрисовал картину насчет нашего бывшего предколхоза...
- Почему - бывшего?
-Ты что ли успел его снять?
- Я, не я... Но снимут же, если до потери личного оружия дело дошло. Насчёт оружия у нас строго... я это знаю… И правильно товарищ уполномоченный сказал: водились за нашим бывшим председателем грехи.
- Какие? Говори!
- Дочь в пионерлагерь незаконно отправлял…
- Так ты же тогда на собрании сам первый согласился отправить Лесу в лагерь! Или твою память оглоблей отшибло.
- К тому же, Лесу в лагерь отправлял не отец, а учителя, и на собрании… родители…
- Дружков завел, по гостям разъезжал, старался перекричать все более нарастающий гул возмущенных голосов и не сдавался Мурашкин.
- Когда ему по гостям ездить. День и ночь на работе.
- Брата родного смерти предал… Чего уж от него ждать.
В нескольких местах раздался отчаянный свист.
Уполномоченный взял за рукав его военной гимнастерки и потянул вниз, заставляя сесть. Мурашкин сел, озлобленно оглядывая собрание.
Уполномоченный с каменным лицом поднялся со своего места и молча стал ждать тишины.
Она наступила вскоре.
- Товарищи колхозники, кто еще хочет выступить? – спокойно спросил он.
- Я хочу сказать… чуть дрогнувшим голосом попросил слова Алексей Алексеевич и встал со своего места.
Он подождал немного и явно тревожным голосом начал:
Дорогие товарищи!
Кого бы они нам председателем не поставили, - и тут Алексей Алексеевич показал на стол президиума, - а такого председателя, как Михаил Семенович, у нас теперь никогда не будет… Поверьте мне. Я в своей жизни много повидал. И много встречал разных людей: и хороших, и плохих. Хорошие начальники, такие, как Михаил Семенович, почему-то встречаются у нас очень редко…
Нам сказали, что прокурор его под суд отдал. Наверно, против этого мы сделать ничего не сможем. И мне, например, совсем непонятно, для чего нас сюда собрали. Я, конечно, не верю, что его наган попал врагу и думаю, что среди нас нет врагов... Облить дерьмом человека, Алексей Алексеевич показал почему-то не на Вечканова, a на Мурашкина,- это совсем не трудно. Но Михаил Семенович этого не заслужил. Совсем не заслужил… Давайте об этом будем помнить.
Алексей Алексеевич ладонью вытер лоб и сел на свое место.
Мурашкин и уполномоченный напрасно призывали колхозников выступать. Те молчали, то уставясь на президиум собрания, то опустив головы.
В президиуме шептались.
Наконец, Мурашкин встал и леденящим душу, выворачивающим ее на изнанку голосом произнес:
- Ставлю вопрос на голосование! Кто за то, чтобы Вечкакова Михаила Семёновича снять с должности председателя колхоза, прошу поднять руки.
Поднялся невообразимый шум, крики, свист. Так продолжалось несколько минут. Рук никто не поднимал. В президиуме уже не шептались, а энергично переговаривались вполголоса. Мурашкин часто вертел головой налево и направо. Наконец, он не выдержал, застучал по столу ребром ладони и проскулил:
- Ти-ше! Пре- кра-ти-те шум!
Шум и крики умолкли. - Повторяю! Прошу поднять руки, кто за то, чтобы снять с должности председателя колхоза Вечканова?
Кое-где несмело стали поднимать руки часть мужчин. На них закричали, зашикали. Но десятка-полтора рук осталось поднятыми. Кто против?- грубо и властно прокричал Мурашкин. Поднятые руки разом опустились, а против не поднялось ни одной.
- Единогласно! - торжествующё объявил Мурашкин и шумно выдохнул. Воцарилась тишина. Всем стало отчего-то очень стыдно и все опустили головы.
До всех ясно дошло: содеяно что-то ужасное и непоправимое. В этой похоронной тишине Михаил Семёнович встал со своего места, подошел к столу президиума, достал из кармана брюк колхозную печать и молча положил ее на стол. Затем повернулся кругом и, ни на кого не глядя, тоже с опущенной головой вышел из места проведения собрания. В тот момент, когда он повернулся кругом, от стола президиума, сидевшие на земле колхозники встали. Все колхозники долгим прощальным взглядом смотрели в след уходящему от них навсегда строгому, но справедливому руководителю.
А через минуту также молча стали спешно покидать место собрания, расходиться сами.
- Куда вы? Стойте! У нас ещё выборы нового председателя! – теперь уже почти жалобно кричал Мурашкин.
Недалеко от стола президиума на земле осталось сидеть семнадцать мужиков. Они и выбрали Букина Дмитрия Максимовича, сидевшего среди них, председателем колхоза.
На следующий день все жители деревни узнали, что председателем колхоза стал Митяй.
- Ну, теперь не жди добра...- говорили чуть ли не в каждое семье,- один колхоз этот Митяй пропил-разорил, теперь за наш примется...
Утром следующего после колхозного собрания дня Вечканов по привычке встал рано. Походил по огороду. Скотину он не держал, кормить было некого. Зашел в избу, умылся, без аппетита позавтракал. Оделся. Открыл дверь в комнату дочерей. Дети спали, либо прикинулись спящими. Встал против вышедшей из кухни жены.
Положил свои кряжистые pуки на ее крепкие, но теперь слегка трясущиеся плечи. Заглянул в ее карие, но начинающие тускнеть глаза, сказав:
- Мне в девять часов надо быть у следователя.
- Миша, ты бы взял с собой что-нибудь поесть. И денег хоть немножко. Посиди чуть-чуть, я сейчас соберу... - со слезами на глазах, но не плача, предложила Пелагея Фёдоровна.
