"Детство без детства"


Кильдязев.
роман-трилогия.

"Детство без детства"

«Мне на плечи кидается век – волкодав,
но не волк я по крови своей.»


Книга первая

  Моей любимой ,ныне покойной жене Клавдии Александровне, посвящаю.

Автор. Василий Кудашкин
«Идет совершенно не тот социализм , о котором я думал, а определенный и нарочитый… Тесновато в нем живому…»
( Из письма С.Есенина жене Лифшиц 1920 год ).
Пролог.
     Старенький щупленький автобус «Пазик», с выцветшей и местами облупившейся покраской, не спеша отошел от одной из посадочных площадок автостанции, обогнул автовокзал, на перекрестке нырнул в поток разномастных автомашин и пристроившись за горбатеньким «москвичем», дребезжа и, будто пугливо вздрагивая на колдобинах и выбоинах дорожного асфальта, покатил на северо-восток, в Залесье.
Пассажиры после посадочной сутолоки успокаивались, обустраивались. На одном из обшарпанных сидений у окна примостился старик Кильдязев. Он ехал в свою родную деревню Новое Чамзино, затерявшуюся в Залесье.
     На Ново-Чамзинском сельском кладбище он два года тому назад, непогожим летним днем похоронил свою жену, в прошлом учительницу.      Тяжелейшая боль утраты была столь велика, что свалила его в постель, не обошлось без инфаркта…
     Рядом со стариком Кильдязевым сидел мальчишка лет двенадцати.
     При посадке он, хлюпнувшись на сиденье, десяток раз энергично крутнулся вокруг, очевидно заинтересованно изучая свое ближайшее окружение. При этом он несколько раз совсем даже немного толкнул Кидьдязева в бок локтем. Старик решил это молча стерпеть.
     Пацан перестал вертеться. Он еще раз глянул на приткнувшегося к стене Кильдязева, на его закрытые глаза. Затем снял с головы пеструю вязаную шапочку, положил на колени, достал из кармана джинсов жвачку, кинул в рот и начал ее жевать, чавкать и надувать из нее пузыри.
     Женщина лет тридцати пяти, сидевшая напротив, рядом с девочкой лет семи, несколько раз строго глянула на мальчика, очевидно своего сына.         Потом встала, энергично выдернула его с места, громко и сердито шепнула: «Иди, садись к Светке! Что тут чавкаешь да хлюпаешь!»
     И сама села на место сына.
     Из радиоприемника, висевшего где- то за Кильдязевым, надрывно тоскливо неслось:
     «Посмотри в окно - там очень темно, посмотри в окно - там очень темно!..»
     Кильдязев повернул голову вправо и посмотрел «наружу». Солнце было уже довольно высоко.
     « Где же темно? Даже очень светло, время к девяти часам подходит… Ах да! Это же у них теперь песней называется».
     И Кильдязев глубоко и тяжело вздохнул.
     - Мама, я с Дениской рядом не хочу, он щиплется, - подала голос девочка, - я к тебе хочу!
     - Я вот сейчас ему задам… Сиди там, доченька. Здесь некуда, дедуля спит. А Денис ему мешал. И ты будешь мешать.
     Кильдязев не спал, хотя и минувшую ночь провел почти без сна перед дорогой.
     - Вот я уже и дедуля. А давно ли был таким, в таком возрасте, как этот Дениска.
     И воспоминания роем полезли ему в голову.

Глава первая.
     В мае буйной белой кипенью расцветают сады, а на Троицу обе широкие Ново - Чамзинские улицы покрываются сплошным зеленым шелковистым ковром.
    Вот где раздолье для детворы!
    С утра и до позднего вечера валялись они на этой траве!
    Кильдязев хорошо помнит, что в пору его дошкольного детства новочамзинцы не знали, что такое трактор и его чад. Изредка вдоль деревни либо верхом на лошади, либо на телеге проедет мужик.
   На западном, самом тихом и спокойном конце деревни, крайний дом – Тараскиных.
   Срубленный из толстых сосновых бревен, «взятый» под железную крышу, он гордо встал крепостью на пригорке, устроившись зорким взглядом всех своих десяти окон вдаль.
   Около дома, на юго-западном склоне оврага большой фруктовый сад. Он со всех четырех сторон огорожен « живой» изгородью - высокой плотной зарослью желтой акации. Это сделано для того, чтобы защитить сад, особенно в пору его цветения, от порывов холодных восточных и северо- восточных ветров.
   В саду яблони, сливовые, вишневые, грушевые деревья; кусты смородины, крыжовника, малины до самого заката солнца купаются в его лучах.
   Жгучим, леденящим ветром прошла по стране коллективизация.
   Тараскины и несколько наиболее зажиточных семей Нового Чамзина раскулачены. Их дома, мельницы, крупорушки, маслобойни, скот, все отобрано.
   Семьи высланы из деревни в отдаленные края.
   В пятистенном просторном доме Тараскиных открылась начальная школа. Впервые в истории жизни Нового Чамзина - своя школа.
   Все новочамзинские дети от восьми до четырнадцати лет, и мальчики, и девочки, пошли в школу.
Через четыре года после открытия школы ее учеником стал и Витя Кильдязев.
В тот год, когда он пошел в первый раз в первый класс, был небывало высокий урожай яблок, вишен, слив и других фруктов.
Витя в первый же день учебы, после первого же урока, захотел покушать яблок.
Ученики со звонком на перерыв дружно выбежали из класса и стайками забегали по школьному двору. Витя же опрометью помчался в свой сад, находящийся в каких- нибудь двухстах шагах от школы. Набрав полдесятка яблок, он побежал обратно и за минуту до звонка подоспел зайти в класс.
Одноклассники моментально расхватали его яблоки и за считанные секунды проглотили их. Ребята при этом не забыли похвалить Витины яблоки.
Зазвенел звонок на следующий перерыв. Витя быстро вывалил содержимое своей школьной сумки - книги и тетради, в парту и с пустой сумкой, расталкивая одноклассников, быстро вылетел из класса и снова побежал в свой сад.
Одну из яблонек давно разбило молнией. Ее ствол лежал почти горизонтально. Дед его подпер столбиком. Эта яблонька оказалась самой плодовитой. Каждый год на ней росли некрупные, начинающие раньше всех желтеть и созревать мягонькие, сочные и удивительно вкусные яблоки.
Витя подбежал к ней, тряхнул пару веточек, набрал полную сумку яблок и прямиком через грядки, побежал к садовой калитке, хлопнул ею и, что есть духу помчался к школе. Он быстро понял весь трагизм своего положения, на урок он опоздал.
Раздумывать ему было некогда. Он с топотом пробежал через коридор, рванул на себя классную дверь, крикнул:
- Можно? - И, держа сумку в обеих руках перед собой, влетел в класс.
Учительница, с открытым ртом, испуганно посмотрела на него.
Духкомплектный класс в 30 голосов громко и дружно захохотал.
- Даже девочки хохочут и противно визжат. - растерянно подумал Витя.
Мария Петровна повернулась к классу, затем несколько раз стукнула мелком по доске, хохот умолк.
- Что у тебя в сумке? - спросила она Витю.
В классе снова раздался короткий, но громкий взрыв хохота. Витя с красным лицом и мокрыми волосами продолжал стоять, неловко держа сумку.
- Яблоки… - тихо и невыразимо смущённо произнёс он.
И, видимо, желая, чтобы учительница его правильно поняла, чуть громче добавил:
- Со своего сада…
Кое-кто снова хихикнул, но учительница опять стукнула мелком по доске и ещё раз спросила Витю:
- Куда и для чего ты их столько нарвал? -
- А чтобы для всех… - немного смелее ответил Витя, окидывая класс взглядом.
- Ну, садись на место, - разрешила Мария Петровна.
Витя, плохо видя проход между партами, и не различая лиц своих однокашников, прошагал со своей нелёгкой ношей к парте.
- Никому не дам ни одного яблока… Лучше все их на перерыве выброшу - зло подумал он, обижаясь на смех товарищей. Но вскоре он успокоился, и когда прозвенел звонок на перерыв, и все стали подходить к нему, обида на однокашников у Вити прошла, и он торопливо стал раздавать яблоки, стремясь быстрее избавиться от них, чтоб за время перерыва успеть уложить в сумку свои книги и тетради.
В этот первый день учёбы учительница не заставляла первоклашек делать что либо. На всех уроках рассказывала и читала она сама. В самом начале третьего урока, она звонким, радостным голосом, с весёлым выражением лица, объявила:
- Ребята, у нас в стране скоро будет коммунизм! При коммунизме всего всем будет вдоволь, по потребности… И одежды, и обуви, и еды… Всего, всего… - всё увереннее и энергичнее провозглашала Мария Петровна, видя, как внимательно, с затаённым дыханием, слушают её первоклашки.
- За людей всю работу будут делать машины, а люди будут только управлять ими. Люди будут жить в больших домах… Кругом будет электричество… Ленин сказал, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны… - шпарила без конспекта Мария Петровна, и после ленинской цитаты запнулась, очевидно, размышляя, разжёвывать её своим самым молодым питомцам или они её сумеют так проглотить?
После небольшой заминки она повторилась.
- И всем всего, всего будет вдоволь… И люди очень много будут отдыхать…
- А когда это будет? Мой отец тоже, когда выпьет, об этом рассказывает. Он говорит, что нам бы, в нашей деревне до коммунизма продержаться, а там, мы махнём куда - не то. А вот когда этот коммунизм будет, он тоже не знает… - как хороший знаток дела, заявил сосед Вити по парте Никита Антошкин.
Мария Петровна, очевидно, обиделась за слово «тоже», и за то, что Никита сравнил её со своим отцом. По её лицу пробежала тень, и она уже менее торжественно, а каким то, дрогнувшим голосом произнесла:
- Ленин сказал, что нынешнее поколение молодёжи будет жить при коммунизме… Значит, вы обязательно…
- Сказал, а сам взял и умер… - не дав договорить учительнице, подал голос третьеклассник Алёша «пахарь».
- Не захотел жить при коммунизме…
- Он в гражданскую войну намаялся с белыми.
- Его убили…
- Застрелили…
- Нет, только ранили… - посыпалось с рядов третьеклассников.
Мария Петровна шагнула в сторону парт третьеклассников и строго потребовала:
- А вы решайте свои примеры. Чтоб до конца урока все решить…
Потом снова вернулась к первоклассникам, сделала над собой усилие, чтоб подобреть лицом и спросила:
- Какие будут вопросы, ребята?
Третьеклассники «уткнулись» в решение своих примеров, прекратив всякие разговоры о коммунизме и Ленине. И среди первоклассников наступила тишина.
Её снова нарушил «комиссарский» сын Никита. Из его слов можно было сделать вывод, что отец Никиты дома вёл активную пропаганду коммунизма. Жаль, что он это делал тогда, когда был пьян. Он первым поднял руку, и когда учительница разрешила ему говорить, встал и несколько надменно произнёс:
- А если я захочу иметь свой аэроплан?
- А зачем он тебе будет нужен, Никита? - в ответ спросила Мария Петровна.
- Ну если захочу… Ведь при коммунизме будет разрешено всё иметь…
- Ни тебе, Никита, ни кому- нибудь другому при коммунизме незачем будет держать возле своего дома аэроплан. На общественном аэроплане тебя увезут туда, куда ты только захочешь. И бесплатно…
Никита, неудовлетворённый ответом, пожал плечами, сел и вздохнул.
После небольшой паузы, голубоглазая беленькая девочка Оля, сидевшая впереди Никиты, не поднимая руки и не вставая, спросила:
- А если я захочу сто юбок и сто кофточек… И чтоб все шёлковые? - и после вопроса закрыла обеими ладошками своё лицо, видимо сильно смутилась.
А её соседка, массивная и не по годам крупная девочка Маша как-то затряслась всем корпусом, словно только что выскочила из воды. Она, наверное, очень живо представила, как надевает на себя шёлковые кофту и платья.
А Витя подумал:
- Значит и сады будут общие, значит, тогда этот жадоба Никита тоже будет меня пускать в свой сад, как я его пускаю уже теперь в наш…
Значит, и книг, каких хочешь, будет всем вдоволь, и тетрадей…
На другой день Никита принес яблок к началу уроков.
Он угостил ими только двух девочек. Вите не дал ни одного яблока, хотя вчера лакомился Витиными яблоками наравне со всеми.
Самое большое и самое красивое яблоко - медовый анис – он отдал Оленьке.
Сине - лилового цвета, с одного боку, красноватое, по форме похожее на репу, оно создавало впечатление, что сорвано не с дерева, а создано, изваяно каким-то талантливейшим художником. Если б не его запах!
От него по всему классу пошел настоящий медовый запах! Оленька мягко приняла в ладони обеих рук это поистине райское яблоко, внимательно оглядела его зачарованным взглядом своих больших светло-синих глаз, затем переполненным благодарности долгим взглядом, посмотрела на Никиту. И без того белое лицо ее посветлело так, как будто в класс заглянуло июньское солнышко. С нескрываемой гордостью она огляделась кругом и только после этого молча и осторожно, как хрупкую и дорогую вещь положила свой подарок в школьную сумку. Она так и не съела его в этот день, а понесла домой. На второй день снова принесла его в школу и съела только на последнем перерыве.
В этот день первоклассники не сразу заметили, что учительница на каждую парту, перед каждым учеником положила по карандашу. Они были абсолютно одинаковые по длине, цвету, удивительно красиво заточены.
Мария Петровна, дав задание третьему классу, велела первоклассникам достать тетрадь в косую линию и стала на классной доске показывать порядок выполнения задания.
Сначала она попросила первоклассников обратить внимание на классную доску. Она была до половины расчерчена наподобие тетрадного листа в косую линию.
Мария Петровна встала чуть боком к доске и начала мелом медленно вести сверху вниз по косой линии, немного не дойдя до следующей нижней строчки, загнула линию вправо и затем вверх. Получилось, как показалось Вите, нечто в виде крючка удочки.
Нарисовав три-четыре крючочка в медленном темпе, Мария Петровна затем увеличила скорость своей работы и на классной доске довольно быстро возникло две строчки этих крючочков.
Сказав, что ученикам за урок нужно сделать две строчки этих крючочков, она медленно пошагала вдоль рядов парт первоклассников, заглядывая в их тетради. Вот она взяла за правую руку Митю Чепурнова и стала вести ее по косой линии. У большинства учеников крючки не получались.
Витя с Никитой сидели за самой последней партой. Ни у того, ни у другого крючки не писались: карандаш с косой линии уходил в сторону, то влево, то вправо. Загнуть крючок, так красиво, как у Марии Петровны на доске, для Никиты и Вити оказалось делом совсем непостижимым.
Витя решил дополнить рисунок и начал к верхнему концу крючка пририсовывать кружочки – петельки. Когда он пририсовал их к трем более или менее удачно выведенным крючкам, в его тетрадь заглянул Никита.
- Для чего эти?.. – спросил он шепотом, быстро показав пальцем левой руки на кружочки - петельки. Правой рукой он усиленно работал резинкой - стеркой.
- Это же рыболовные крючки… так куда же продевать нитку? - не совсем уверенно, тоже шепотом ответил Витя.
- А у учительницы на доске их нет! - ехидно хихикнул Никита.
Мария Петровна медленно приближалась к их парте.
Витя и Никита горели желанием, чтобы к подходу учительницы у них обозначился определенный успех.
Витя стал резинкой спешно стирать с крючков кружочки – петельки. Резинка стирала плохо. Он взял промокашку, осторожно поплевал на нее и стал стирать кружочки ею. Промокашка расползлась, страница, на которой писались крючки приобретала красно - желтый оттенок, тетрадный лист был почти протерт насквозь. В протертых местах бумага угрожала прорваться.
Витя в это время искренне считал, что несчастнее его нет человека на всем белом свете.
Никита опять быстро «зыркнул» в тетрадь Вити и в этот момент сильно нажал на карандаш. В следующий миг остро наточенный конец его карандаша с хрустом сломался. Глянув в ужасе на сломанный карандаш, Никита скривил лицо, подумал несколько секунд и бросил карандаш под парту, а еще через пару секунд полез туда сам.