- Что ты, Поля, ничего не нужно. Я на обед домой приду. Нe плачь и детей не расстраивай. Меня сегодня ещё не посадят: не только суда, но и следствия не было.
Крепко обнял жену, глянул на дверь комнаты дочерей, глубоко вздохнул, надел фуражку и вышел из избы.
Спустился с крыльца, оглянулся, махнул рукой, стоящей на крыльце жене и пошагал через сад в райцентр.
- Пойду-ка тропой, все меньше прохожих встречу… - подумал Михаил Семенович, раньше так любивший встречаться и поговорить с людьми. До райцентра Михаил Семенович дошагал довольно быстро. Он вообще не любил медленных и нерешительных действий. Этому он учился у великого вождя всех времен и народов.
Когда ему вынесли приговор - пять лет лишения свободы - попросил разрешения без конвоя сходить на районный узел связи, чтобы дать телеграмму шурину.
Капкаканов разрешил. Из Залесска пожилая телеграфистка тут же отстукала телеграмму: «Срочно приезжай за Полей, и дочерьми. Меня посадили. Михаил». И после этого Михаил Семёнович свою жену и детей не увидел. В этот же день его и еще двух осужденных под конвоем милиционеров этапом отправили в уездный город, в тюрьму.
- Когда за ними приехал их дядя,- рассказывал Митя сидевшему на чурбаке Вите, - Леса не хотела уезжать. Мать с Лидой уже сели в телегу, а она все продолжала слезно и с криком плакать.
- Я не хочу с вами! Я к папе хочу! Я к Вите хочу!
Прибежала к школе, поднялась на крыльцо. Обняла этот столб, за который мы хватались и держались, когда на крыльцо забегали… и снова громко заплакала.
Подошла сама к телеге, села в нее и уже без плача, тихо так, спокойно сказала:
- Поехали. Чего уж теперь… Теперь уже ничего не поделаешь… Митя вздохнул и замолчал, продолжая вертеть в руках и рассматривать обструганную им ножку скамейки.
Молчал и Витя. Вначале ему хотелось задать Мите много вопросов.
Но тут на него нахлынула сильная усталость и апатия.
Неожиданно для самого себя он вдруг спросил:
- Митя, скажи, мы с тобой друзья?
На лице Мити удивление и растерянность. Он даже заморгал. А потом убеждённо ответил:
- Конечно, Витя, мы - друзья. С каких ещё пор! Ты к чему это?
- Митя, если ты мне друг, сделай мне пугач... ну поджигалку.
Митя снова захлопал глазами, его удивление нарастало, и он не торопился с ответом. Скромный Митя пока на всякий случаи молчал. - Понимаешь, Митя... все ребята, которые осенью пойдут в пятый класс... ну... в райцентровской школе будут учиться - Яша Асманкин, Вася Атяйкин, Лёмось - уже сделали себе либо пугачи, либо другое оружие, а у меня ничего нет. Сам я, наверно, не смогу сделать этот пугач. Вообще - то я сделаю… но хороший не смогу, а плохой, я не хочу иметь. Мне его совсем не надо. Ты же такой мастер... Ты, наверно и настоящий наган сможешь сделать.
- Был бы материал... можно и наган сделать... - серьёзно и уверенно ответил Митя, тронутый похвалой друга. Он немного помолчал, вздохнул и решительно произнёс:
- Ладно, Витя. В память о нашей дружбе я тебе сделаю такой пугач, какого сроду не было и не будет не только ни у кого из наших ребят, но и во всём районе, а может быть и во всей нашей Мордовии... Какой тебе сделать? Может... двухствольный?
- Ну, конечно, Митя, двухствольный! - донельзя обрадовался Витя.- А когда будет готовый?
- Завтра в это же время и будет готовым. Приходи...
И вот на другой день Витя снова в «мастерской» своего друга. Митя кивнул другу, молча положил топор на верстак, полез по лестнице на потолок конюшни, отошёл в дальний угол и из-за застрехи вынул что-то, завёрнутое в тряпку. Спустился вниз, развернул тряпку, и Витя ахнул и даже слегка подпрыгнул от радости. Поджигалка! Уникальная вещь: Витя ничего подобного ни разу не видел.
Митя, как и обещал сделал её двухствольную. Оба её довольно длинных ствола, смастерённые из тракторных топливопроводных трубок, диаметром почти в палец взрослого человека, отблёскивали мягким розоватым цветом. Они в трёх местах железными полосками были прикреплены к искуссно сделанному ложу. Задние концы стволов-трубок были не только просто сплющены. В желобках лежал толстый слой оловянного припоя, плотно прилипшим к концам обоих сволов: полная гарантия того, что газы не устремятся во время выстрела назад и не обожгут стрелка. Уникальная, прочно и мастерски сработанная вещь! Витя восторгался мастерством друга так бурно, что Митя стал поглядывать в сторону, как бы не вышел из избы отец и не обнаружил хулиганскую проделку сына.
Пугач оказался даже заряженным.
- Митя, так ты его еще даже и зарядил!? - снова издал восторг Витя.
- А как же. Мы же должны испытать своё оружие. Пошли... - заговорщически произнёс Митя, продолжая с некоторой опаской поглядывать на дверь, ведущую в сени, когда они выходили через ворота со двора.
Спустились к речке, подошли к дощатому сараю, стоящему недалеко от клуба. Митя на двери синим плотницким карандашом начертил круг, диаметром со сковородку. Отмерили пятнадцать Витиных крупных шагов.
- Кто будет стрелять?
-Твоё оружие, ты и стреляй из него, - хладнокровно ответил Митя и подал Вите коробок спичек.
- Из обоих стволов грохнуть? - спросил Витя, оборачиваясь к стоявшему в двух шагах позади него Мите.
Давай врежь из обоих! Целься в середину круга!