Никита шарил под партой довольно долго. Витя решил ему помочь. Он положил свой карандаш в выемку и тоже полез под парту помогать товарищу.
Никита же тем временем быстро вылез из-под парты, схватил Витин карандаш из выемки и, как ни в чем не бывало продолжил писать.
Никитин карандаш либо скатился на Витину сторону парты, либо Никита его подбросил специально, сказать трудно.
Однако Витя нашел его быстро, и, обрадованный, вылез из под парты и с улыбкой протянул карандаш Никите.
Тот брать его не торопился, а вернее - не хотел.
В это время Витя и увидел свой карандаш в руке Никиты. Он сначала опешил, но быстро понял Никитину проделку. Положил сломанный карандаш в выемку, что была перед Никитой, и протянул руку за своим.
Никита его не отдавал.
Тогда Витя локтем и спиной придавил Никиту к стене, обеими руками схватил и разжал Никитин кулак и отобрал свой карандаш.
И оба тут же в голос заплакали: Витя от возмущения, Никита от досады.
Но главной и истинной причиной слез у обоих, была, конечно, неудача, постигшая их с выведением крючков: ни у того, ни у другого ничего с этим не получалось.
В тот момент, когда у Никиты в руке хрустнул карандаш, Мария Петровна смотрела на работу, сидящей впереди Никиты Оленьки.
- Хорошо, Оленька, очень хорошо у тебя получается. Ты молодчина… - расхваливала учительница аккуратную во всем ученицу, любуясь ее работой.
Оленька убрала с тетради свою руку с карандашом, лицо ее зардело, взгляд стал радостно скромным.
В это время как раз и нырнул Никита под парту.
Мария Петровна с неудовольствием оторвала взгляд от тетради Оленьки и стала наблюдать за тем, что происходит с учениками задней парты. Она сначала посмотрела под парту, где шарил Никита, а затем увидела, как Витя отложил свой карандаш и тоже полез туда, как Никита раньше Вити вылез оттуда и схватил Витин карандаш, и все остальное.
Когда мальчики расплакались, Мария Петровна на несколько секунд растерялась и беспомощно захлопала своими глазами с длинными ресницами. Но вскоре нашлась и негромко, но строго произнесла:
- Встаньте! Оба!
Нахмурилась и добавила:
- Идите в угол.
И указала кому в какой угол встать.
Витя и Никита с карандашами в руках встали в указанные им углы класса.
- А меня-то за что? - стоя с опущенной головой думал Витя. - В чем я виноват?
Мария Петровна втайне сознавалась себе:
- Конечно, Кильдязев не виноват… Но отец Антошкина - «комиссар», наган даже имеет… А отец Кильдязева простой колхозник… Хотя и передовик, но его мне бояться нечего… А не поставить его сына в угол - «комиссарского» сына обидеть.
С унылым настроением от своих неудач возвращался Витя со школы домой. Зашел в избу.
Отец сидел на своем обычном месте в конце стола, то и дело вытирал глаза, вздыхал, часто поднимая глаза к потолку; мать с повлажневшими глазами возилась у Лениной люльки; бабушка у кухонной перегородки сидела ко всем спиной и что-то причитала сквозь слезы. Дядя, старший брат отца, сидел на середине лавки ссутулившись, часто хмыкая.
- Хммы! Хмы. – то и дело произносил он через нос.
Никто из присутствующих не произносил ни слова.
- Неужели уже все знают, что у меня крючочки не получились, и меня учительница ставила в угол?- чуть ли не в ужасе подумал Витя.
- Неужели им об этом сообщил дядя? Да их дом ближе к школе. Наверно ему об этом сказала Стеша, его дочь, а он быстрей сюда, к моим…
За голландкой сидел его брат Егор с заплаканным лицом, средний из трёх братьев младшего поколения Кильдязевых. Лицо у него было заплаканное.
Витя робким шёпотом обратился к Егору.
-Зачем все собрались и такие грустные сидят? А ты, наверное, плакал даже?
Егор сильно скривил лицо, пару раз не то икнул, не то кашлянул и вполголоса надтреснутым голосом произнёс:
-Дед умер! Из Иванова телеграмму прислали, вон на столе лежит.
Витя успевший снять с себя школьную сумку и разуться, босиком прошлё­пал к столу, дрожащей рукой со стола взял телеграмму, буквы прыгали и плохо складывались в слова, хотя читать он научился ещё до прихода в первый класс. Дед же и научил. Звон в ушах нарастал. Витя читал сквозь на­ворачивающиеся слёзы: « Дед Алексей скоропостижно скончался. Ждём на похороны. Семён»
Он прочитал ещё раз. Да ошибки не было! Дед умер!
Несмотря на тёплый, ещё почти летний, день, Вите вдруг стало холодно.
Никто из сидящих в избе не сказал ему ни слова.
Витя зябко вздрогнул, положил телеграмму на место и полез на печь- лежанку. Сколько горя в один день навалилось на его детскую душу!
- Эх, дед, дед. Ты же собирался зимой приехать на побывку! Узнать, как я учусь! Еще хотел помочь мне в учёбе: научить красиво писать!
Как и все домашние, Витя горевал по деду молча. То всхлипывая, то сопя носом, он про себя вспоминал:
- Как он меня за одну прошлую зиму научил и читать, и считать до ста! Я и сам не заметил! Да и не целую зиму он прожил тут у нас. Помнится, при­ехал незадолго до моего дня рождения, сатину мне на рубашку привёз... А после масленицы тут же вскоре уехал.
Ну а эта учительница... Посмотрим за сколько лет она этого пузатого хитреца Никиту читать и считать научит... Алеша - «пахарь» вон в третий класс ходит, а ещё даже и по слогам читать не умеет. Никита, наверно, тоже таким будет... А как дед про войну с японцами хорошо рассказывл! «Японцы были одеты в зелёные гимнастёрки и в зелёные штаны, а наши - в белые, потому японцев за cто шагов не было видно, а наших, особливо, ес­ли они в куче - больше чем за версту... Генерал Куропаткин, слышь, хоро­ший был вояка, да царский племянник Алексей ему сильно мешал: каждый раз, почитай, с ним не соглашался... А эти крючки… Я всю свою тетрадь за вечер испишу, а крючки писать до завтра научусь...
Алёша Итяскин учился во втором классе.
Отец его - зажиточный середняк, раненный в живот и отравленный газами в Первую мировую войну, заупрямился со вступлением в колхоз.
На их хозяйство повесили такой налог, от которого у хозяина семьи затрещал пупок! Хозяин продал в счёт платы налогов амбар, двор, корову, овец. В маленьком сарайчике остались полдесятка кур, да кормилица семьи - гнедая кобыла «Манька».
На колхозном лугу ей пастись запрещали. Летом она тем только и кормилась, что стреноженная щипала травку перед домом. На ней отец со старшим сыном Петей ездили за четыре километра в лес, заготавливали воз дров, не лес, почти хворост, а на другой день до рассвета еще, выезжали за двенадцать вёрст на базар и там за гроши про­давали этот воз дров.
Налог всё увеличивался. Наконец, хозяин продал лошадь и с обоими сыновь­ями уехал в город Шую.
Хозяйка с пятилетней дочерью осталась мыкать горе дома.
Больному, пожилому и совершенно неграмотному человеку в городе не так просто было найти работу даже в ту сталинскою эпоху форсированной индуст-риализации.
Издержав деньги, взятые с собой, хозяин с обоими сыновьями через три месяца прикатил назад домой.
Ветхая изба теперь была даже без сеней: их тоже продали. Ветер задувал снег прямо в избу. Она угрожала вот - вот развалиться.
Её отапливали сырым хворостом, как, впрочем и все «счастливые» колхо­зники. Хворост возили на себе из оврагов, поросших кустарником. До ов­рагов - три версты от деревни.
Старшин сын Итякскиных в школу так и не пошёл, а Алёша после масленницы снова пошагал в свой второй класс.
В двухкомплектном втором и четвертом классе верховодил ученик четвёр­того класса Гриша Усманов по прозвищу «Сорвись». Он ходил в самых настоя­щих лохмотьях и до выпадения снега ещё и босиком. Никто ни разу не слы­шал от него ответа учителю. Его переводили из класса в класс, видимо,за пролетарское происхождение. Но в четвёртом классе он застрял и сидел уже третий год, впрочем, нимало этим не тяготясь. Несмотря на свой самый большой возраст среди всех учащихся школы и довольно крепкое телосложение, он редко издевался над своими однокашниками, но когда это делал - поступал умело и жестоко.
Любимой его жертвой и стал Алеша Итякскин, прозванный, наверно, сначала своими, домашними, «Лемось», Лем (черемуха), вероятно, за светло-рыжие и удивительно курчавые свои волосы.
Заканчивается последний урок. Под звон школьного коло­кольчика ребята с неистраченной энергией выбегают из класса.
Впереди всех - Лёмось, стремясь как можно быстрее покинуть ставшею ему ненавистной школу. Но не тут-то было!
За ним устремляется «Сорвись»! В коридоре Алёшу догоняет, хватает его сзади за лямку школьной сумки и, ведомый Алёшей, как на буксире, вместе с ним спускается по школьному крыльцу.
За Алёшей и Гришей следуют три - четыре четвероклассника из команды «Сорвись». Они на ходу снимают с плеч свои холщёвые, увесистые школьные сумки.
«Сорвись» вполголоса, чтоб было слышно одному Алёше, поет:
«Я поеду в город Шую, привезу гармонь большую», - напомнив Алёше об его неудачной поездке с отцом в город.
- Бей сектора! - негромко, но властно произнесёт он потом, коленкой под­дав Алёше под задницу и еще две-три секунды, придерживая его за лямку сумки, пока «команда» наносит первые удары по Алёшиной спине и голове.
К «активистам-зачинщикам» присоединяются мальчишки - Алешины одноклассники и даже наиболее смелые девочки с «классовым пролетарским чутьем».
« Сорвись» отходит от места побоища и со стороны, чуть прищуренными глазками, с открытой ненавистью наблюдает за избиением Алёши.
Витя долго не понимал значения слова «сектор». Однажды, отправляясь в шко­лу, спросил:
- Мама, что это такое «сектор»?
-«Сектор», переспросила и ненадолго задумалась Анна Максимовна, - это как раз те, которые не поступили в колхоз... - А тебе-то зачем, сы­нок?- с тревогой спросила она затем.
- Школьники Лешку Итякскина бьют сумками по голове и кричат ему: «Сектор!сектор! сектор»!
- Сынок, тыради бога, не делай этого... не бей Алёшку! Чуть ли не в слезах попросила мать сына. Я его ни разу не ударил и никогда никого не трону первым. Но не pади бога... потому-что наша учительница сказала, что никакого бога нигде нет… - выпалил Витя, торопливо направляясь к выходу.
Мать широко раскрытыми глазами и с застывшим полуоткрытым ртом смотрела вслед сыну, а из кухни, услышав слова о боге, выглянула глуховатая и че­ресчур набожная Витина бабушка.
Витя понял, что все дети из семей, не вступивших во-время в колхоз, (де­ти «секторов») бросили школу из-за того, что не выдержали ежедневных «торжественных» проводов домой, устраиваемых им детьми колхозников.
Один Алёша в великих муках продолжал посещать школу. Однако, в конце учебного года в третий класс его не перевели. Когда Алёша сообщил эту печальную новость своим родителям, мать его на эту новость от­реагировала очень бурно. Она поняла, что её сына не перевели в третийкласс, прежде всего потому, что он не является сыном колхозников. Рослая и здоровая Дуня энергично вытолкала своего слабого здоровьем муженька из избы на улицу и стала перед самым домом, у всей деревни на виду, молотить его кулаками по голове и спине. При этом, сама она обильно проливала слезы и громко рыдала. Потом несколько успокоилась и объявила мужу, что сейчас же поведёт его в правление колхоза подписывать заявление о вступлении в колхоз. Если же он не согласится на это, она его и в дом не пустит.
С непокрытой лысой головой шагал Дунин муж вдоль по улице в сторонуколхозного правления. Шёл он, как ему самому казалось, очень быстро, но Дуня то и дело его дёргала за руку: торопила. По случаю ненастного дня почти все колхозники находились дома.
- Куда это Дуня Итякскина тащит своего Фёдора? - припадая к окнам своих избенок, удивлённо спрашивали колхозники. И сами себе отвечали:
-Наверно, наконец, пошли в колхоз записываться. Вот дурьи башки, когда вздумали вступать... через пять лет после нас... когда их совсем разорили...
-Но ты тоже не шибко разбогател в этом колхозе... - отвечала иная жена мужу.
-Я хоть сам отвёл свою лошадь на общественный двор, и мы уже шестой год колхозники.
- Только и всего-то...
-Всё-таки, у меня сени и двор сохранились.
-Только и всего-то... - вздыхая повторяла жена, - а двор-то, считай, сов­сем пустой...
Заведя мужа в правленский дом, Дуня попросила колхозного счетовода- бухгалтера написать за них, Итякскиных, заявление о желании вступить в колхоз, сама первая его подписала, вложив в это мероприятие максимум своего ликбезовского образования, подвинула заявление к мужу. Слабый больной Фёдор, запыхавшись от быстрой ходьбы, понуро сидел на скамейке, шумно дышал. Наконец, когда у Дуни снова готово было лопнуть тер­пение, он обратился к счетоводу упавшим голосом: - Дмитрич, распишись за меня: сам я ведь не умею.
- Было бы сказано, Фёдор Прокофьич...- сладко пропел счетовод, взял за­явление и ручку, держа руку немного на отлёте, длинно расписался, вынул из ящика стола папку, вложил туда чуть дрожащей рукой заявление, будто боясь, что Итякскины заберут его обратно, положил папку обратно на место.
С улыбкой обратился к чете Итяскиных:
- Заявление ваше рассмотрим на заседании правления колхоза... на-днях. А окончательно примем вас в колхоз на общем собрании. Пусть Фёдор Прокофьич один приходит на заседание правления, а Вы Евдокия Игнатьевна, с завтрашнего дня включайтесь в колхозное производство: если завтра с утра не будет дождя,- тут счетовод, поправив очки, выглянул в окно, то после обеда на прополку. Да... бригадир у вас в соседях живет... он вам завтра даст наряд... А в приёме в колхоз... я думаю, вам не отка­жут. Заждались мы вас: процент единоличного сектора своим вступлением в колхоз вы значительно сократите - как профессор наставлял счетовод Итякскиных, поправляя очки и продолжая слащаво улыбаться.
- Благодарим... - не скрывая радости от содеянного, произнесла Дуня, покло­нилась, рванула со скамейки зазевавшегося мужа, перевела его через высокий порог бывшего кулацкого, а ныне правленского дома, и оба, теперь уже неторопливо, пошагали домой.
Дуня Итякскина вскоре стала наиактивнейшей колхозницей. На прополке, на вязке снопов, на молотьбе - на всех колхозных работах, она то и дело уста­навливала рекорды по производительности труда.
В следующем году её ввели в члены правления колхоза, и эту неоплачивае­мую должность выполняла она в течение всей своей жизни, чуть ли не на каждом заседании правления колхоза она стала предлагать пересмотреть нормы выработки в сторону их увеличения.
- Связать триста снопов! Эка делов! Да разве ж это - снопы! Вот при единоличном-то хозяйстве были снопы, так снопы: двумя руками поднимаешь! А нонешные, колхозные!... Таких можно пять сот связать. Я по стольку и связываю каждый день. Так почему же другие не могут?! Давайте постановим: пятьсот снопов в день. И писать за это бабе не трудодень, как за триста сно­пов, а трудодень с четвертью! - постулировала Дуня чуть ли не генеральским голосом. - Всем будет выгодней - и бабе и колхозу.
Все остальные члены правления, молча, улыбаясь единственной среди них женщине-члену правления колхоза, вслед за ней даже как-то охотно подни­мали руки. Наверно, каждый про себя думал: « А... всё равно в конце го­да на эти трудодни кроме ржаной соломы ничего не дадут...»