Витя вытянул правую руку вперед с пугачом вперед, чиркнул спичечной коробкой по обеим прикреплённым к стволам спичкам, прицелился.
Грохнули два выстрела.
С дымящимися стволами пугача как в атаку кинулся вперед Витя.
За ним устремился Митя.
В одном шаге от двери стали рядом, упёрлись взглядом на очерченный Митей круг.
Мелко исколотые осколки чугуна, что были заряжены в отводы пугача вместо дроби, глубоко вонзились в дощатую дверь.
- Вот это да! Сила! Восторженно восхитился Витя, концами стволов пугача отбрасывая кепку на затылок, козырёк которой опустился было ему на глаза. - Вот это - оружие. Теперь пусть кое-кто поберегётся меня!
- Смотри, как кучно бьёт, - продолжая разглядывать попадания в круг, - спокойно деловитым тоном произнёс Митя. - Почти все осколки в середине круга. Ты в середину круга целился?
- Ну, да, Митя: как ты сказал, так я и целился, в середину.
- Хорошо бьёт, кучно.
- Митя, - после небольшой паузы с лёгкой дрожью в голосе обратился Витя к другу, слегка тряхнув пугачом, - ну ты отдаёшь его мне? Ты - не передумал? Тебе его не жалко?
- Что ты... ничуть не жалко. Я его для тебя сделал. Только, смотри, осторожно с ним: в милицию не попади... - краешком губ улыбнулся Митя и уже снова деловито-серьёзно продолжил: - Запомни, больше одной коробки в один ствол не заряжай. Стволы могут не выдержать, разорваться могут. Не дай бог себя искалечишь! Вот тогда я перед тобой виноватым на всю жизнь останусь.
- Нет, Митя, совсем даже, ничуть не беспокойся. И с одной коробки вон как врезало. Дверь чуть насквозь не пробило.
- Если зарядить картечью, да пальнуть с шагов пяти - пробьёт и насквозь... - уверил Митя.
- Конечно, пробьет, ещё как!
Немного помолчали, продолжая рассматривать пробоины.
- Митя, я тебе за этот пугач обязательно чем-нибудь, каким-нибудь добром отплачу. И всю жизнь это твоё доброе дело помнить буду... А теперь, я думаю, нам по домам пора. Незачем нам тут стоять, чтоб нас тут с этой штукой видели, - улыбнувшись и кивнув на пугач, подытожил Витя.
- Совсем даже незачем…- быстро согласился Митя.
Витя сдёрнул с головы кепку, вложил в нее пугач, бережно, как котёнка, завернул его, и друзья, кивнув друг другу, разбежались в разные стороны.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
При новом председателе колхоза Митяе и новом бригадире Мурашкине у многих подростков пропала охота работать в колхозе. Пропала она и у Вити.
- Скорей бы начать учиться... - целыми днями вздыхал он. Учиться ему хотелось так сильно, что он в некоторые дни собирал в школьную сумку свои школьные принадлежности, выходил из дому и проходил почти половину дороги до райцентра. Как бы примерялся, к дороге.
Егор каждый раз пугливо спрашивал его:
- Неужто, уже опять в школу?
- Да нет, не пугайся... это я просто так... всё равно делать нечего... Однако, первые же дни занятий в райцентровской школе его сильно разочаровали.
Ребят из близлежащих деревень и часть райцентровских пятиклассников посадили в один класс и заставили ходить в школу во вторую смену. Занятия второй смены начинались после обеда, в три часа и заканчивались затемно.
Дни стремительно сокращались, во второй половине сентября начались затяжные дожди. Вите домой четыре километра приходилось топать под дождём, по грязи и в кромешной темноте. Витины товарищи - одноклассники из Нового Чамзина, посидев один-два урока, с наступлением сумерек убегали домой. Витя высиживал все уроки и шел домой в полном одиночестве.
- Почему ты, всё-таки не хочешь ночевать у тёти Маши? - каждый день спрашивала мать. Сегодня у неё заночуй.
- Ладно...- как будто соглашаясь, уходя махал рукой сын, но в десятом часу вечера в непроглядную темень, снова являлся домой.
- Почему ты всё-таки не хочешь ночевать у тёти? - не унималась мать, еле сдерживая слёзы, и как ты один, да ещё в такую темень ходишь?
- Я уже начинаю привыкать. Мама, у них такая теснота... дети маленькие... - Как там уроки делать? А здесь мне теперь даже Лёня нисколько не мешает.
Я приду домой, и мы с тобой оба спокойны. Ведь, правда же, а, мамочка.
- Правда - то она, правда, - соглашалась мать, ставя на стол глиняную миску с чуть тёплыми постными щами. - Вот если бы хоть хлеб чуть получше был. Какой же это хлеб? Его и дома есть невозможно, не то чтоб в школу с собой брать. Он вон над столом весь крошится - рассыпается, в руках не удержишь.
- Ничего, мама, - бодрясь и радуясь, что снова дома, отвечал сын, в темноте хлебая постные щи. - Пусть крошится. Я на перерыве руку в карман запущу, потихоньку, там крошек насобираю и в рот себе... Всё как будто не совсем уж голодный, рот чем-то занят...- И Витя тут даже сумел улыбнуться, но грустно. А у матери, сидевшей на другом конце стола, пошли-таки слезы.
- Сынок, Витя, - произнесла она сквозь слёзы, - все твои товарищи либо пораньше домой из школы приходят, либо совсем перестали туда ходить. Может… может и ты пока перестанешь, или будешь пораньше приходить, хоть щи да картошку чуть по горячее есть будешь, со всеми вместе ужинать...