Каждый день ни свет, ни заря, вскакивала она с постели, затапливала печь, варила ведёрный чугун картошки, вываливала её прямо в «мундире» в большущую плетеную корзину, несла к столу. За ним уже сидела изголодавшаяся с вечера семья. Сама стоя, давясь, проглатывала две-три картошинки и спешно отправлялась на колхозный труд. На своё рабочее место приходила всегда раньше всех и, не дожидаясь никого, приступала к работе: упаси бог кто-либо перегонит её - больше неё прополет участок поля, больше неё свяжет снопов, больше неё переворошит сена... Это совершенно недопустимо! Ведь она звеньевая! И здесь личный пример - прежде всего!
А муж её так и не стал работать в колхозе. Каким-то фантастическим, счастливым, никому неизвестным случаем, «по блату» ему удалось посту­пить сторожем в МТС.
А что же Алеша?
С осени снова он зашагал во второй класс.
Теперь он был сыном колхозницы, притом самой активной колхозницы.
Теперь на него не кричали «сектор! сектор! сектор!»
Теперь однокашники не били его своими увесистыми сумками.
Теперь он был свой, колхозный.
Теперь он был как все: однообразный представитель толпы, серенький, тихонький, сам по себе...
Но уроки «классовой борьбы», преподнесённые ему однокашниками по пути из школы домой, он запомнил надолго, может быть, на всю жизнь.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
«Макушка» лета. Хмурый душный безветренный день. В деревне будто всё вымерло. Лишь изредка где-нибудь лениво, нехотя прокричит петух, либо промычит телёнок.
Витя сидит на крыльце и второй раз перечитывает «Книгу для чтения». Недели три тому назад он её купил в райцентровском магазине, как говорится, походил за ней ножками. История эта такова. У отца денег на учебники не оказалось, Витя обратился к матери. - А где я возьму, коль у отца их нет...- почти в слезах ответила мать. Постояла с минуту возле сидевшего на скамейке с опущенной головой сына.
Потом задумчиво произнесла: - Хотя... погоди... Витя поднял голову, в его глазах блеснул луч надежды. - На днях Ваня с Петей заезжали. Вина привозили... с отцом пили.Я помою бутылки. Сходишь в район, сдашь их в лавке и купишь пока... хоть од­ну книгу.
И вот уже через четверть часа Витя шагает - бежит тропинкой, вьющейся по высокой, но редкой ржи. В его школьной сумке гремят три пустые бутыл­ки.
- Кабы не разбились друг об дружку... - встрепенулся Витя и стал придер­живать сумку рукой. Дошёл до овражка, нарвал травы почище и обернул ею бутылки. Они совсем «успокоились».
Районное село встретило Витю пыльным, пахнущим конским потом и пометом воздухом.
Витя влетел в ближайший, стоящий у края стадиона, продовольственный ларёк и молча стал выкладывать на полку бутылки.
- Не принимаем посуду! - крикнула продавщица ларька так громко, будто он стоял не перед ней, а в отдалении шагов за сто. В великом огорчении, молча, Витя положил назад в сумку две бутылки, ко­торые успел вынуть и, прижимая сумку к боку, побежал в двухэтажный магазин. Однако, и в магазине он получил такой же ответ.
-Сходи в кабак. Там должны принимать... - добавил из жалости продавец, глядя на запылённые волосы и потное лицо Вити.
На его вопрос, где этот кабак находится, продавец, отмахнувшись, произ­нёс.
-Там... внизу, возле пекарни, за мостом.
- Через чертов мост перейдёшь и сразу налево… - уточнила пожилая женщина, стоящая возле Вити. - Как будто я знаю, где эта пекарня и этот проклятый «чёртов мост»... - досадовал Витя, топая босыми ногами по теплой пыли с обильной примесью лошадиного навоза, направляясь по единственной улице, ведущей вниз, к речке.
-А вот и мост! - обрадовался он, - видать, правильно иду!
Но тут он увидел как продавец, выйдя из приземистого полуподвального здания, повесил большой замок на его дверь и потопал, очевидно, домой обе­дать.
- Ничего, ничего... - стал Витя успокаивать себя, готовый вот-вот расплакаться, - всё равно, наверно, и тот магазин, где книги продают, теперь на обед закрыли...
Он сел на траву, недалеко от двери кабака. Ждать пришлось долго. Наконец, когда мальчишка уже хотел было на все плюнуть и уйти ни с чем, явился кабатчик. Он, как показалось Вите, очень долго открывал дверь сво­его заведения, что-то бормоча себе под нос.
-Можно? - робко спросил Витя, входя.
Кабатчик, стоя у большой полки с разнокалиберными бутылками, обернулся к вошедшему. При этом он прищурился и скривил лицо.
- Наверно, и он не примет... - со страхом подумал Витя, глядя на недоб­рожелательную физиономию кабатчика.
-Дядя, примите мои пустые бутылки... Я их из Нового Чамзина принёс. - жалобным голосом обратился к нему Витя и чуть было не испортил дело.
- Водку покупают в Новом Чамзине, а пустые бутылки сдавать несут сюда...- мрачно и громко изрёк кабатчик.
Тут Витя понял, что его слишком жалобный, просящий тон ему выигрыша не даёт.
- Нет. Вино покупали дядя Ваня и... дядя Петя... здесь. А пили с папой у нас дома... - с некоторой решимостью, но почти заикаясь, произнёс Витя, одновременно с холодным ужасом думая, что он выдаёт одних из самых ува­жаемых им людей - маминых племянников.
- А где работают твои дядя Ваня и дядя Петя? - заинтересовался кабатчик.
-В РИКе - с ноткой встревоженности и одновременно некоторой гордели­вости ответил Витя.
То ли от того, что он совсем недавно пообедал, то ли слово РИК (райисполком) на него возымели действие, но кабатчик внезапно подобрел и чуть ли не ласково произнёс:
- Ну, давай твои бутылки...
У Вити зазвенело в ушах и закружилась голова, он захлопал глазами в растерянности.
- Ну давай же, - мягко повторил кабатчик. Судорожными движениями рук Витя расставил бутылки на полке. Кабатчик по привычке ощупал горлышко каждой: нет ли трещин. - Ну, чего тебе на них?- спросил он Витю, убирая бутылки с полки, - конфет?
- Нет, дяденька, мне бы денег: я книгу хочу купить, чтоб в школе учиться. Этими словами Витя, видимо, окончательно разжалобил кабатчика.
Тот отсчитал три двадцатикопеечные монеты и положил их на полку. Пока Витя дрожащей рукой собирал с прилавка монеты и думал, куда их положить - в карман ли донельзя протёртых штанишек или в школьную сумку - кабатчик взял небольшой металлический лоточек, зацепил его концом из ящи­ка полдесятка конфет - «подушечек» и подал их Вите.
- На, вот. Это я тебе их так даю, не за деньги. Учиться, зна­чит, сильно хочешь... Это хорошо, сынок...
Немного растерянный и обрадованный, Витя быстро опустил монеты в сумку, подставил ладонь, и конфеты из лотка перескочили в неё. Он сказал смущён­но улыбающемуся кабатчику спасибо, бросил одну конфету в рот и быстро выскочил из помещения кабака. Пока быстрыми шагами дошёл до моста, проглоченными оказались ещё две конфеты.
-Эти оставлю маме с Лёней, - про себя подумал он, опуская в единственный карман штанишек две оставшиеся.
В книжном магазине был полный набор учебников для второго класса. Витя выбрал книгу для чтения. За пару недель он прочитал учебник от корки до корки. Теперь сидел на крыльце и перечитывал его заново.
- Медведя поймал! - улыбаясь произносил он вслух, читая короткий текст-диалог, помещённый под небольшой иллюстрацией, изображающей медведя с мужиком.
- Веди его сюда!- радостно советовали «ловцу» медведя его товарищи.
-Он не идёт!- отвечал «ловец» медведя. - Тогда сам к нам иди!
-Он меня не пущает!
Витя тихонько засмеялся, недоумевая, кто же кого поймал: мужик медведя или медведь мужика.
Его весёлые мысли перебил стук шагов по ступенькам крыльца. Он с не­охотой оторвал взгляд от книги.
Перед ним возник его ровесник Борька Тараскин. Борька недельку тому назад приехал с матерью из Москвы погостить у родных.
У ставшего перед Витей Борьки волосы копной и разлохмаченные, лицо грязное и потное. Кривоватые ноги дугой и заметно дрожат. Схватил Витю за локоть и тревожным голосом, почти криком.
- Витя, пошли на речку!
-Купаться что ли? - спросил Витя, удивлённый спешкой и встревоженностью обычно спокойного и даже медлительного Борьки. - Подожди, книгу занесу в избу...
-Да, оставь её здесь! Никуда она не денется! Пошли быстрее! Продолжая держать Витю за руку, он почти силой вывел его с крыльца и по­вёл совсем не в ту сторону, куда мальчишки ходили купаться.
Пройдя с Борькой десяток шагов, Витя остановился, освобождая руку. -Пошли быстрее! - торопил Борька, схватив теперь его за плечо.
-Куда мы идём, - разжимая снова Борькину руку, спросил Витя,- купаться надо идти вон туда, в запруду! А на задах у Итякскиных сроду никто не купался: там воды совсем мало и никакой запруды нет. - упорствовал Витя
- Идём же! Быстрее! - чуть не плача умолял Борька, а сам то и дело оглядывался кругом.
Перешли на другую сторону улицы. Борька то и дело стал посматривать через Витю и крикнул:
-Смотри! Пожар!
И тут Витя увидел как за ближайшим к речке порядком, на котором жили Итякскины, начал подниматься огромный столб густого, чёрного дыма.
Растерянно глянул на Борьку: на лице товарища страх и радость одновре­менно. Рот скривился наподобие кислой усмешки.
Позже явственно представил, что горит их дом или соседский. Он - быстро повернулся кругом и бежать домой. Борька - за ним. Схватил Витю за рубашку, да так сильно, что пришлось остановиться, она затрещала, бедненькая!
-Что ты делаешь?! - отчаянно и сердито крикнул Витя.
-Побежим здесь, вдоль речки! Здесь - ближе! - криком же ответил Борька.
-Какое там... ближе! - сомневается Витя, но бежит за товарищем.
- Это школа горит. - на бегу объявляет Борька через несколько секунд.
-Откуда он знает, что горит... - про себя удивляется Витя, - ведь отсюда ни одного дома нашей улицы не видно?
Но это предположение Борьки сильно подхлестнуло его, он Борьку обогнал и побежал к школе напрямик, через огороды. Подбегая к школе, обернулся назад: Борьки не видно нигде.
Возле школы никого не было. Лишь несколько человек внутри неё громко кричали и через открытые окна выбрасывали на улицу парты, столы, портреты. Из ближайших к школе домов жители спешно выносили скарб и быстро несли в свои огороды и сады.
Витя вспомнил про свой учебник, с таким трудом, добытый, и побежал домой. На свете вряд ли было среди его вещей что-либо дороже этого учебника. Вбе­жал на крыльцо - учебник лежал на месте. Схватил его, забежал в сени. Лёнька визжал в люльке, чувствуя недоброе.
Мать в чулане вынимала из своего сундука одежду, комкая выбрасывала её через окно на улицу.
Бабушка стояла перед своим раскрытым сундуком, держала в руках обра­зок и неистово крестилась, вещи из своего сундука она не трогала, только временами бросала на них короткий взгляд и снова принималась креститься.
- Где шляешься?.. - непривычно сердито крикнула мать, увидев стоявшего в рас­терянности у двери чулана старшего сына. - Бери из под окна одежу и тащи в сад!
Выбросив содержимое сундука, она схватила люльку с Лёнькой и тоже пота­щила в сад.
Лёнька разревелся ещё громче.
По улице, звеня колокольчиками под дугой, промчалась пожарная упряж­ка. Оба пожарника кнутами с обеих сторон нахлёстывали и без того шибко бежавших лошадей.
Народ с вёдрами толпой валил к школе. Витя побежал к пожарищу.
Образовались две цепочки из мужиков и баб, и вёдра с водой из двух колод­цев попрыгали по цепочкам. Однако близко к стенам школы подойти было не­возможно, и вода выплескивалась в пламя издалека, почти не давая эффекта. Наконец, по длинному шлангу насоса вода из запруды подошла к брандспой­ту. Усатый старший пожарник по прозвищу «Четвёртый», как застоявшийся конь рванулся с брандспойтом чуть ли не в самое пекло пламени. Вскоре установили ещё один насос, и пламя под двумя довольно мощными стр­уями воды, шипя и хрипя, как раненный зверь, стало сдавать и уменьшаться. И вот оно погасло почти совсем.
Обнажился чёрный остов того, что совсем недавно называлось школой. Полы и потол­ок с крышей сгорели, но стены остались стоять.
Пожарные и несколько мужчин продолжали возиться возле сгоревшего зда­ния, шумно галдя.
Витя с навернувшимися слезами и опущенной головой направился домой. Где теперь будем учиться? - печалился он...
Лето выдалось жаркое, засушливое. Быстро созревали хлеба.
В двадцатых числах июля вышли на косовицу озимых культур, а в первых числах августа началась их молотьба.
Август месяц в колхозной деревне всегда - самый страдный месяц. Не дожидаясь конца уборки и обмолота озимых хлебов, поспевали яровые. В авгус­те же начинался сев озимых - закладка урожая будущего года. Лучший месяц для подъёма зяби - опять-таки август. Так что, в этом месяце в колхозе находилась работёнка и для самого молодого его члена - семилетнего ребен­ка, и для самых пожилых и старых. Тогда не существовало понятий «малолеток» и пенсионер.
Вершиной этой страдной поры была всё-таки, молотьба. «Не хвались отсеяв­ши, а хвались отвеявши!»
Витя уже имел годовой стаж работы в колхозе. В прошлом году ещё не была построена карусель. Молотили конной молотилкой, и он гонял пару лошадей, вращающих привод. В нынешний молотильный сезон наряд Вити состоял в том, чтобы ещё с двумя такими, как он, мальчишками подтаскивать снопы к молотильному барабану.
Главное действующее лицо, дирижёр на току-карусели - машинист-подавальщик - Витин отец. Зиму и весну он работал с начала организации колхоза конюхом. Отвёл одним из первых на общественый двор свою любимую могучую кобылу «Немку» и, побоявшись, что чужие «хозяева» её заморят, остался конюхом, чтоб самому лично ухаживать за своей любимицей.
От непосильного колхозного труда «Немка» вскоре ослепла, а на четвертом году «вольной» колхозной жизни умерла. Но Алексеей Алексеевич так и остался работать конюхом, перенеся свою любовь от «Немки» к другим кол­хозным лошадям. Но когда в колхозе наступала уборочная пора - сенокос, ко­совица хлебов, их молотьба - Алексея Алексеевича из конюховской, забирали в поля и луга.
- В этом году мне обязательно руку оторвёт молотильным барабаном: сон плохой видел... - уходя на молотьбу в первый день, посетовал Алексей Алексее­вич жене.
- бог милостив... обойдётся... - вздохнув, произнесла Анна Максимовна, и когда муж повернулся к выходной двери, перекрестила его спину...
Алексей Алексеевич на ток приходит раньше всех других колхозников. С собой у него нелёгкий ящик со слесарно-плотницким инструментом. Он не спеша обходит карусель (дорога каждая минута утреннего вре­мени,) досматривает круг, валы, шестерни, смазывает канифолью ремень моло­тильного барабана, проверяет крепление зубьев барабана, опускается под круг ( в глубокую яму), всё ли и там на месте, не оторвалось ли что-либо... Приводят лошадей, заводят их на круг.
Алексей Алексеевич и здесь присутствует: сам проверяет, какой длины аркан на шее лошади, правильно ли он привязан, не давит ли лошадиную шею.
Обходит все рабочие места, и, убедившись, что все люди на своих рабочих местах, становится в центре тока, громко произносит:
- Ну, народ! Начинаем! Господи, благослови!
Оглядывается кругом, подходит к молотильному барабану и ждёт, когда тот, набрав оптимальные обороты, перейдёт, на свистящий вой.
Вот он набрал полные обороты и завыл голодной волчицей, машинист начал равномерно швырять в его пасть пожню. Стоящая справа от машиниста женщина разрыхляет сноп, как бы расстилает его и подталквает пожню под руки Алексея Алексеевича. Ещё правее - уже другая - огромным ножом как мясник, одним махом разрезает соломенный пояс сно­па, отпихивает его влево и хватает следующий сноп, ловко подкинутый на стол ещё одной женщиной, стоящей у самого правого конца стола.