- Нет, мама. Не брошу я школу. Ни за что не брошу! А приходить пораньше... Это из-за одного-двух уроков туда, в такую даль ходить... Как говорит отец, «овчинка выделки не стоит»... да ещё, мама, я по Сашеньке сильно скучаю. А среди ребят, на уроке - всё же не так... легче немного... вот только там учителей таких, как Анатолий Тимофеевич, нет.
Витя долго не мог привыкнуть к тому, на его взгляд ненормальному явлению, что по каждому предмету их учил отдельный учитель.
- Для чего в каждый класс столько учителей? - поражался Витя. - Анатолий Тимофеевич один всему учил два класса. А как он всё хорошо знал! И арифметику, и историю, и русский, и родной язык! А чему может научить эта учительница немецкого языка - всё с книжки читает. Сама наизусть, наверно, ни одного немецкого слова не помнит. Нет... такой учитель, как Анатолий Тимофеевич, видно, уж больше мне не встретится никогда... Да... И Сашенька теперь неизвестно где. Может быть, вместе с папой и мамой, всей семьёй в тюрьме сидят... Теперь говорят, и всей семьёй сажают... Нет! Не может такого быть! За что Сашеньку в тюрьму?! Вот она бы, как и я, ни за что не бросила бы учёбу. И как хорошо бы было с ней вдвоём домой идти. - Такими грустными мыслями терзался Витя каждый день, топая по хлюпкой грязи домой. Однажды, просидев, как обычно, все уроки, вышел он на школьное крыльцо. Печально и грустно вздохнул: была непроглядная темень, и почти бесшумно, будто крадучись, лил хоть и мелкий, но плотный дождь.
- Как сквозь сито льёт, сказала бы мать. Как же я теперь домой дойду? До нитки вымокну. К тёте Маше дойти - дом их в такой темноте, пожалуй, не найду... Тут возле Вити остановился его хороший товарищ, живущий в Приовражье - Семён Антипов. Он тоже пробормотал что-то нелестное в адрес погоды. Затем обратился к Вите:
- Сегодня ты домой не пойдёшь. У нас заночуешь. Ты - согласен? - Согласен, Семён, ещё как согласен!
Витя приблизительно представлял, где жил Семён. До их дома от школы было километра полтора.
- Но всё-таки не четыре, а всего полтора... - с облегчением подумал Витя, когда они, взявшись за руки, нырнули в дождь и в темноту. Витя с хлюпаньем зашагал по грязи рядом с Семёном, придерживая другой рукой под полой пиджака свою школьную сумку.
Мать Семёна оказалась очень приветливой и проворной. Пока промокшие Семён и Витя хлебали постные щи и горячее молоко с таким же, как у Кильдязевых хлебом, она сухим хворостом, неизвестно где в такую слякоть сохранившимся, протопила голландку. Потом она дала Семёну и Вите старые большие холщёвые портки, оказавшиеся довольно мягкими и, они оба нырнули в подготовленную им за голландкой постель. Накрывшись ватным одеялом, они вскоре согрелись. Семен после непродолжительной болтовни уснул, а Витя ещё долго ворочался в непривычной постели.
- Мама, наверно, там, дома, тоже не спит: беспокоится - где я. Ну да ладно. Она, думает, что я ночую у тёти Маши, А я хоть и не у тёти Маши совсем, но тоже у хороших людей в тепле.
Уснул он незаметно для самого себя. Проспали они с Семёном долго. А когда проснулись, и оба вместе вышли во двор, оказалось, что наступил очень хороший день. Было вёдро, чуть подморозило, чистое небо поблёскивало лазурью, встречая утренние лучи солнца. Даже не верилось, что только ещё вчера вечером лил такой нудный дождь.
- Семён, я пойду домой, - тут же, во дворе объявил Витя, - знаешь, там мать обо мне, я думаю, сильно беспокоится.
- Дело твоё, но сначала умоемся и позавтракаем.
От завтрака Витя отказался, несмотря на настойчивые уговоры Семёна и его матери и через огород Антиповых, напрямки пошел домой.
-Ты где это был так долго?- спросил его Лёня, поджидавший старшего брата на крыльце, когда Витя подходил к родному дому.- А мы с мамой думали думали ...Вечером думали, утром опять стали думать, где же ты...
- А папа с Егором не думали?
- Они тоже думали. Все думали... но мы с мамой и сейчас все ещё думаем.
- Так что же теперь думать? Я же здесь. Вот я! - Радостно тормоша братика, веселым тоном докладывал Витя о своём прибытии.
Услышав оживлённые голоса сыновей, на крыльцо вышла улыбающаяся мать. – Ты, Витя, где ночевал? У тёти Маши?
- Нет ,мама. Я хотел к ней пойти, но меня взял к себе мой одноклассник Семён Антипов.
- Ну и слава богу. Теперь когда-нибудь и к тёте Маше надумаешь. А Антиповых этих я хорошо знаю. Рая, Семёна мать, моя хорошая подруга ещё с девичества. Идемте завтракать. Ведь, не ел у них?
- Утром не ел, мама, постеснялся, а вечером мы с Семёном хорошо поужинали.
- То вечером . Ну пошли. Пойдем и ты, Леня. Ты же без Вити совсем ничего за завтраком не ел.
- Я мама, всё думал, где Витя ночует.
- Вот, вот... А теперь твой брат рядом с тобой.
С этого дня слякотная ненастная погода прекратилась. Начались лёгкие заморозки. Кое-кто из Витиных одноклассников возобновили посещение школы. За месячный перерыв в занятиях они от учебы сильно отстали.
Классный руководитель - учительница мордовского языка - каждый день журила неуспевающих, а их было больше половины класса. Она во время чтения нотации часто в запальчивости переходила на русский язык и ужасно коверкая оба языка, кричала:
Как староста класса смотришь? Почему кудосо с ними не занимаешься?