Эту мучительно однообразную и трудную работу в течение многих молотильных сезонов «ломила» двоюродная сестра Вити - Стеша. Несколько тысяч снопов ежедневно проходило через её руки! И за каждым снопом надо нагнуться и поднять его на стол! А за молотильный сезон сколько тысяч этих снопов поднимала она! А, ведь, короткими летними ночами симпатичная белокудрая эрзяночка Стеша еще распевала под гармошку или балалайку и гуляла с парнями.
Ухватив каждой рукой за пояс по увесистому снопу, мальчишки волокут их но зеркальной глади тока к столу, кидают возле ног Стеши и скорыми шагами возвращаются за новыми.
Молотилка то с воя переходит на гуденье, то опять завывает.
Сухое зерно звенит в металлическом корпусе барабана. С волшебной быстротой перед барабаном возрастает продолговатый ворох зерна.
Ток-карусель стоит на пригорке.
Натужное и будто зазывное гуденье молотилки разносится далеко окрест, будит одиноких заспавшихся чамзинцев, разгоняет остатки их сна. Разве только комиссарский сын Никита продолжает блаженствовать в постели. Синие густые августовские туманы, коими окутана, убаюкана раскинувшаяся среди зелени в приречной низине деревенька, тоже приходят в движение, рас­кутывают ветхие, покрытые соломой домишки колхозников, у которых год от года жизнь становится по словам вождя, лучше и веселей. А он-то уж знает и понимает толк в колхозной жизни!
Туманы поднимаются выше и тают, пронизанные золотистыми лучами солнца, льющего всё больше света и тепла, а затем и жары.
Натужное, зазывное гуденье молотилки доносится и до соседнего села Ветрово.
- Чамзинцы молотят во всю свою мочь! - одобряюще шепчет про себя сельсоветское начальство. Молотьбой, а главное, сдачей хлеба государству оно инте­ресуется, охвачено даже во сне. В этом году в Ветрово, в здании бывшей церкви оборудован хлебоприемный пункт - глубинка, своеобразныйфилиал «Заготзерно». Обмолоченный хлеб новочамзинцы теперь возят не за пятьдесят километров на железнодорожную станцию, а всего лишь за полтора километра - в эту глубинку. Так гораздо быстрее можно отобрать у колхозников выращенное и убранное ими же зерно. Над центральным входом церкви на огромном красном полотнище аршинными буквами выведено: «П ЕРВЫЙ X Л ЕБ - Г О С У Д А Р С Т В У!»
- Сколько юбок, да каких нарядных, можно бы сшить из этой материи!- вздыха­ют и про себя произносят проходящие мимо церкви бабы. В горячий призыв - приказ они не вчитываются: не знают букв. А учитель местной начальной шко­лы Алексей Петрович Инкин, проходя, оглянулся кругом и тихо прошептал.
- Неверный лозунг. Надо бы написать не первый, а «В Е С Ь ХЛЕБ- ГОСУДАРСТВУ».
Третий час беспрерывно, безостановочно гудит и охает, охает и гудит ненасытный барабан - молотилка.
Хорошо рассчитанными, ставшими автоматическими, движениями машинист-подавальщик насыщает и насыщает ненасытную утробу молотилки. И одновременно успевает следить за работой всех. Замечает, что движение рук женщин, пере­тряхивающих солому, непрерывным шлейфом выходящим из барабана, стали за­медленнее, слой пожни, подаваемой ему справа, становится тоньше, жиже, куча снопов возле ног Стеши уменьшилась до критических размеров, крупы лошадей. вращающих круг карусели, покрылись потом, будто они с утра везут тяжело нагруженные телеги.
Ясно: устали все - и люди, и лошади - устали сильно.
-Тпру-у-у-у!- протяжно и звонко раздаётся из уст Алексея Алексеевича. Все садятся на своих рабочих местах, не в силах сделать и нескольких шагов.
Мальчишки - Витя и его товарищи смертельно усталые, тут же валятся на кучу снопов.
На ток под крышу сарая быстрыми шагами и с сияющим лицом входит любимица всей бригады - бригадирка тетя Таня. - Дядя Алексей! Где дядя Алексей? - громко и чуть встревоженно, но не скры­вая радостного тона своего голоса, зовёт она, не видя машиниста на своём обычном месте - возле молотильного барабана.
- Здесь я! Что сделалось? – громко, но сдержанно отвечает машинист из-за огромного маховика, где он проверяет натяжение ремня.
-Дядя Алексей, - перешагнув через канаву, твёрже и не менее торжественно продолжает тётя Таня, - я была только что в правлении... Там подвели итоги работы нашей бригады за последние три дня...
Остановилась, сделала небольшую паузу, обернулась кругом (все ли её слушают),и очень значительным тоном добавила:
- За прошедших три дня нашей бригадой на молотьбе выполнено тридцать три дневных норм выработки!
Витя прислушался к объявлению бригадирки, подошёл ближе к отцу.
Отец захлопал глазами, как бы собирался заплакать, молча же оглянулся кругом, будто желая попросить у народа прощения за то, что он так сильно измучил за эти три дня этот самый народ!
Алексей Алексе­евич явно хотел что-то сказать, но тут увидел подошедшего уполномоченно­го, маленького тщедушного человека.
Уполномоченный обычно околачивался в сортировочном отсеке. Там меньшепыли и он, как будто сторожил, охранял от колхозников отсортированное, готовое к сдаче государству зерно. Теперь же, услышав важное сообщение, он оказался возле бригадира и машиниста.
- Что-нибудь скажу, да вдруг не то, что надо... а он ещё доложит по начальству... - вероятно, подумал о нем Алексей Алексеевич, всю жизнь побаиваю­щийся начальства.
- От имени райкома партии поздравляю Вас... - протягивая узкую ладонь Алек­сею Алексеевичу, торжественно изрек представитель партии.
Алексеи Алексеевич сверху вниз глянул на уполномоченного, потом на его протянутую ладонь, махнул рукой с надетой на неё рукавицей, извиня­юще произнёс:
- У меня, вишь ли, рука-то грязная...
За руку здоровался он лишь с одним человеком, которого безгранично уважал - с председателем местного колхоза.
- Может быть, проведём митинг? - чуть дрогнувшим голосом предложил несколько обескураженный уполномоченный после небольшой паузы.
Теперь растерянно захлопала глазами тётя Таня, переводя их то на машиниста, то на уполномоченного, она молчала и, видимо, ждала, что скажет маши­нист.
- Пожалуй-что, не надо митинга... - после довольно продолжительной паузы промолвил Алексей Алексеевич. И как бы в своё оправдание добавил:
- Все сильно устали. Да... пусть отдыхают. Да и агитировать тут, наверно, некого...
Получасовой отдых кончился. Народ разошелся по своим местам.
Снова началось единоборство Алексея Алексеевича с ненасытным зверем- барабаном.
-Ох, ох... ву-у-у! Береги свои руки! В момент их откушу до самых лок­тей! - все больше и больше свирепея, предупреждал машиниста зверь- хищ­ник.
А Алексей Алексеевич швырял и швырял в зев хищника пожню.
Приятное известие о многократном перевыполнении производственного плана глубоко подействовало на него. Он явно намеревался и сегодня дать несколько норм выработки...
Неподвижно повисло в зените солнце.
Посконная рубашка на спине машиниста начала покрываться потом.
Толстым прилипчивым слоем на нее садилась пыль, обильно висевшая в воздухе, а он, машинист, как железный робот, слегка покачивал и покачивал своим могучим корпусом, двигал и двигал руками-автоматами.
Семнадцатилетняя рослая, гибкая Стеша как заводная, ежесекундно швыря­ла на стол толстенные снопы.
Витя спотыкался, чертыхался, бегая вместе с товарищами за снопами, иногда кидал короткий взгляд на спину отца, чуть ли не в слезах шептал:
-Хоть бы меня пожалел... куда так торопится! Всё равно на эти трудодни ничего не дадут... - сердился он, утомлённый до предела.
Неизвестно, как долго продолжалась бы эта работа-казнь, но вот к машинисту подошла девушка в чистой незапыленной одежде. Сначала она с опаской воззрилась на судорожно дрожащий ревущий барабан - молотилку, затем поднялась на носочки и что-то прокричала в донельзя запылённое ухо машиниста. Это помощница повара сообщила, что обед готов.
-Тпр!-у-у-у! - протяжно и громко крикнул Алексей Алесеевич и за считанные секунды заглушил барабан.
Наступил самый счастливый вожделенный час - обед! Ради него и трудились от стара до мала! В течение шести часов! И, по­обедав, в таком же темпе снова будут казниться не меньше шести часов - до самого захода солнца.
В сотне шагов от тока на поляне - лужайке рассаживаются колхозники в кру­жки по десять человек.
Женщины, как правило, образовывали женские десятки. Мужчины, в основном придерживались того же принципа: создавали мужские десятки. Иногда возникали смешанные десятки.
Вначале минут пятнадцать все десять человек в быстром темпе хлебают из большой общей чашки дымящуюся похлебку; суп из крупномолотой пшеницы с картошкой. Вершиной кулинарного искусства казался этот суп изголодав­шимся колхозникам. Похлёбка в чашке кончается. Повариха громко зовёт: - Подходите за мясом!
От каждого десятка с опустевшей чашкой в руках к ней идёт представитель. Повариха кладёт в каждую чашку двадцать пять-тридцать кусочков мяса и снова наполняет чашку похлёбкой. Чашка опять в середине круга. Когда она опустеет примерно на половину, один из едоков десятка, как правило, самый старший, стукнет по краю чашки ложкой, произнесёт серьёзно и тор­жественно:
-Айдате!
Этот сигнал означает, что каждый едок теперь может опустить свою ложку до дна чашки и вытянуть оттуда кусочек мяса. Через некоторое время удар об край чашки повторится и «лов» мяса дружно возобновится.
До стука об край чашки ловить мясо строго запрещалось, и этот закон соблюдался свято и нерушимо. Витю, например, мать об этом предупредила ещё в прошлом году, когда он впервые отправился на кол­хозную работу.
- Сынок смотри, не начинай ловить мясо за общественным обедом до тех... пока не стукнут об чашку. Это стыдно и грешно... И всё-таки, без курьёзов не обходилось.
Однажды в смешанном коллективе - десятке обедала молодайка, вышедшая замуж на минувшую пасху. Муж привез её из села Авдеева, что в де­сяти километрах от Нового Чамзина.
Напротив молодайки - её звали Раей - обедал сорокалетний мужик дядя Лёня, сосед молодоженов. У него был какой-то хронический нервный тик: постоянно моргали глаза и при этом кривился рот, имитируя какие-то жевательные дви­жения.
Рая степенно и скромно хлебала суп из общей чашки, подставляя под полную ложку с похлебкой кусочек хлеба, чтоб ни капли драгоценной живительной влаги не пропадало зря, капнув из ложки, а впитывалось в подставленный кусочек хлеба. Она внимательно посматривала на дядю Лёню и раздумывала, кому относятся и что означают эти его характерные движения ртом и глазами? Чашка вскоре опустела. Похлёбки принесли второй раз, с мясом. Дядя Лёня был самым старшим в десятке. Он придвинулся ближе к чашке, предвкушая скорое наслаждение мясом. Нервы его напряглись, и он сделал характерные движения глазами и ртом.
У молодухи исчезли все сомнения и колебания: это дядя Лёня по-соседски предлагает ей тащить из чашки мясо! Запустила ложку на самое дно чашки и вытянула её с мясом! Да ещё с двумя кусочками сразу! Подула на содержимое в ложке и сразу оба кусочка отправила в рот. В кругу десятка воцарилась мертвая тишина.
Дядя Лёня, шокированный поступком молодой соседки своей, глянул на неё более, чем оживлённым взглядом и сделал ещё более явственные характерные движения ртом и глазами.
Молодуха снова глубоко запустила ложку и на этот раз вытянула один, но довольно приличный кусочек мяса. Все продолжали молчать и с усиленным вниманием глядеть в свои ложки. И когда она вытянула третий кусочек мяса, сидящая рядом с ней тётя Ма­ша, резчица снопов, полушепотом заметила ей:
- Ты почему одна мясо ловишь? Ведь ещё никто не ловит: ещё не стучали... - А мне дядя Леня моргает: давай дескать... - попыталась снять с себя от­ветственность молодуха.
Грохнул дружный хохот десятка.
Рая уронила ложку и закрыла лицо ладошками.
Через полминуты смеялись уже за всеми столами. О болезни дяди Лёни знала вся деревня. Смеялись над тем, как спроста попалась, на удочку моло­духа, уроженка другого села. По всей полянераздавался хохот, эхомкатился по пролеску.
Рая вскочила с места, и как горная коза помчалась вон из места коллектив­ного обеда. Схватив на току свои грабли, она так же бегом пустилась домой и после этого больше месяца не показывалась на людях.
Нынешний обед кончился.
Мальчишки прилегли на кучу снопов у стола. Но вскоре молотилка завыла снова.
Перекрывая её вой, машинист зычно позвал:
- Эй, народ! Просыпайся давай! Начинаем! По местам!..
Солнце повернуло на запад, но до вечерней прохлады было еще далеко. Жара сменилась духотой.
На току опять появилась бригадирка. Машинист тревожным взмахом руки показал ей в сторону конца стола.
Тётя Таня всё поняла моментально: на току снопов почти нет. Молотьба с минуту на минуту может остановиться. Она тревожно-призывно замахала воз­нице, подъезжающей со снопами подводы. Возница захлопала вожжами по крупу лошади, всего десятка три снопов оставалось возле молотилки.
Машинист махнул рукой вознице и торопливо- энергично показал в сторону конца стола.
Та поняла: машинист требует, чтобы она заехала под навес и свалила снопы прямо у конца стола. Ибо через пару минут придётся остановить карусель!
Возница быстро развязала верёвки, скрепляющие воз и гнёт, а снять этот гнёт-тяжелую трехметровую слегу – второпях, забыла. Заворачивая лошадь вправо, и ухватившись за заднюю ось телеги, она стала накренять телегу.
Витя стоял шагах в трёх от конца телеги и почти со страхом наблюдал, как отец домолачивал последний десяток снопов.
-Неужели не успеет свалить! Неужели придётся остановить карусель? - тревожился мальчик. - Или барабан заработает вхолостую! Это же ещё хуже!
-Уйди! Уйди скорей! Отойди! быстрей! - закричали на него сразу в несколько голосов.
Витя лишь успел повернуться спиной к валившейся в его сторону телеге и отскочить на пару шагов, как тяжелый гнёт ударил его по пояснице. Он пере­летел через канаву, по которой бегал приводной ремень, и, к счастью, не задел за него, упал возле деревянной противопожарной бочки, наполовину зарытой в землю.
Десяток женских голосов громко ахнуло. Отец Вити на миг оглянулся назад и моментально понял всё. В следующую секунду он кинул в пасть барабана целую охапку пожни и крикнул страшным, не своим голосом: - Тпру!-у-у-у...!
Буквально за две-три секунды молотилка остановилась. От быстрого замедления вращения шкива приводной ремень заскользил по нему и... слетел с него! Через две секунды он слетел и с маховика! Замедливший было своё движение круг карусели снова пошёл на быстрое вращение!
Машинист подбежал к нажиму, обеими руками схватился за спицы баранки, за­вертел её. Наматывающаяся на баранку и тянувшая за собой рычаг бревна торможения верёвка оборвалась. Круг завертелся с большой быстротой. Лошади перешли на рысь, ускоряя и без того быстрое движение круга. Они заржали и помчались галопом, чуя недоброе.
Бегал по краю круга с топором в руках Алексей Алексеевич, норовя прыгнуть на него.
Ничком, почти бездыханно, со смертельно бледным лицом лежал возле бочки Витя.
Голосили сбежавшиеся вокруг него бабы, беспомощно и хаотично размахивая руками.
На всем току стон и плач от двойной беды!
Первая опомнилась тётя Мария, резчица снопов. Она выбежала из бабьей тол­пы, зачерпнула из бочки ладонью воды, брызнула на Витино лицо. Потом ещё и ещё...