Обозлённый её частыми нотациями, Витя однажды вспылил, откровенно и зло выкрикнул в ответ:
- Они целыми днями шляются по полям, по жнивью: кротов ловят. Шкурки кротов сдают. Они очень дорогие...
- И девочки?! - оторопело с изумлением спросила Клавдия Ивановна.
- Нет, не девочки, а шкурки кротов очень дорогие!
Класс грохнул от смеха. а Клавдия Ивановна смутилась настолько, что не смогла произнести ни слова.
Как-то Витя на перерыве занимался в спортзале, бывшем одновременно и актовым залом, на снарядах. Увидел над дверью школьного буфета кусок ватманской бумаги, прибитый почти под самым потолком. А на нём надпись, выведенную плакатным пером: «Наши отличники». Ниже надписи помещался список этих отличников, состоящий примерно из двух десятков фамилий. Среди этих фамилий Витя нашел и свою. Он заметил, что из всех учащихся четырех и пятых классов, отличником был он один.
- Все - таки пока я не подвожу своего Анатолия Тимофеевича...- приятно подумалось ему. И тут же голову просверлила тревожная мысль: - А как Сашенька? Она уж точно была бы отличницей... А там как? Наверно и там. Она в четвертом классе так сильно полюбила учебу...
Спортом заниматься уже не хотелось, и он с опущенной головой побрёл в класс. С некоторых пор он стал замечать, что ему в классе начали завидовать. Девочки откровенно и доброжелательно. Всё чаще и настойчивее к нему обращались за помощью, просили его пораньше приходить в школу, чтоб успеть переписать с его тетрадей письменное домашнее задание. А некоторые мальчики, почти злобствуя: «Вон наш отличник идёт».
- Ну и наплевать на них... Правильно говорит отец: «На каждый роток не накинешь платок». Да их, этих завистливых совсем и немного, - успокаивал себя Витя. А я совсем не хочу ходить в отличниках. Пусть хоть и вычеркнут меня с этого списка… Анатолий Тимофеевич говорил, что главное - знания.
Но когда после окончания учебного года Вите объявили, что он едет в пионерский лагерь, и Клавдия Ивановна вручила ему путевку, он чуть было не обнял свою классную руководительницу.
Отец, мать и Леня сильно обрадовались этому радостному событию.
Отец покашлял, встал с лавки, вытер усы, поцеловал сына и сказал:
- Молодец, сынок. Выходит, ты и в районной школе не подкачал. Не хуже комиссарских детей учился...
Витя улыбнулся, сел на лавку, подвинулся к столу, вынул из школьной сумки путёвку и стал вслух читать список вещей, которые нужно взять с собой пионеру в лагерь. Когда кончил читать, отец вздохнул и произнёс:
- Ну, баба, нам с тобой расшибиться, а эти вещи надо достать.
- Придётся... - неопределённо произнесла мать...
В лагeре Витя познакомился с одной девочкой.
Дядя Гриша, всё тот же молоковоз, как-то в очередной раз привез Вите из дому яблок.
Витя нетерпеливо достал из мешочка сочный «тулубай», мягко хрустнул, откусывая порядочный кусок и стал жевать, сочный, тающий во рту кусок яблока, медленно шагая к своему общежитию.
Тут от умывальника, стоящего недалеко от аллеи, отошла девочка и приблизилась к Вите.
- Товарищ пионер, - обратилась она немного шутливо, с улыбкой,-
Угостишь яблоком?
- На, бери, сколько хочешь...
Витя сел на ближайшую скамейку и раскрыл перед ней мешочек с яблоками. Девочка запустила туда свою руку, достала сразу два яблока. Откусила от одного чуть ли не половину и почти не жуя, проглотила: до того мягким и сочным оказалось яблоко.
- Тебя как зовут?
- Витей.
- А меня Наташей.
А фамилия?
- Фамилия?- не вдруг поняла Наташа.
- Как твоя фамилия?
- А…Капканова, - не вдруг и как-то нехотя ответила Наташа. Теперь замялся Витя. Он знал, что эта известная на весь район фамилия принадлежит не кому-нибудь, а начальнику ГПУ района. Но Вите хотелось, чтоб Наташа не подумала, будто Витя испугался этой фамилии. К тому же сама Наташа показалась Вите очень замечательной девочкой.
Её чуть скуластое лицо было приятным, взгляд откровенным. Большие тёмно-синие глаза располагали к себе. Её чуть темноватые густые волосы были сплетены в две толстенькие большие косички и эти косички очень шли ей. Она казалась немного старше своих тринадцати лет. Овладев собой после небольшой заминки, Витя как можно спокойнее спросил:
- Это твой отец на хромой лошади верхом ездит?
Наташа неожиданно для Вити громко рассмеялась, чуть было не подавилась куском яблока и закашлялась. Витя несколько раз легонько хлопнул её по спине ладошкой, помогая ей справиться с кашлем. Перестав кашлять, Наташа, улыбаясь в основном одними откровенными, очень понравившимися теперь Вите глазами, поведала:
- Мама тоже сначала не знала и однажды сказала папе: - Твоя лошадь, на которой ты верхом ездишь, так давно хромает. Неужели ты не замечаешь? И тут Наташа засмеялась снова.
- Чего не знала твоя мама? - спросил немного смутившись Наташиного смеха Витя, когда та перестала смеяться.
А того, что таких лошадей, на которых верхом ездят кавалеристы, специально учат, ну как бы... хромать. Это для того, чтоб кавалериста не трясло в седле, и чтоб сама лошадь меньше уставала. Понимаешь?
- Разве? Вот не знал этого до сих пор и впервые узнал это от девчонки... - хлопая глазами, удивлённо и откровенно высказался Витя. И оба покатились со смеху.