Витя очнулся, застонал, открыл глаза и повернулся набок, пытаясь, видимо
как-то унять боль. Его перенесли на кучу соломы.
Круг карусели продолжал бешено вертеться.
Машинисту удалось-таки, изловчившись, запрыгнуть на круг, а оттуда, через пару секунд на длинное корыто-жёлоб. Он начал перерубать верёвки арканов топором.
Умные животные-лошади, освободившись от привязи, начали через проём одн­им махом выпрыгивать из полотна круга и галопом помчались на свой роди­мый конный двор, что был в двухстах шагах от карусели. Предпоследним выпрыгивал пожилой грузный мерин по кличке «Латыш». Перед тем, как выпрыгнуть на волю, он слегка присел и потом сильно поддал задними ногами, выбил правой ногой двухметровую тяжелую слегу из полотна круга. Слега одним концом накренилась вниз, затрещала, круг заскрипел и… остановился!
Машинист спрыгнул на полотно круга обнял за шею последнюю стоящую на круге лошадь- кобылу Буланку - и... заплакал. Немного погодя, к нему подошел его сосед - тридцатилетний здоровяк Яков. Положил руку на сгорбленную спину машиниста, тихо и вежливо пред­ложил:
-Дядя Алексей, давай я выведу отсюда Буланку, а ты иди к сыну... Алексей Алексеевич оторвал голову от шеи лошади, глянул в её всё еще тревожно мигающие глаза и ясно осознал главное - он избежал тюрьмы. Хриплым голосом спросил:
-Что с Витей? Он жив?
- Жив, жив он, дядя Алексей, иди к нему... - подбодрил его Яков, выводя Буланку с полотна круга.
Самым сложным делом домашним для Витиной матери было, как она говаривала, «собрать хлеб».
Для этого, в неё добавлялось пару горстков муки и с полведра лебеды, либо травяной муки из конского щавеля или разнотравья. Затем всё это тщательно перемешивалось. Хлебы не получались: сборное тесто, где было совсем мало муки, не подходило.
Мать вынимала из печи не хлебы, а какое-то подобие лепёшек, совершенно не сытных. С постными щами они поедались быстро. Витина мать сидела у бокового окна.
Перед ней на лавке стояло деревянное корыто, а на полу - ведёрный чугун вымытой картошки.
Она тёрла картошку и одновременно ногой качала люльку; в ней лежал млад­ший её сын. Он капризничал, хныкал, просился на руки.
Матери было не до того. Её почему-то всё время тянуло смотреть в окно.
Она очередной раз глянула в него и рука у неё с наполовину перетёртой картошкой застыла на тёрке, а другой рукой она схватилась за корыто. Её так сильно качнуло, что она чуть не свалилась с корытом вместе на пол: к дому шёл её старший сын, опираясь на плечо Стеши. При том он сильно хромал и волочил одну ногу.
Мать к счастью совладала с головокружением, для чего-то быстро открыла занавеску люльки, затем её также быстро задёрнула и побежала к выходной двери. Выбежала на крыльцо, Витя с помощью Стеши медленно и с трудом под­нимается по его ступенькам.
У матери подкосились ноги, и она опустилась на скамейку. Слабым дрожащим голосом спросила:
-Что с Витей?
- Да... Эта дура... Полька… - громко и сердито произнесли Стеша и стала
рассказывать, как Витю ударило гнётом.
Витя слабо и будто виновато улыбнулся матери, опираясь об косяк, открыл дверь в сени, в полумраке сеней, держась за стену, добрался до чулана и повалился в свою постель. Следом за ним туда зашли мать со Стешей.
- Стеша, сходи-ка ты к бабе Авдотье, поклонись ей в ноги и попроси её придти к нам... - обратилась Анна Максимовна к племяннице, осторожно дотрагиваясь до спины сына и вытирая набегающие слёзы.
-Ладно… - только и сказала Стеша, быстро вышла из чулана и быстрыми шагами направилась вниз вдоль улицы.
Бабушка Авдотья жила почти на другом конце деревни. Они со Стешей пришли довольно скоро. Витя узнал эту маленькую, умную, шyструю старушечку. Когда ему было еще годиков пять, ему в глаз однажды попала соринка. Ни родители, ни соседи не смогли помочь Вите в его беде. На второй день Витина бабушка повела его к этой старушечке, и бабушка Авдотья в течение нескольких секунд вынула соринку языком. Осторожно сунула свой язык в Витин глаз, также острожно и мягко нащупала её и вылизала из глаза.
Помнится, Витя на радостях даже поцеловал бабушку Авдотью. Теперь, как только она, мягко ступая, зашла в чулан и подошла к Витиной кровати, боль в его спине как будто стала проходить. Косые, почти горизонтально падающие лучи закатного солнца, проникающие в чулан через два его оконца сравнительно неплохо освещали Витину nocтель и его самого.
Бабушка Авдотья велела Вите лечь на живот и осторожно оголила Витину спину. На ней чуть правее позвоночника обозначился довольно крупный синяк. Бабушка Авдотья подула на него и очень мягко несколько раз дотро­нулась до синяка, погладила. Потом бабушка Авдотья стала щупать Витин позвоночник, место вокруг синяка.
Вите от этих дуновений и мягких, острожных прикосновений стало очень хорошо, и он задышал глубже, ровнее.
Бабушка Авдотья заставила Витю несколько раз потихоньку повернуться сначала на один, потом на другой бок и даже предложила ему встать, и, дер­жась за кровать, немного потоптаться возле кровати. Заставила Витю лечь обратно в кровать, ощупала ноги и сказала Витиной матери:
-Слава богу, Анна, ничего такого, очень страшного, с твоим сыном не сделалось: ни в хребте, ни в рёбрах, ни в ногах полома нет. Полежит он не­дельку- другую и встанет... даст бог. Постельку ему, помягче бы сде­лать. Ночи уже прохладные. Пусть спит в избе, да подольше, особенно по утрам. Синяк и место круг синяка смазывайте нетоплённым маслом или сме­таной. Утром, середь дня и на ночь, бог милостив - выздоровеет он, - заклю­чила она.
Мать внимательно слушала бабушку Авдотью и то и дело низко кланялась. Потом сунула ей в руки два яйца и проводила до крыльца. Уже при свете лампы она сшила холщёвую матрацную наволочку, а отец набил её прошлогод­ней соломой. Отец занёс в избу широкую скамейку, её приставили к лавке и соорудили Вите сравнительно мягкую постель.
Через неделю Витя поднялся на ноги, встал, походил по избе, вышел на крыльцо, потом помог матери потереть в тесто картошки. А ещё через два дня пошёл на молотьбу. Мать уговаривала его еще несколько дней повреме­нить, хотя бы чуточку окрепнуть к началу учёбы в школе. Но сын рассудил по-своему.
- Нет, мама, дома в постели лежать - так не окрепну. Надо ещё хоть недельку в колхозной столовой поесть мясного супу с настоящим ржаным хлебом. Мать ничего не могла возразить сыну: дома хлебали постные щи, забеленые снятым молоком. Лепёшки-хлебы из картофеля и лебеды быстро черствели, плохо лезли в рот.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Товарищи Витю встретили с восторгом. А тётя Таня, увидев его снова «в боевом строю», улыбнулась и радостно захлопала своими ресницами-крылышками.
- Вы Витю жалейте немного: он всё же после болезни... - наказывала она Витиным товарищам.
И они его жалели, как могли; то и дело предлагали полежать ему на куче снопов или на траве, таскать снопы «через раз». Витя на один день принял условия товарищей своих. С каким удовольствием и вернувшимся к нему после болезни аппетитом он хлебал суп с мясом и настоящим ржаным хлебом! После обеда он не лёг, как его товарищи на кучу снопов, хотя Андрюша Супонькин настойчиво рекомендовал ему отдохнуть и даже соорудил из снопов нечто, похожее на постель на двоих.
Витя прошёлся по всему току: он заметно соскучился по всем его уголкам и закуткам. Заглянул он и в сортировочный отсек. Там огромного вороха ржи уже не было. Её отсортировали и сдали государству. Не было там и упол­номоченного: колхоз план сдачи зерна государству выполнил, и уполномочен­ному там делать было нечего. Метрах в ста от риги (молотильного сарая),грандиозной длинной змеей вытянулись два омёта ржаной соломы. Её зимой на трудодни раздадут колхозникам кормить скот. Кормить больше не­чем. Косить и заготавливать сено колхозникам строго запрещалось.
Второй день молотили овёс. Овсяную солому смётывали в отдельный омёт. Она пойдёт на корм колхозным лошадям и коровам. Коровы колхозников её да­же не понюхают...
Отец на работе и дома с каждым днём мрачнел всё больше и больше. Он, как, впрочем, и все колхозники понимал, что основная хлебная культура в колхозе - рожь. Она вся уже обмолочена и вся почти ушла государству и на семена. На трудодни ожидать нечего. Обещали выдать на семью по десять ки­лограмм аванса, и то, чего-то ждут, тянут. А дома хлеб печь не из чего, кру­гом одна картошка и лебеда... Дней через пять после возвращения Вити на молотьбу, часов в десять, во во­время передышки, к нему подошла Стеша. Она отозвала его в сторонку и громко шепнула ему в самое ухо:
- Витя, тебя ищут милиционеры!
- Тот остолбенел. Больше всего на свете он боялся попов и милиционеров, хо­тя с последними он пока ни разу дела не имел. - Зачем я им нужен?- несколько придя в себя, дрожащим голосом спросил Витя.
- Сегодня утром они вызывали на допрос Борьку Тараскина. Этот допрос был на мельнице. Спрашивали Борьку о том, где он был в тот день, когда сгорела школа. Борька сказал, что в тот день он был с тобой, и ты должен это либо подтвердить, либо сказать что-то другое... вот зачем ты им нужен.
-Стеша, дорогая, любимая моя сестра! - взмолился Витя. - Придумай, что- нибудь! Спаси меня! Я страшно боюсь этих милиционеров! Говорят, они ру­ки выворачивают, когда допрос снимают...
Стеша задумалась ненадолго, потом решительно изрекла:
- Ну и пусть они эти милиции в триисподни пойдут-провалятся! Не ходи к ним.
-А как это... не ходить? - ещё более встревоженно спросил Витя.
-Как! А очень просто. Скоро они сюда придут, наверно, тебя искать. Как только они появятся здесь, ты убегай вон... в овраг. А когда уйдут, я тебя скричу. Не будут же они тебя ловить, как зайца... А пока работай... Отцу Вити решили пока ничего не говорить.
Стеша прошлась по току, пошепталась с двумя-тремя бабами и вернулась на своё место. Она с улыбкой подмигнула смотревшему на неё Вите: - Ничего, мол, не пропадём.
Перерыв кончился. Молотьба возобновилась.
Витя внимательно поглядывал на Стешу и то и дело кидал взор на восточный проём сарая, откуда ожидался приход милиционеров. Вдруг совершенно неожиданно для него, и совсем не с восточного, а с северного входа в сарай вошли два милиционера и гражданское лицо. Стеша ринулась со своего места будто бы за снопами.
- Витя, убегай! Вон они идут!
Витя кинул на полдороге снопы и опрометью бросился в кусты. Стеша быстро их подобрала и вернулась на свое место. «Гости» и сопровождающий их конюх дед Павел, подошли к мальчишкам. Оглядев ребят, дед Павел, обращаясь к гражданскому ( он оказался следова­телем) сказал, улыбаясь глазами: - Его тута нет.
Потом обратился к мальчишкам:
- Ребята, где Витя Кильдязев? Ведь он сегодня должен был здесь работать?
- Все мальчики с притворным удивлением оглянулись вокруг, а Андрюша Супонькин, низкорослый, но бойкий и сообразительный мальчик, возле пришель­цев остановился,и, глядя на деда Павла снизу вверх, смело ответил:
-Он домой ушел. Он сказал, что у него снова заболела спина. Недавно его гнетом по спине сильно ударило.
- Слышали? - спросил дед Павел, обращаясь, главным образом, к следователю.
- Что будем делать? - вместо ответа спросил следователь, поведя головой от деда Павла к своим коллегам.Те молча уставились вниз, видимо, размышляя. Молотилка продолжала неистово гудеть и охать. Дед Павел, кивая головой в сторону машиниста, счел необходимым пояснить:
-Вот этот подавальщик - как раз отец ушедшего мальчика. Может... его по­спрашиваете? Только для этого нужно остановить молотьбу: его заменить некем. И вместе с ним остановятся пятьдесят человек молотильщиков.
Следователь и милиционеры задумались в нерешительности. В это время Стеша подбежала к Витиному отцу и стала что-то говорить ему в самое ухо, оборачиваясь то и дело в сторонку милиционеров и мальчишек.
Машинист на секунду повернул голову в ту же сторону и несколько встревоженно, но так же протяжно и громко, как всегда, крикнул:
-Тпру!-у-у-у! и заглушил молотилку. Затянул нажим, помыл руки и лицо водой из пыльной и грязной бочки, вытерся рукавом, чем немало снова раз­мазал грязи по лицу, подошёл к милиционерам.
- Здравствуйте, что сделалось? Кого ищете? Тут я старший... - стараясь быть спокойным, обратился он к пришельцам.
-Говори, дед! - потребовал следователь от конюха.
Дед Павел путаясь и немного заикаясь, объяснил, в чем дело.
- Вы можете нам что-нибудь сообщить по тому случаю? - вежливо спросил машиниста следователь.
- Могу... Могу пересказать то, что рассказал мне сын о пожаре и о Борьке. Следователь быстро сел на кучу снопов, сказал привычное «садитесь» машинисту, хотя тому сесть было некуда, и он ответил на приглашение «постою-привык». Следователь вынул из своего портфеля большой блокнот и химический карандаш.
Витин отец сравнительно спокойно и подробно изложил всё, что вечером дня пожара рассказал Витя домашним. В конце рассказа он ещё раз повторил, что Витя и Борька вместе были у них дома ещё до пожара и на пожар бежали вместе.
-Мы так и думаем, что мальчик здесь ни при чём, сказал, кончив писать следователь, почти радуясь.
Он встал, подозвал машиниста к столу, прочитал ему то, что он написал с его слов, дал ему свой карандаш, и, показывая пальцем в исписанный лист, сказал машинисту:
- Вот здесь распишитесь, пожалуйста.
Алексей Алексеевич, несколько растерявшись от неожиданного предложения следователя, хмыкнул, качнул головой, и, гордясь тем, что одним из немно­гих пожилых людей может расписываться, тщательно вывел свою фамилию в ук­азанном следователем месте. Следователь с улыбкой поблагодарил машиниста, за руку с ним попрощался и кивнул сопровождавшим его милиционерам.
-Идём, а то и так бригаду задержали надолго.
Машинист громко крикнул: - По местам, народ!- и молотьба возобновилась...
Бросив снопы, Витя что есть духу понёсся к оврагу и стремглав по его кру- тому склону полетел вниз, через секунду он подскользнулся, упал на спину и по инерции заскользил на дно оврага, пропахав задницей полдесятка кучек большой нужды. Встал, на секунду, остановился и ринулся было на крутизну противоположного берега оврага, но в тот момент, преодолевая страх, зара­ботала его мысль. Инстинкт страха: -Подальше от милиционеров и поскорей! - сменился мыслью: - А если они меня заметят, когда я начну перебегать через поле в другой овраг и погонятся за мной и начнут по мне стрелять... - подумал он с ужасом. И через две-три секунды после остановки он повернул вправо и побежал по дну оврага вниз, в сторону пруда. Продравшись метров на сто по кустам, Витя остановился и лег под одним из них. Слух его уловил, что молотилку остановили.
- Вдруг милиционеры всех пошлют меня искать?.. - с ужасом подумал он, и хотел было встать, и побежать дальше, но ноги не послушались его, и он почувствовал сильную боль в спине. Молотилка загудела вновь и вскоре Витя услышал из-за кустов, сверху голос Стеши:
-Витя, выходи! Они ушли! - негромко и осторожно позвала она. - Витя, Витя, иди на свою работу: их уже нет! - занудно, как казалось Вите, звала она.