- Может быть её отец белых гадов в гражданскую войну вместе с Будённым рубил, а мы даже его фамилии боимся… - уже проникаясь уважением к Наташиному отцу, подумал Витя, а вслух спросил:
- У твоего отца, может быть, и орден есть?
- Есть… Орден Красного знамени.
- За что ему этот орден дали? Расскажи! - уже восторгаясь Наташиным отцом, оживлённо спросил Витя. Но Наташа против ожидания Вити как-то отрешённо ответила:
- За гражданскую войну... Я не знаю, что он там совершил... он не любит об этом рассказывать и почти совсем этот орден не носит.
- Как можно орден не носить?! - с искренним удивлением спросил Витя.
По ее выражению лица Витя, кажется, догадался, что она не желает продолжать разговор на эту тему.
- У тебя есть братья или сестры?- спросил Витя, чтоб прервать молчание. Тем более, ему вспомнился Леня. Он представил себе, как нетерпеливо его братик ждет от него калачиков.
- Нет никого. Одна я у них…- ответила Наташа и глаза её, только что бывшие такими жизнерадостными, заволокло грустью.
- Папа и мама меня очень любят, но с деревенскими мальчишками водиться мне не разрешают. Да и сами ребятишки ко мне домой не приходят. Ты знаешь, где наш дом? Совсем в стороне от деревни, чуть ли не за километр от этого самого Приовражья, там где школа. А рядом с ней дом. В нем четыре комнаты. У меня - отдельная. У нас тоже есть сад, и там тоже растут вкусные яблоки, но такие вкусные, как твои, не растут.
- Снова несколько оживившись очень дружелюбно продолжала:
- Скоро моя мама приедет меня навестить, и я тебя позову к нам и угощу. А Витя в то время подумал: - Наверно все комиссары не в своих домах живут, а в готовых, кем-то другими для них построенными. Видно, так уж должно быть -.
- А в школе мальчики и девочки из нашего класса тоже боятся со мной водиться; не хотят,- продолжала Наташа - ну и что? приподняв на Витю чуть влажные глаза, грустно произнесла Наташа. Наташина мать приехала в воскресенье.
Витя сидел у крыльца своего общежития и читал книгу.
- Идем к нам кушать сладости, мать всего много мне привезла,- подойдя к нему, сказала Haташа и крепко, взяла его за руку.
- Только не води меня за руку… - попросил он.
- Мама, это Витя, - обратилась Наташа к матери, когда они подошли к ней. - Он, как и я, окончил пять классов, а живет в Новом Чамзине. Витя каждый год отличник и в этом лагере уже третий раз...
Пока Наташа все это говорила матери, та внимательно рассматривала Витю. Он сильно смутился и покраснел. Но всё-таки не забыл сказать Наташиной матери «здравствуйте».
Наташа предлагала Вите конфет, печенья, какой-то очень сладкий компот и ещё много такого, чего Витя никогда не ел.
Витя страшно стеснялся, ел мало, а больше украдкой поглядывал на Наташину мать и откровенно про себя удивлялся, как они с Наташей сильно похожи.
- Я всего наелся, больше ничего не хочу. Большое вам спасибо, произнес Витя, вставая со скамейки и обращаясь главным образом к Наташиной матери.
- Ты, Витя, почти ничего не ел и почти совсем не разговаривал… - удивительно похожим на Наташин приятным грудным голосом ответила мать Наташи и добавила:
- Но скромность тебе идет. Ты бы уступил немного скромности нашей Наташе, продолжала она улыбаться. Витя, оправившийся было от смущения, снова краснеет.
- До свидания, - произносит он смущённо, делает неумело нечто вроде поклона и уходят в сторону своего общежития.
- Витя, подожди меня у вашего общежития! Я - сейчас! - почти кричит Наташа ему вслед.
- Ты что, уже командуешь им? - спрашивает мать, когда Витя отходит от скамейки на порядочное расстояние.
- Как это «командую» мама? Просто, Витя очень хороший мальчик и очень хорошо понимает, когда нужно обижаться, а когда не нужно. А вообще, мы никогда друг на друга не обижаемся.
- Уже – «мы»? - всё больше удивляется мать.
Наташа оставляет без внимания материн вопрос и заявляет о своём:
- Мама, я хочу с Витей «водиться»...
- Как это «водиться»?
- Ну... дружить. Ведь у меня совсем нет друзей. Мне, мама, отсюда, из лагеря, совсем не хочется домой, потому, что здесь Витя. Правда, он часто говорит, что ему домой сходить охота, своего младшего брата Лёню навестить и всех домашних… а мне пока некого...
Удивление матери всё более нарастает и мать, не дав дочери договорить, перебивает её нетерпеливо:
- А как ты думаешь с ним дружить, когда кончится ваш лагерь? Ведь, он живёт в Новом Чамзине? Ты думала об этом?
- Думала, мама. Конечно, думала. Давай, мы его к нам в гости позовём. После лагеря. А потом, может быть, он меня к себе пригласит. А ещё потом... мы в школу и из школы домой вместе будем ходить, уроки вместе учить будем... Ведь он по всем предметам отличник, а вы с папой мне в учебе уже давно перестали помогать. А Витя... он - всё может и все знает...
- Да ты его ещё меньше недели знаешь, а уже в гости...
- Нет, мама, - теперь уже дочь нетерпеливо перебивает мать, - я его, мне кажется, знаю давно, давно... всю жизнь...
Мать широко раскрытыми глазами посмотрела на дочь, медленно покачала головой, а вслух произнесла:
- Ну... пригласи. Он не побоится к нам придти? Он знает, кем работает твой отец?
- Знает... Он вообще никого и ничего не боится. Это уж точно.
- Неужели? - только и смогла произнести мать.