Она стояла так близко, что казалось, можно до неё дотянуться рукой. Одёрнуть её, чтоб замолчала.
- Откуда знает, что я здесь? - сильно удивился Витя, - значит, если бы они стали искать, то сразу бы нашли меня...
Он даже вздрогнул, от испугавшей его мысли. Стеша ещё раза два позвала Витю и ушла, что-то ворча. Пожалуй, надо пойти домой... - решил он. Шагал медленно, с опу­щенной головой: грызла совесть за то, что покидает товарищей в середине paбочего дня.
Теперь, когда непосредственная опасность быть взятым милицией миновала, он засомневался в правильности своего поступка.
-А хорошо ли я сделал, что убежал от них, от этих милиционеров?.. Но... если бы меня повезли в район, стали бы меня бить и выкручивать мне руки, то пришлось бы рассказать всё, как было... И о том, как Борька, почти бегом забежал к нам на крыльцо, и о том, как силой тащил меня купаться и совсем в другую сторону от места купания, и о том, что Борька, первым заметил пожар, хотя шёл с противоположной стороны, и о том, что он не добежал со мной до горящей школы , а куда-то скрылся .
- Господи, что опять случилось с тобой? - спросила мать, как только побледневший Витя переступил порог избы.
-Что-то опять спина заболела... - ответил Витя и полез на печь. Бросил под голову какое-то тряпьё и лег спиной на голые кирпичи.
Прошло совсем немного времени, Витя только что почувствовал, как начало к телу поступать тепло, как в дверь торопко постучали, через секунду она открылась, громкий мальчишеский голос произнёс:
- Можно? - и, зайдя в избу, кто-то сильно хлопнул дверью.
Витя на печи быстро развернулся головой к двери и тревожным взглядом ус­тавился на вошедшего Андрюшу Супонькина в ожидании новой беды на свою го­лову. Тревога его быстро прошла; когда он увидел в руках Андрюши большую краюху хлеба и сверху краюхи ещё что-то, завёрнутое в лист не то конёвника, не то лопуха.
-Тётя Таня велела отнести тебе твой обед: хлеб и мясо. А щи не в чём было принести... - радуясь, как будто награждая Витю коллосальной ценности подарком, произнёс Андрюша, протягивая Вите хлеб и мясо.
Витя на радостях и боясь уронить передаваемую низкорослым Андрюшей дра­гоценность, так низко и далеко вытянул вперёд руки, что сам чуть было не свалился с печки на пол.
- А я с завтрашнего дня буду на волокуше работать... Мне об этом тетя Таня уже сегодня в обед сказала... Вы, ученики, через два дня в школу пой­дёте. А я в школу не пойду... буду целыми днями верхом на лошади кататься ... - радовался Андрюша. - Вас всех отцы-матери в школу гонят, а мне отец говорит:
- Как хочешь, тебе жить… Дa и... в третий раз во второй класс садиться не хочется, и терпения у меня не хватает на эту учёбу... всё рав­но зимой брошу школу... - палил Андрюша длинными очередями, снизу вверх глядя с улыбкой на друга, устроившегося на печи. Витя отщипывал от краюхи хлеба небольшие кусочки, осторожно клал их в рот, не торопясь жевал и рассеянно слушал Андрюшу. Душа его переполнилась благодарностью к тёте Тане. Он хорошо понимал, что если бы бригадирка сегодня не присутствовала на общественном обеде, не есть бы ему сегодня теперь этот душистый свежий хлеб, наполнивший своим запахом всю избу. И Андрюша, конечно, молодец, что согласился отнести Вите его обед.
- Я как увидел, что милиционеры идут, и ты от них рванул во всю мочь, сразу понял, что тебя выручать надо и наврал им, что ты снова заболел, - явно гордясь, тараторил Андрюша, преданно глядя на друга. Но потом с грустинкой в голосе закончил:
- Ты, видать, в самом деле, заболел: летом на печке лежишь.
- Это все из-за Борьки. Знаешь что... когда загорелась школа, он был у нас – чуть запнувшись, произнес Витя. - Мы вместе были. Об этом надо было сказать милиционерам. Они об этом сегодня утром допрос делали Борьке... Но я страшно боюсь их, этих милиционеров: говорят, когда они о чём-либо спрашивают виноватого, ему руки выкручивают и бьют его.
- Милиционеры не знаю, бьют или нет, а вот в Ветрово в сельсовете началь­ник есть. Советкин ему фамилия. Знаешь, он тоже, как милиционер ездит на тарантасе. Вот он бьет, так бьёт! У него есть кожаный пиджак, как у всех «комиссаров», и толстый ремённый кнут. Отец в прошлом году гнал с ночной лошадей на конный двор. Одна из них, Ласточка сильно ударила ногу об бревно и долго проболела, всё хромала...
Этот Советкин на конном дворе отца так бил этим кнутом, что на отце вся рубашка изорвалась и была в крови... Ни один человек так скоти­ну не будет бить, как он отца избил. Больше двух недель я вместо от­ца дежурил на конном дворе, а он все эти две недели на печке, да на кровати стонал.
-Почему же твой отец никуда от него не убежал? - откровенно удивился Витя.
- Ты же знаешь, что мой отец сильно хромает. Ещё с той войны... с советской... когда воевали не солдаты, а красноармейцы... Да и куда от власти убежишь...- видимо, в основном, повторяя слова отца, как взрослый сокру­шенно ответил Андрюша.
Витя замолчал. Невесёлое настроение Андрюши передалось и ему. Вспомнил он, что и его отец, будучи конюхом, несколько раз жаловался матери на жестокость того Советкина.
- Да ночуй ты хоть сегодня дома... - иногда упрашивала мать отца.
- Никак невозможно, - отрицательно качая головой, возражал отец. - Я сего­дня дежурный конюх. Не дай бог, лошадь подохнет, или ещё что случится - сгн­оит меня Советкин в тюрьме, а то изувечит.
И смущённо опустив голову, уходил ночевать в конюховскую. Так и пролежал он все свои молодые годы на жёстком топчане конюховской, кормя собой голодных вшей и клопов и щедро одаривая ими свою семью. Андрюша понял Витино молчание по-своему. - Болеет он, а я ему тут надое­даю - невесело подумал он.
-Ну, я пойду, - делая вид, что торопится, вслух произнёс Андрюша, - обеденный перерыв, наверно, кончается... снопы таскать почти некому. И я завтра перехожу на другую работу, и ты болеешь, да ещё и в школу уходишь совсем скоро...
- Тётя Таня найдёт - уверенно произнёс Витя, с какой-то душевной тепло­той вспомнив ласковую бригадирку.
- Обязательно найдёт... уже, наверно, подыскивает... - в тон Вите подтвердил Андрюша.
- Ну не хворай давай и учись. Тебе надо учиться... - доброже­лательно проговорил Андрюша, глянул с улыбкой снизу вверх на дру­га, толчком всем телом открыл дверь и исчез за нею.
- Витя, может, щей поешь? - спросила мать после ухода Андрюши. - Давай, мама, наливай, я сейчас же слезу отсюда...
Мать налила щей. Витя бросил туда кусочки мяса, принесённые Андрюшей. Положил хлеб на стол.
- Разрежь хлеб, мама! - попросил Витя.
- Твой хлеб, сынок. Ты его заработал, ты его и ешь.
- Нет, мама, - настойчиво возразил Витя, - давайте все вместе его съе­дим. И Леньку накорми жвачками.
Лёньке на днях пошел второй годик. Он с удовольствием глотал жвачки, подаваемые матерью на пальце ему в рот. С интересом широко открытыми глазами поглядывал на Витю. Занавеска люльки была раскрыта настежь. Витя весело поглядывал на братика. Подмигивал ему.
-Не пропадаем, мол, держимся пока.
У Вити боль в спине утихла, настроение его улучшилось.
Обед матери с двумя сыновьями закончился. Лёня наевшись жвачек из хорошего хлеба, блаженно уснул в своей постели.
Осторожно, как бы касаясь до чего-то очень больного, мать спросила:
- Витя, а что это Андрюшка про милицию рассказывал? Старший сын подробно рассказал матери обо всем, что произошло сегодня с ним на току. Анна Максимовна раздумчиво резюмировала:
-Я думаю, сынок, тебе, всё-таки, надо было сказать милиции о том, что ты и взаправду был с Борькой вместе, когда школа загорелась. Уж очень он тебе другхороший… ну прямо, прямо с измальства...
Тут Витя был вынужден высказать матери все свои сомнения и терзания нас­чёт поведения своего товарища в день пожара. Анна Максимовна после небольшой паузы, как бы извиняясь перед сыном, про­изнесла:
- Пожалуй что, сынок, ты правильно обошёлся в этом деле... А эти свои думы о Борьке... ты крепко держи при себе и никому о них... слышь, никому, никогда и нигде не рассказывай.
- И самому Борьке ничего не говорить? - осторожно спросил Витя.
-А Борьке - тем паче... - крепко внушила мать сыну, - а то кабы...
А что же милиционеры?.. Председатель сельсовета Советкин сидел в своём кабинете, он разговаривал по телефону с районным начальством. Советкин только что побывал на току местного колхоза « Од эрямо» и теперь докладывал в район, видимо, о сво­их намерениях и успехах по «дожиму» плана хлебопоставки государству. Из трёх колхозов, входящих в Сельский совет, в котором свирепствовал, то бишь, которым руководил он, этот план выполнил пока только Новочамзинский колхоз «Парижская Коммуна».
В район для успешного осуществления первой заповеди колхозов - сдачи хлеба государству - из столицы республики приехал уполномоченный. На вчерашнем заседании в райисполкоме присутствовал и Советкин. Уполномоченный намекал о дополнительном задании району по хлебосдаче, а во вверенном ему сельсовете даже основной на сегодняшний день не выполнен. Сумели же три сельсовета и колхоз Парижская Коммуна, входивший в его сельсовет, успешно справиться, конечно же, с не­лёгким заданием.
- Успешно осуществляется стратегия форсированной индустриализации... - жёстко и вместе с тем для присутствующих очень убедительно говорил рес­публиканский уполномоченный о положении в стране и особенно «на хлебном фронте», то и дело заглядывая в свой обширный блокнот. - В эту стратегию входит и ускоренная, коренная ликвидация отсталости аграрного сектора страны, обеспечение его современными орудиями производства: вместо лошади - трактор, вместо конной жатки и конной молотилки - комбайн. Стратегия уско­ренной индустриализации подразумевает увеличение ввоза в страну современ­ного оборудования. Без этого нам пока не обойтись. - После этих слов упол­номоченный оторвался от своего блокнота, серьезно, почти гроз­но посмотрел на тишайше себя ведущих слушателей и продолжил. - А едва ли не единственная статья нашего экспорта - продовольственное зерно... Товарищ Сталин лично сам горячо поддержал предложение руководства наркоматов об увеличении капиталовложений на этот год с семнадцати миллиардов рублей до двадцати двух миллиардов. Это ли не забота о росте благосостояния народа! В дальнейшем эта сумма несомненно будет ещё увеличена. Уж очень велико желание нашего народа быстрее, как можно быстрее, индустриали­зовать страну, построить социализм, а затем и коммунизм, товарищи, прев­ратить державу в самостоятельную, ни от ого независимую, полностью гарантированную от всяких случайностей, цветущую страну! И зажить ещё лучше, ещё веселее, товарищи!.. А для этого государству нужно зерно, зерно и ещё раз зерно. Как можно больше зерна, товарищи!
Свою речь уполномоченный закончил под аплодисменты. Правда, не под бур­ные и тем более, не перешедшие в овацию.
Советкину с его двумя классами церковно - приходского образования не полностью было понятно содержание речи уполномоченного. Но завершающий выст­упление девиз « даешь как можно больше зерна государству», он понял ясно и запомнил накрепко. Советкин был по деловому напряжен, мобилизован. Даже тесно сидящий на нем полувоенного покроя китель, был застегнут на все пуговицы. Но он был не в духе: дела со сдачей зерна двигались со скрипом.
Он услышал звон - дребезжание подъезжающего тарантаса, повернулся через плечо к окну и увидел подъехавших милиционеров.
-Ах, чёрт возьми: как не к стати! - проворчал Советкин про себя и сурово нахмурился. - Да, да, да! Можно! - ответил он резковато на стук в дверь, встретил колючим взглядом своих серо-стальных глаз вошедших и молча указал им левой рукой на стулья.
-Мы только что из Нового Чамзина... - начал следователь, дождавшись конца телефонного разговора Советкина. Он невольно сделал паузу, ощутив некоторую неуютность от колючего взгляда Советкина. Затем продолжил мягче.
- Мы расследуем дело о сгоревшей школе в Новом Чамзине... Советкин молча и как будто одобрительно кивнул головой. В его глазах выразилось нечто вроде любопытства. Привычным движением расстегнул верхннюю пуговицу тесно сидевшего на нём полувоенного кителя. Несмотря на то, что Советкин в делах и заботах - находился и денно и нощно, его шея и живот содержали немалую толику «соцнакопления» в виде жирка. Следователь не скрыл, что у них было подозрение в совершении поджога шко­лы на кулацкого мальчика. Но разговор на току с машинистом молотилки рассеял их сомнения.
-Он показавает, - продолжил следователь, - имея в виду машиниста, что его старший сын в день пожара и именно в те минуты, когда загорелась школа, был вместе с этим кулацким мальчиком. Самого сына машиниста мы нигде ненашли, а домой к ним зайти мы не решились. У нас к вам, как главе мест­ной власти и как к самому авторитетному лицу во всём сельсовете, есть толь­ко один вопрос: можно ли безусловно и без сомнения поверить показаниям этого человека? Насколько он надежный и верный советской власти человек?
-И правильно сделали, что не зашли. Иначе бы вы крепко обидели Алексея Алексеича и напугали бы всех его домашних. Как-никак приходу милиции на дом пока никто особенно не радуется...
Тут Советкин сделал пазу и подумал, то ли он говорит, не занесло ли его в сторону, вздохнул и продолжил:
-Года три тому назад в милицию забирали его очень богомольную мать. По просьбе председателя колхоза мне пришлось вмешаться в это дело.
Старушку на другой день выпустили, а Алексей Алексеевич больше года... не был человеком: молчал и плевался.
Председатель колхоза Вечканов больше года полдесятка раз со мной ругался из-за него; лучшего, дескать его работника, опору колхоза, унизи­ли, оскорбили и затравили. А кто? Разве я унижал и травил? Да, ведь, как сказано вождём, «лес рубят - щепки летят»... разве всех убережёшь? Советкин снова вздохнул, немного помолчал и продолжил.
- Алексей Алексеевич человек, проверенный нами по всем статьям. Он почти шесть лет провоевал. На войну призывался трижды. За Керенского воевать не стал: убежал с фронта, а в Красную Армию записался добровольно одним из первых в волости, шестой колхозный урожай домолачивает, а хоть бы раз в кармане, горсть зерна курам унёс... - никогда, полдесятка баб на молотьбе приставлено за ним наблюдать, и ни одна из них, ни разу на него не показала, не донесла. А десяток дней тому назад, рискуя своеей жизнью, спас от гибели пятерых колхозных лошадей... Нет! Нет! Алексей Алексеевич неверные показания дать не может... не позво­лит.
Советкин потер, видимо, начавшую потеть шею, для чего в своей речи сделал короткую паузу, впервые посмотрел отдельно на следователя долгим взг­лядом, и явно заметно обращаясь именно к нему, продолжил снова:
-Однако, смотрите-ка, что получается... Года два тому назад в этом сам­ом Новом Чамзине сгорели две мельницы, бывшие кулацкие. Одна из них принадлежала Тараскиным. Прошлым летом сгорели крупорушка и масловыжималка и бывший дом тех же Тараскиных. Все эти пожары случались летом... Подозри­тельно всё это. - обобщил Советкин.
-Да. Классовый враг хитёр и коварен. Действует дерзко. Поэтому, я думаю, что всё это дело рук не кулацкого мальчишки, а кого-то постарше, поопытнее - ответил следователь.
Советкин остался недоволен самоуверенным мнением следователя, но он этого не показал. Однако, дальше вести беседу ему почему-то расхотелось. По­жалуй, потому, что приближался час обеда.