А Наташа своими крепкими ручками, обвила материну шею, несколько раз поцеловала, приговаривая:
- Мамочка! Мамочка, какая ты добрая... хорошая!
Разняла руки, вздохнула, улыбнулась, произнесла: - Мамочка, тебе, наверно, уже домой пора.
- Однако, мне и в самом деле, пожалуй, пора, - нерешительно произнесла Наташина мать и отодвинула к Наташе сумку с гостинцами. Перед прощаньем спросила: - А кем работает Витин отец?
- Не знаю, мама. Уж, наверно, не начальником милиции,- ответила Наташа. Разве это так важно? Главное, мама, Витя очень хороший...
- Конечно, конечно...- немного смутившись произнесла мать неопределённым тоном и обняла дочь на прощанье.
Наташе хотелось скорей к Вите. Она посмотрела в сторону жилого корпуса мальчиков: Витя сидел у крыльца и читал книгу. Она схватила со скамейки сумку и быстро пошла по аллее, ни разу не orлянувшись на мать. Та смотрела вслед дочери и сокрушенно думала.
- Неужели этот мальчишка... пусть хороший мальчишка... становится ей дороже меня - родной матери... - Затем вздохнула и добавила: - Ничего не поделаешь: видно, такова жизнь.
Она ещё раз вздохнула, повернулась и пошла к стоявшему неподалеку тарантасу.
Подростки-пионеры, как молодые барашки, после ужина скапливались возле главного здания лагеря. В этом здании штаб лагеря, а на втором этаже - живут девочки. После ужина до вечерней линейки у пионеров около двух часов свободного времени. В эти часы они предоставлены самим себе. Их воспитатели умаялись от организуемых и проводимых ими воспитательных мероприятий. Остались только дежурные, да и те стараются коротать время до вечерней линейки где-нибудь подальше, в стороне от надоевшего им за день шума и гомона ребят. Возле входа в здание главного корпуса расставлены скамейки. Такие же, что расставлены на аллеях: со спинками. Их мало. Мест, чтоб рассесться всем - и мальчикам, и девочкам - не хватает. Мальчики-пионеры здесь воспитанные, джентльмены. Они стоят, девочки - сидят.
.

.
С тех пор Вите стали казаться очень короткими вечера. Вроде бы он только что встретился с Наташей возле их главного лагерного корпуса, а горнист уже начинал играть сбор на вечернюю линейку...
После линейки расходились спать, хотя Вите хотелось бы ещё поболтать с Наташей. Она с каждым днём становилась, как казалось Вите, оживленней и словоохотливей.
А Витя после отбоя ещё долго ворочался в постели, не мог уснуть. Думал. - - -Что бы мне сказала Сашенька?
Но приходило утро, наступал новый день, и Витя с Наташей весь день искали случая встретиться: в столовой, на построениях, во время репетиции хора, стараясь встать поближе друг к другу... И оба с нетерпением и с затаённой светлой радостью ждали наступления вечера.
До закрытия лагеря оставались считанные дни. Дядя Гриша опять привёз Вите яблок.
Теперь к дяде Гришиной подводе Витя с Наташей прибежали вместе, держась за руку.
- А твоего отца, дочка, забрали, - сказал дядя Гриша с печалью в голосе, протягивая мешочек с яблоками Вите и обернувшись к Наташе. Витя оторопел, а Наташа удивлённо захлопала ресничками и перевела взгляд на Витю. Дескать, послушай, пожалуйста, какую глупость он говорит; затем неестественно засмеялась.
- Моего папу? Забрали?.. Он сам кого хочет может забрать.
- Сперва он забирал, а теперь его самого забрали... Ещё вчера... Тебе, доченька, наверно, домой надо...
Наташа повернулась к дяде Грише, ещё немного похлопала ресничками, затем закрыла глаза ладонями, всхлипнула и закричала:
- Ой, папочка! Ой, мамочка!
И со всех ног бросилась в сторону барских скотных дворов, мимо которых проходила дорога в райцентр.
Теперь на дядю Гришу растерянно посмотрел Витя.
- Правда, правда. Витя. Я правду сказал, этим же нельзя шутить... - как бы оправдываясь, произнёс дядя Гриша, покрутил головой и сокрушённо добавил, дрогнувшим голосом:
- Что делается на свете! Никак невозможно понять...
Витя швырнул мешочек с яблоками на телегу и громко, не своим голосом закричал:
- Наташа! Подожди-и-и-и!!!
Наташа, не оборачиваясь и не сбавляя скорости, продолжала бежать. Она уже добежала до плотины ближнего пруда.
- Наташа!!- снова, что есть мочи заорал Витя и бросился её догонять. Расстояние между Витей и Наташей сокращалось медленно. Дорога пошла под уклон. Он догнал её лишь у самого спуска в овраг и ухватил её за плечи. Задыхаясь, произнёс:
- Погоди, Наташа... Ты куда бежишь? Ты не туда бежишь…
Наташа повернулась к Вите, уронила свою голову на Витину грудь, глухо произнесла:
- А куда ещё бежать?
И заплакала с громким рыданьем. Витя тоже еле сдерживал слёзы. Так продолжалось с минуту. Наконец, Витя взял себя в руки.
- Наташа, пойдём вернёмся в лагерь: возьмём твои вещи, и я провожу тебя домой короткой дорогой. Понимаешь?.. Поняла?
Наташа не отрывала головы от Витиной груди. Спина её сильно вздрагивала.
- У тебя есть здесь, в лагере, какие-нибудь вещи?
- Есть. Платьишки, полотенца... то да сё... - начиная помаленьку успокаиваться, перечисляла Наташа.
- Вот и пойдём. Ты соберёшь их и возьмём домой. Пригодятся ещё.
- По-о-йддём...