- Ну что ж… - заключая беседу, произнёс Советкин, - ищите, звоните, приез-
жайте, всегда буду рад помочь... посоветовать...
Он до крыльца проводил своих незванных гостей, за руку попрощался с ними, вернулся в кабинет и стал расхаживать взад - вперёд по нему. Его мучитель­но сверлила мысль: какая-то связь между приездом в деревню кулацкого мальчика и пожаром в школе, по его мнению всё-таки есть. Но какая?!
- А ну их всех... Не моё это дело! - махнул рукой Советкин, не додумав­шись ни до чего, закрыл кабинет и пошёл обедать.
ГЛАВА Ч ЕТВЕРТАЯ.
Наконец, у Вити куплены и все остальные учебники на деньги, присланные из Иванова его дедом по матери, Максимом Ивановичем Шекшаткиным! Дед Максим почти всю свою жизнь прожил на стороне. В молодые ещё годы, вернувшись из японского плена, начал он странствовать по Сибири и Даль­нему Востоку. Пока не обосновался на одном из разъездов по соседству с большой железнодорожной станцией Верхнеудинск. Здесь он стал путевым об­ходчиком. Десятка за полтора лет, годам к сорока, скопил солидную по тем временам сумму денег и уехал на родину, домой. В деревне Нивка построил добротный пятистенный дом. Вскоре выдал замуж в соседнюю деревню Новое Чамзино за Алексея Кильдязева свою дочь, а через год женил сына. Сноха оказалась злючкой. В колхоз Максим Иванович не вступил, несмотря на то, что его сын, будучи пожалуй, единственным грамотным человеком в деревне, стал работать кол­хозным бухгалтером и сильно, и долго уговаривал отца вступить в колхоз. - Меня не станут держать в должности бухгалтера, если ты не вступишь в колхоз... меня об этом ужe предупредило районное начальство... увещевал, убеждал и просил отца бухгалтер. Максим Иванович не поддался уговорам сына. Он хотел было снова укатить в Сибирь, но дома не нашлось денег на билет. А билет в такую даль стоил дорого. Заняв денег у брата «куркуля», и оставив свою жену на попечение злючей снохи, Максим Иванович уехал в Иваново и после не очень продолжительных мытарств в поисках работы, смог поступить сторожем швейной фабрики. Теп­ерь вот прислал он посылку. Почтальонка принесла извещение о посылке. Все Кильдязевы порядком удивились и несказанно обрадовались. - Что бы мог он прислать? - десятки раз спрашивали они?
- Что может быть там, в посылке этой? - продолжала мать терзаться ра­достью и любопытством и тогда, когда держала ножницы в слегка дрожащей от волнения руке, разрезая шов посылочного мешочка. Наконец, шов разре­зан, и мать осторожно высыпала содержимое посылки на стол. И тут у всех стоящих у стола зарябило в глазах! На стол посыпались тыся­чи разноцветных – синих, зелёных, сиреневых, голубых, ярко-красных, жёлтых, полосатых и других - лоскутков ткани, размером с Витину ладонь, и меньше. Ни Витя, ни все остальные никогда не видели подобной красоты и прелести, Егор охнул и заорал так, что разбудил своего младшего братишку.
Мать быстро раскрыла занавеску люльки и Лёня тоже своими голубыми, широко раскрытыми глазами стал смотреть на эту яркую кучу.
Мать запускала в этот ворох свои руки и с тихим изумлением и протяжным вздохом любовалась красотой лоскутков.
Внутри вороха оказался кусок чёрного рубчика метра в четыре с лишним, а в него был вложен конверт. Его вскрыли с большой осторожностью и не напрасно; в нём кроме письма было пятьдесят рублей денег. Письмо на две третьих состояло из поклонов от Максима Ивановича родственникам. Кроме того, он советовал в письме шить из этих лоскутков наволочки для одеял и подушек и продавать их на базаре. Обещал посылать такие лоскутки ещё. Из сатина сшили рубашку и штаны Вите, штаны Егору и шапочку Ленe. На переданные деньги купили Вите и Егору кепки, два пуда ржи и ещё несколько рублей осталось Вите на учебники.
Школа открылась в доме бывшего правления колхоза. Дом раньше принадлежал тоже кулакам. Только не Тараскиным, а Моисеевым.
В первый день своей учёбы во втором классе - Витя не слушал учителя. Он вспоминал...
В этом самом доме, где теперь открылась школа, лет пять тому назад размещалась колхозная столовая. В ней колхозниками дружно поедался Моисеевский скот: бычки, свиньи, овцы. В двух больших комнатах, разделённых широким общим коридором, днём и ночью с утра до вечера топились наскоро сложенные большие плиты. На них в котлах, вёдрах, кастрюлях варились мясные щи и каша. Часам к двенадцати к дому - столовой собиралась вся де­ревня. Обед продолжался часов до четырёх дня, ужин - до глубокой ночи, зав­трака не было.
Отец Вити ходил туда почти ежедневно обедать.
- Возьми туда хоть разок Витю. Все туда обедать ходят с детьми, - как-то предложила мужу Анна Максимовна.
- Откуда ты про это знаешь, ведь ты туда сама ни разу не ходила? - удивил­ся Алексей Алексеевич.
- Знаю, слышала от других баб: многие хвастаются, что ходят туда есть всей семьёй.
- А ты что же не ходила никогда ?
- Возьми Витю, а мы дома чего- нибудь поедим.
И вот к большой Витиной радости, отец ведёт его за руку на этот коллек- тивный обед.
Было лето, и обед варился в летней кухне, разместившейся у самой речки. Между домом и летней кухней на просторной лужайке стояли сколоченные из досок длинные столы со скамейками, сработанными из таких же неструганных досок, как и столы. Вся разница была в том, что стол состоял из параллельно лежащих двух широких досок, а скамейка - из одной, более узкой.
Столов очень много. Все они облиты щами, сплошь в больших жирных пятнах и потёках.
Витя стоит на скамейке на коленях, отважно старается дотянуться до объе- мистого блюда со щами. Большой деревянной ложкой, взятой из дома, хлебает щи. Вместе с ним с ложками тянутся ко щам ещё полдесятка таких же пацанов. Отец сидит справа от Вити, ест вместе со всеми, придерживая Витю левой рукой, обняв за плечо и поминутно приговаривает:
- Не торопись, дуй на щи сильнее, не обливайся...
Но у Вити, как и у всех мальчиков грудь облита. Пока ложка проходит от блюда со щами, часть их выливается на стол, а часть - на рубашку. Так что, в рот попадает совсем немного. К тому же, мальчишки, глядя друг на друга всё время торопятся.
-Ешьте, ребята, не спешите: щей всем хватит. На то и колхоз, громко приговаривает повар - официантка, расхаживая между столами, в одной руке она держит большое ведро со щами, а в другой – черпак, и то и дело подливает в блюда.
С кашей дело оказалось куда проще. Она оказалась не горячей и до рта можно поднести почти полную ложку. Ребята даже не доели её, несмотря на все уговоры тёти – повара. Взрослые тоже наелись «от пуза».
- Папа, а завтра мы ещё придём сюда обедать? - спрашивает Витя отца, доволь­ный донельзя угощением, шагая с ним рядом и держа свою ладошку в круп­ной шершавой ладони отца.
-Придём, обязательно придём… - серьёзно отвечает отец.
-А когда ещё, в другой раз придет завтра - не унимается он.
-Придём и тогда... послезавтра...
- Мы всё время будем сюда ходить обедать?
-Ну конечно, всё время.
-А если мясо кончится?
- Здесь мясо никогда не кончится, - спокойно уверяет его отец и подтверж - дает это словами повара , - на то и колхоз...
Вите очень понравился обед, а ещё сильнее - зрелищная его сторона: множество столов, обилие пищи, много народа всех возрастов, больше десятка собак, шныряющих вокруг, валяющихся прямо возле столов, людской шум и сутолока.
Однако дома его веселое настроение омрачила мать. - Эдак, где же я тебе столько рубашек напасусь, если каждый день будешь обливаться... Завтра же наденешь нагрудник, когда с отцом соберётесь туда идти обедать, - проворчала мать недовольно,
Витя резонно возразил, что - облились все мальчишки, а нагрудника ни у кого не было. И он завтра его не наденет, ведь нагрудники бывают у тех мальчиков, которые ещё и ходить-то как следует не умеют. А он уже... Вообщем, лучше он уж и на обед не пойдет...
Года за полтора кулацкий скот был съеден в дружных общеколхозных трапе­зах, и эти трапезы прекратились. Теперь обеды стали варить только работающим колхозникам и только во время сезонных кампаний: во время весенн­его сева, сенокоса и уборки урожая. Всей деревней ели теперь два раза в год: на Первое Мая и на Седьмое Ноября.
После закрытия колхозной столовой в этом доме Моисеевых разместилось колхозное правление, а когда первое здание школы сгорело, её разместили в этом большом доме Моисеевых.
Оленька с Никитой и Маша по прозвищу «сто» остались в первом классе на повторный год. К Вите в соседи посадили большеглазую, спокойную, сообра­зительную Мотю Маторкину. Прошлогодняя учительница Вити вышла замуж и с мужем укатила в Москву.
Учителем второго класса стал двадцатипятилетний холостяк Анатолий Тимофе­евич Светлов.
Строгий, но не придирчивый к ученикам в мелочах, всегда спокойный Анато­лий Тимофеевич скоро понравился ученикам обоих классов - и второму, и чет­вёртому. Будучи мокшанином, он к концу первого учебного полугодия сравнительно хорошо овладел эрзянским местным языком. Да это и нужно бы­ло лишь при проведении урока родного языка. По остальным же предметам учебники были написаны на русском языке, и Анатолий Тимофеевич весь материал по этим учебным предметам и второклассникам, и четвероклассникам втол­ковывал на русском языке. А по-русски он говорил отменно. Лишь изредка, самому несмышлённому ученику, отчаявшись втолковать материал на русс­ком языке, он начинал объяснять его на мордовском, причудливо мешая при этом свой диалект с местным и произнося периодически в вопроситель­ном тоне:
- Понимаешь!?
- Как дедушка - всё знает... - начинал втайне гордиться своим учителем Витя.
Анатолий Тимофеевич сумел наладить хорошие отношения и с родителями своих учеников и любил посещать их на дому, особенно в праздники.
Нe проходил он и мимо дома Кильдязевых. Иногда он заходил в тот момент, когда за столом сидела уже успевшая захмелеть компания праздничных гуляк.
Алексей Алексеевич всегда шумно радовался приходу Витиного учителя и больше, чем кому-либо другому из гостей уделял внимания ему. Разговор вскоре переносился на Витю. Гости постепенно расходились, а одиноко живу­щий в маленькой «шестиаршинной» избе, учитель был рад случаю наговориться вволю и нередко засиживался допоздна. Он изредка маленькими глотками от­хлёбывал из рюмочки, дымил самокруткой, скромно похваливал Витю и неско­лько раз за вечер успевал заметить отцу его, что рослого и отощавшего Витю не мешало бы кормить получше.
Захмелевший Алексей Алексеевич начинал хвастливо обещать: он громко и уверенно заявлял, что вот скоро завербуется на Новую землю, заработает там кучу денег, обует и оденет с иголочки Витю, пристроит к избе придел, где бы в тишине Витя мог спокойно заниматься, и сам лично чуть ли не каждый день будет ему варить мясные украинские борщи.
Но проходил праздник, выходил хмель из головы Алексея Алексеевича, его снова со всех сторон охватывала беспросветная нужда, и он опять начинал почти бесплатно вваливать на тяжелой изнурительной колхозной работе: пахал, работал конюхом,на сенокосе, на молотилке, на ферме, везде выполняя по несколько дневных норм, но до конца жизни так и не вышел из нужды.
Большевики по всей стране разворачивали широкую культурно- просветительную работу, имеющую антирелигиозное, атеистическое остриё. И не только арестовывали и расстреливали попов и монахов, внедряли в массы социалис­тическую культуру. Разворачивалась культурно-массовая работа и в Новом Чамзине. Во главе её конечно же, встал самый образованный человек в де- ревне - Анатолий Тимофеевич Светлов. Первым его крупным шагом на культур­но-просветительном «фронте» явилась организация Новогоднего празднично­го вечера с ёлкой. Намечалось силами учащихся дать концерт. Готовилась и антирелигиозная пьеса.
В наиболее уютном классном помещении, где второй год «грызли гранит нау­ки» первого класса Оленька с Никитой и Маша - «сто», состыковали парты, ро­дители принесли из дому доски от полатей: так была сооружена сцена. Рядом со сценой красовалась нарядная ёлка.
Витя никогда не видел подобной красоты! Он как встал у дверной притолоки, шагах в четырех от неё, так и всё время неотрывно смотрел на неё в тече­ние всего концерта. Сильно привлекала его внимание и поднимала настроение снегурочка, его одноклассница, бойкая и находчивая Шурка Вечканова. Они вместе с Дедом Морозом довольно интересно и занимательно веселили публи­ку. В тайне Витя очень сильно завидовал Деду Морозу. К тому же ещё, танцы и хороводы вокруг ёлки, песни, чтение стихов, аттракционы. Были даже ги­мнастические номера.
Довольно скромное в размерах классное помещение не могло вместить всех желающих, и очень многие стояли в коридоре. Они то и дело задавали вопросы, стоящим впереди:
- Что показывают?
- Над чем так громко смеются?
- Это чей так громко декламирует?
- Что, начали подарки раздавать?
- Кому дают, всем?
- Ах, только ученикам? Чего ж тогда врали?
После получения подарков (по одной тетради и по одному карандашу), кое- кто из родителей начали уводить детей своих домой.
Гвоздём программы вечера, по мнению Анатолия Тимофеевича, должна была стать пьеса. В её финале попу на шею надевали лошадиный хомут.
Но тут на голову Анатолия Тимофеевича свалилась беда: мать того мальчика, который должен был по ходу спектакля надеть на шею попа хомут, увела его домой. - Грешно, дескать, насмехаться над попами.
Витя продолжал стоять, прислонившись к притолоке и ожидал начала пред­ставления.
На сцене за занавесом то на короткое время возникал, как порыв ветра гва­лт, то наступал сдержанный полушёпот.
Две висящие под самым потолком лампы всё чаще мерцали, сигнализируя о недостатке кислорода в помещении. Гул публики с каждой минутой становился нетерпеливее.
Анатолий Тимофеевич выглянул из-за занавеса. Его озабоченно растерянный взгляд скользнул по Вите и вдруг застыл. В следующий миг этот взгляд сменился на оживлённо - удивлённый, почти радостный.
- Иди-ка. Иди-ка. Иди-ка сюда! - крикнул он Вите сдержанно, чуть перекрывая галдёж, доносящийся из зала и со сцены.
Витя нерешительно оторвал спину от дверной притолоки и подошел вплотную к сцене.
-Забирайся сюда, давай руку, - твёрдо сказал Анатолий Тимофеевич, слегка нагнулся и подал Вите свою чуть потную руку.
Витя с некоторым волнением наступил на единственную ступеньку «лестницы», ведущей на «сцену».
Анатолий Тимофеевич его легко втянул наверх.
- А он - сильный… - приятно подумал Витя про своего учителя.
-Ты будешь играть с нами в спектакле... - без лишних слов приступил к де­лу Анатолий Тимофеевич.
И не давая Вите ни времени, ни возможности что- либо возразить, добавил:
-Твоя роль будет очень короткая, но почти самая главная. Да, пожалуй, самая главная. Ты должен будешь надеть попу на шею хомут, попа играет Алямкин Петя. И тут Анатолий Тимофеевич показал на четвероклассника, с париком на голове, стоящего чуть в стороне от остальных «артистов». Парик его был оби­льно окрашен фиолетовыми чернилами, на груди поверх рубашки - большой само­дельный деревянный крест, довольно мастерски сработанный.
- Я... - начал было Витя. Он не успел ни удивиться предложению Анатолия Тимофеевича, ни опомниться, и оторопело бросал взгляды то на попа, то на остальных «артистов», то на учителя.
-Знаю... ты ни разу не был на репетиции... ты это хочешь сказать. Но нас выручить больше некому. Хоть отменяй спектакль... Ну-ка вот, попробуй надеть на Петю хомут, - энергично продолжал внушать Вите Анатолий Ти­мофеевич.