Наташа попыталась шагнуть, но как-то вся вдруг обмякла, сникла и обеими руками схватилась за Витино плечо.
- Ой, Витя, мне что-то плохо: меня ноги не держат... – жалобно простонала она, чуть приседая.
- Разве можно так по сумасшедшему бегать! - смешивая жалость с возмущением произнёс Витя. И отчего тебе так сильно расстраиваться! Ошибка какая-нибудь вышла… Наверно, твоего отца перепутали с кем-нибудь. Разберутся и отпустят. Пока ты придёшь, он уже дома будет.
- Дядя Гриша, - обратился Витя к молоковозу, когда они подошли к подводе. - Мы с Наташей пойдём к ней домой. По тропе. А матрац её вынесем и положим вон на ту скамейку. А вы по дороге завезите его, пожалуйста, к ним домой; ладно, дядя Гриша?
К удивлению Вити, дядя Гриша согласился не сразу. Он несколько секунд помолчал, потом как-то осуждающе посмотрел на Витю и только после произнес:
- Ладно, завезу…
- Прощайте девочки, - сквозь слёзы обратилась Наташа к подругам, собрав вещи и уходя. Но ни одна из них не произнесла ни слова, не подошла к ней.
- Что-нибудь ещё с тобой случилось?- с тревогой спросил её дожидавшийся внизу Витя, заметив на её глазах слезы.
- Да вот... сначала со мной почти никто из девочек не разговаривал -
я дочь начальника НКВД, теперь со мной никто не попрощался, я - дочь врага народа! Это же страшно, Витя!
- Всё обойдётся… только и мог сказать Витя, опуская голову и забирая из её рук сумку с вещичками...
Дошли до самого дальнего от лагеря угла леса. Впереди слева раскинулось районное село.
- Наташа, вон видишь за селом Приовражскую школу? - передавая ей сумку и останавливаясь, спросил Витя.
- Вижу, - грустно ответила ставшая теперь бледной Наташа.
- А возле неё, чуть левее - ваш дом. Иди прямо по этой тропе. Никуда не сворачивай. Она тебя приведёт к вашему дому...
Наташа уходить не торопилась. Она стояла с опущенной головой. Но вот она подняла голову, уронила на землю сумку, шагнула к Вите и не стеснясь обвила руками Витину шею. Проговорила с жаром:
- Всю жизнь, весь свой век помнить тебя буду: один ты не побоялся помочь дочери «врага народа». Отняла руки от шеи, опустила голову, как будто в чём-то провинившись, дрогнувшим голосом спросила:
- Можно, я напишу тебе письмо? А Можно? Откуда ни будь? Что же ты молчишь? Или ты тоже? А Витя?
Он хотел сказать, что у него есть Сашенька, что он этим Сашеньку, наверно, сильно обидит, но ему было очень жаль и Наташу. Поэтому он сначала молча покивал головой, а потом решительно сказал:
- Можно, Наташа. Напиши.
- Наташа снова сделала рывок к Вите, своими мягкими губами неумело ткнулась в лицо Вити, вздохнула, подняла с земли валявшуюся у её ног свою сумку и молча побежала под уклон к оврагу.
А Витя стоял на месте до тех пор, пока Наташино сиреневое платье не показалось на противоположном берегу оврага. Вот Наташа поднялась по склону оврага на ровное место, повернулась в сторону Вити, подняла руку, сложила ладонь козырьком, защищая глаза от ослепляющих лучей солнца, разглядела Витю и судорожно помахала ему рукой. Витя содрогнувшись, ответил ей тем же, и она снова побежала.
- Проклятая жизнь! Правду сказал дядя Гриша - ничего в ней понять нельзя. Ну как Наташа может быть «врагом народа»!? Не только поверить, подумать невозможно! С опущенной головой Витя повернулся и нехотя побрел в лагерь.
После расставания Наташи с Витей прошло часа два. Дядя Гриша на своей скрипучей телеге подъехал к Приовражской школе. К дому Капкановых подъезжать не стал, остановил подводу у самой дороги. Теперь дома Капкановых нужно было остерегаться, словно в нём находились люди, зараженные чумой. Он еще издали увидел одиноко сидящую на крыльце Наташу, и хотел было положить матрац на траву и крикнуть Наташе, вот, мол, твой матрац, приди, забери его. Он даже уже замедлил было шаги, но потом что-то заставило его перебороть страх, и он с матрацем подошёл к крыльцу.
Наташа подняла голову на стук захлопывающейся калитки и жалобно посмотрела на дядю Гришу опухшими от слез глазами.
- Вот твой матрац, доченька, произнес дядя Гриша, кладя его на крыльцо возле Наташи, и с некоторой опаской оглянулся по сторонам.
- Дядя Гриша, что мне делать? - беспомощно всхлипывая, спросила Наташа, встав со своего места. - Скоро вечер, а?..
- А что, разве дома никого нет? - торопливо спросил дядя Гриша и, не дав Наташе договорить.
- Никого нет, и дом заперт на замок и замок этот совсем не наш...
- Сходи, доченька, к папе на работу... в милицию и там всё разузнай. Сходи, сходи, - повторил он, видя растерянность на лице Наташи.- Чего тут ночи дожидаться...
- А вдруг там меня, как и папу, заберут.
Дядя Гриша ещё раз опасливо оглянулся вокруг, затем полушёпотом произнёс:
- Эх, доченька, если они захотят тебя забрать, они и здесь, и хоть где
тебя найдут. А ты лучше сходи туда и сама всё узнай. Чему быть, того не миновать. Я поехал домой... – и, опустив голову, глядя себе под ноги, направился к калитке...






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 81
© 12.10.2017 Вера Толкунова

Метки: Папина книга, роман,
Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 1, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1