И только теперь Витя увидел лежавший в дальнем углу сцены здоровенный, как ему показалось, хомут.
Витя несмело взял его в обе руки. Лицо его покраснело от натуги и волнения.
Петя резонно забеспокоился.
- Как бы у меня парик не слетел. На репетициях мне его надевали без па­рика .
- А ты нагни голову пониже, - посоветовал «попу» Анатолий Тимофеевич. Петя нагнулся и Витя с довольно сносной ловкостью накинул на «поповскую» шею хомут.
-Пойдёт, нормально получается, - торопливо похвалил Витины действия учитель…
-По местам, начинаем, - скомандовал он, чувствуя, что терпение зри­телей иссякло, и потянул Витю к суфлёрской будке.
-Я тебе скажу, когда выходить... - продолжил он успокаивать Витю уже в будке.
Несколько «артистов» осталось на сцене, а остальные спрятались, опустив - шись на корточки в узком промежутке между боковой стеной классного поме­щения и сценой. Открылся занавес и представление началось.
Поначалу зрители активно и довольно громко обсуждали действия «актёров». Это смущало последних. Но на говорящих зашикали, их начали одёргивать и вскоре воцарилась тишина.
«Актёры» тоже вошли в свои роли.«Поп» даже явно переигрывал, непрестанно вызывая оживление и смех зрителей, и от этого ещё больше увлекался сам.
Довольный Анатолий Тимофеевич улыбался. Суфлировать ему почти не прихо­дилось. Временами он бросал короткие взгляды на Витю, скорчившегося воз­ле него: - Смотри, мол, не трусь. Всё идёт как по писанному. Всё обойдётся.
Витя плохо следил за представлением, всё его внимание было приковано к Анатолию Тимофеевичу, а мысль была занята одним - Как бы не осрамиться перед зрителями.
Когда он уже почувствовал от ожидания сильное утомление, учитель шеп­нул ему:
- Сейчас тебе выходить. Иди, «поп» увидит тебя и повернется к тебе.
Витя взгромоздил на сцену хомут, и, сильно волнуясь, сам вскочил на неё. Публика, увидев Витю с хомутом в руках, хохотнула и замерла в ожидании че- го-то сверх необычного.
Петя – «поп» повернулся задом к публике ( надо было в профиль), закрыл глаза и обеими руками схватился за парик в ожидании чего-то для него ужас­ного. Он сильно пригнул голову и шею.
- Убери руки, как же я хомут надену? Подними немножко голову! - громко шептал Витя.
Петя явно не хотел подчиниться: боялся, что слетит его парик. Зрители оживлённо шептались, женщины - явно неодобрительно. Так продолжалось пару минут.
Наконец, на сцену вскочили четвероклассники Серёжа Вирясов и Кузьма Навдаев. Кузьма быстрым движением отнял от головы Петины руки, а Серёжа - тычком поднял его голову. Вдвоём с Витей они быстро накинули на Пети­ну шею хомут.
Обрадованный тем, что его парик остался невредим, "поп" как жеребец с хомутом стал бегать по сцене, вместо того, чтобы, как предписывалось, стать на колени и начать молиться. Публика стонала, ржала, хохотала и визжала. Поп с запозданием встал на колени и стал неистого креститься.
В разгар этого всеобщего хохота в класс ворвались человек пять, под тридцать лет, холостяков, известных на всю деревню хулиганов.
Окружили красавицу елку, набросились на неё, оборвали с неё игрушки, разломали, раскурочили её хулиганы, затрещала она, бедняжка беззащит -ная, словно живая заохала и рухнула на пол.
Петя, встав с колен, с хомутом на шее начал пятиться, и, дойдя до края сцены, упал в проход между сценой и стеной, он больно ударился об ст­ену и громко заплакал от боли и испуга. Навзрыд заплакали и остальные актёры- учащиеся. А что же хулиганы?
Сорвал кто-то из них с головы зрителя шапку, запустил ею в лампу. Сорва­лась она с крючка, зазвенела и покатилась по полу, дребезжа… через мину­ту такую же участь постигла и вторую лампу. Осталась одна лампа на столике суфлёрской будки.
В полумраке хулиганы скрылись...
Проводив успокоившихся ребят, Анатолий Тимофеевич, все еще будучи в вол-
нении и возмущении, закрыв школу на замок, пошагал домой. По дороге за­дал себе, как будто бы, успокаивающий вопрос:
-А как бы я один мог справиться с пятью хулиганами, если никто из роди­телей учащихся не встал в защиту своих детей? В защиту ёлки? И хорош был бы я учитель, если бы в присутствии своих учащихся начал драться... - горь­ко усмехнулся он.
- Но это вопиющее хулиганство так оставлять нельзя... - подытожил он свои горькие размышления и зашёл в избу свою, похожую больше на скворечник.
Анатолий Тимофеевич в восемь часов утра первого новогоднего дня постучался в дверь правления колхоза.
- Можно войти? - спросил он, и, не дожидаясь ответа, перешагнул через порог.
Председатель колхоза поднял голову от лежащих перед ним бумаг, несколь­ко запоздало ответил: -
-Можно…
Через пару секунд, отодвинув чуть в сторону бумаги, добавил:
- Садитесь, Анатолий Тимофеевич, где Вам удобно.
Председатель колхоза Михаил Семёнович Вечканов сидел один в просторной комнате бывшего кулацкого дома.
В другой комнате этого же дома - немного меньше размером - размещался бухгалтер-счетовод, но того на рабочем месте не было: праздновал.
Только что кончился наряд, в комнате было сильно накурено. К тому же
председатель колхоза продолжал курить. Он предложил папиросу Анатолию Тимофеевичу, дал ему прикурить от своей.
Анатолий Тимофеевич сел на табуретку, начал затягиваться папиросой. Оба молча с минуту курили.
- Слушаю Вас, Анатолий Тимофеевич, - наконец, как можно мягче произнес председатель. В школе училось три его до­чери. Приходилось быть с учителем поприветливей.
Надо сказать, что с ним все жители были приветливы и вежливы: Ана­толий Тимофеевич ни с одним из них ни разу не поступил невежливо, ни со взрослым, ни с учеником. Он помолчал несколько секунд после приглашения к разговору и как бы нехотя начал:
-Вчера вечером в школе разбили две лампы и ёлку разорили...
-Кто? - как бы с удивлением спросил председатель. - Хулиганы... взрослые хулиганы... - в противоположность тону председателя упавшим голосом, робко произнес Анатолий Тимофеевич.
-Кто именно, эти хулиганы?
- Я ещё не всех жителей в деревне знаю, не разглядел хорошенько этих хулиганов... только запомнил, что их было пятеро... - после некоторой за­минки с детской наивностью схитрил Анатолий Тимофеевич.
Председатель задумался, закурил новую папиросу, шумно вздохнул, встал из-за стола, прошёлся взад - вперёд по комнате, снова сел на своё место и только после этого заговорил:
-Вы, Анатолий Тимофеевич, знаете всех жителей деревни, а тем более этих
хулиганов... Но я Вас, Анатолий Тимофеевич, понимаю. Вы не хотите шума и их разоблачения. Однако, так, видимо, не получится. Они вчера ограбили школу, насмерть напугали учеников, а завтра могут ограбить колхозные амбары... А мы будем молча всё это наблюдать! - Голос председателя стано­вился все резче. - Нет... я всё- таки меры приму... А Вас постараюсь в это дело не втягивать.
- Как же суд без меня обойдется, Михаил Семенович? Ведь я - главный сви- детель этого бандитского поступка. - Постараемся обойтись без суда, - более сдержанным тоном ответил председатель. - А историю вчерашнего хулиганства я знаю во всех подробностях.
Вечером того же дня через рассыльную Петровну председатель колхоза всех пятерых хулиганов вызвал в правление колхоза.
Собравшиеся расселись на скамью. Кое-кто начал сворачивать самокрутки, но председатель строгим тоном «покурите дома», остановил желание вызванных. Хулиганы недовольно пошептались и наступила выжидающая тишина. Председатель обвёл всех строгим взглядом и вполне спокойно спросил:
Как вы додумались разгромить Новогодний праздничный вечер в школе? - Тишина, молчание. Решили вспомнить своё детство, захотелось поплясать вокруг ёлки, - попытался отшутиться один из хулиганов, тщедушный низкорослый «Гадай». Председатель шутки не принял и одарил «Гадая» таким суровым взгля­дом, что у того голова опустилась так низко, что оказалась ед­ва ли не между колен. - Нy зашли, поплясали бы вокруг ёлки, показали бы детям и их родител­ям вашу молодецкую удаль… - ледяным голосом отозвался председатель на шутку «Гадая» и после небольшой паузы спросил его: Тебе, Саша, в детстве часто приходилось видеть такую нарядную ёл­ку и плясать вокруг неё? Не приходилось... никогда не приходилось,- убитым голосом ответил «Гадай».
Так вот и мне не приходилось... А тут человек, учитель этот, Свет­лов устроил нам, для всех нас, для всей деревни настоящий праздник. А сколько труда он со своими ребятишками вложил в это мероприятие! Вы же поступили как настоящие дикари. Ну... как папуасы какие- нибудь, что ли. Да и папуасы вряд ли так поступили бы, увидев такую красоту! Председатель шумно и глубоко вздохнул, помолчал немного и спросил: - Кто может что-либо сказать в оправдание этого вашего безобразия? Никто из пятерых ничего не сказал, и тишина продолжалась довольно долго. Хулиганы сидели, опустив головы.
- Да, вам в своё оправдание, конечно, сказать нечего. Ну так, вот что... - подытожил председатель. - Правление колхоза решило всех вас выселить из деревни... Всех пятерых. По ряду хулиганов прошёл какой-то не то шепот, не то шелест, и снова гробовая тишина.
-Срок на ваши сборы даём одну неделю. Сегодня вторник. До следую­щего вторника, чтоб никто из вас в деревне не остался. Кто до вторника не выедет - пойдёт под суд.
Завтра соберём общеколхозное собрание по вопросу о высылке вас за пределы колхоза. Собрание соберем в школе, на месте вашего хулиганства. Готовьтесь себя защищать на этом собрании. Но я думаю, что вам этого сделать не удастся...
В этот вечер по деревне распространилась молва. Школьники и их учитель мол, в Новогодний вечер в своём спектакле решили «пошпынять» над попом. Но Михаил Архангел решил наказать насмешников и ниспослал в середине зимы гром и молнию на школу. Гром вдребезги разбил школьный класс, где шёл спектакль, разбил лампы и елку, убил учителя, а детей пожалел: их громом не убило, а только выбросило на улицу прямо раздетыми. Эту побасёнку откуда- то принесла и Витина бабушка.
-И твой сын, Анна, в этом спектакле насмешничал, он, слышь, попу на шею лошадиный хомут надевал...
-Чай, неправда, Витя? - встревоженно спросила мать сына.
-Врут они все... кто только выдумал это… - неожиданно громко вскрик нул обычно спокойный Витя . - Никакого грома не было, и учитель - жив!
И все - живы! А всё в классе разбили хулиганы. И Витя взахлёб на­чал перечислять имена хулиганов. - И я пришел домой не раздевши: сама об этом знаешь.!
Затем Витя замолк и успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Разделся, побросал свою обувку на печь и непривычно рано полез в постель.
-Всё равно он чем-то расстроен... - про себя заметила мать.
- Витя, Егор, вы носите свои кресты, не потеряли их? - спросила сы­новей Анна Максимовна утром сразу же после завтрака. Егор засопел, отстегнул единственную пуговицу на косом вороте сво­ей рубашки, полез под рубашку рукой и достал свой крестик, висевший на тонком шнурочке.
Витя сидел с опущенной головой.
-А твой крест где, Витя? - предчувствуя недоброе, встревоженно спросила мать.
Витя молчал.
- Витя, что ж ты молчишь, душу мне томишь?
-У меня его нет, мама.
-Господи, сыне боже, помилуй! Куда же ты его девал?
-А нам Мария Петровна еще в прошлом году сказала, что советским ученикам нельзя носить кресты и поэтому на следующем уроке она прове­рит - есть у нас они, или нет... ведь, сам товарищ Сталин сказал, что все советские люди должны забыть про бога...
- Ну и что...? - с глубоким вздохом спросила мать.
-Мы их на перерыве побросали... Куда?! - с громким отчаянием спросила мать. Кто - куда... мы с Васей атяйкиным выбросили в уборную.
-Господи! Во имя отца и сына! Куда? - сквозь громкий плач перспросила мать.
Витя вторично « не смог произнести слово «уборная» и сидел молча. Из кухни вышла бабушка. Она почти полностью расслышала разговор Вити с матерью, только не поняла, куда Витя выбросил свой крест, и поэтому переспросила об этом сноху.
-В нужник! Куда ученики ходят нужду справлять! - в слезах, почти криком ответила Витина мать свекрови.
-Это Христово тело, да - в навоз! - вздрогнув всем телом, шёпотом произнесла бабушка, опустилась на колени и стала неистово креститься.
- Ну, сноха, нам до смерти своей не отмолить этого греха! Витина мать расплакалась навзрыд и опустилась на колени возле свекрови, Егор, чуя недоброе, вылез из-за стола, схватил пиджачок и рванул из избы. Витя - за ним...
Второй класс Витя Кильдязев окончил успешно: у него по всем предметам, кроме рисования, отличные оценки, а по рисованию - хорошо. Он - самый пере­довой ученик во всей школе! Награда за такой большой успех в учёбе - путёвка в пионерский лагерь!
Еще одна путёвка в пионерский лагерь у выпускника четвёртого класса Сени Дуленова. Но у Сени отличных оценок почти нет. Он из многодетной семьи и по деревне пошли, пошли, поползли, поползли слухи о том, что Се­не путёвку выхлопотал его дядя – бухгалтер - очкарик...
Витин отец успехом сына гордился шумно и многословно, на всю деревню. В бригадном доме, либо просто на бревне, где мужики в редкие свободные минуты садились перекуривать, он, разворачивая кисет, и, насыпая щепотку махорки курильщикам - стрелкам, заводил разговор о путёвке.
Мать гордилась сыном молча. Когда её спрашивали об отъезде сына в лагерь, она улыбалась одними глазами. Ей было несколько не по себе от того, что её старший сын, которому ещё не было и десяти лет, впервые уезжал от неё из дома, да ещё на целых две недели.
Егор несколько дней поглядывал на старшего брата с некоторым повышенным интересом и вниманием, как будто бы дома появился посторонний человек, а однажды за обедом, когда снова, в который раз уже, зашёл разговор об отъезде Вити, сморкнул носом и серьёзно изрёк:
- Когда я буду учиться в школе, меня будут посылать в лагерь каждое лето. Мать радостно - удивлённо посмотрела на него и ничего не сказала, а отец, отрезая от буханки ломоть хлеба, серьёзно произнёс:
- Поживём - увидим! Дай-то бог...
Даже самый младший в семье - Лёня - которому ещё не исполнилось и трёх лет, смутно догадывался, что дома у них произошло что-то важное, а когда Витя сам однажды сказал ему, что он из дома скоро уедет, Лёня тревожно спросил:
- Куда?
- Далеко... в лагерь… - ответил Витя, не скрывая радости.
Лёня вздрогнул, с испугом и тревогой посмотрел на своего самого стар­шего брата своими большими голубыми глазами, захлопал ими и расплакался в рев.
Дома кроме них двоих не было никого, и Вите стоило огромных усилий успо­коить самого младшего братишку. Лёня успокоился только тогда, когда Витя пригрозил ему, что он уедет сейчас же, если тот не перестанет плакать, он реветь перестал, но всхли­пывал ещё долго. И до самого уезда Вити, он, сердешный, просыпался необыкновенно рано. Проснувшись, тревожным голосом спрашивал мать:
- Витя не уехал?
-Нет, нет, не уехал ещё. Спит в сенях. Спи и ты: сегодня он ещё не уедет, - успокаивала мать младшего.
Иногда Лёня не верил даже матери. Вставал с постели, сверкая голой зад­ницей, подходил к избяной двери, с трудом открывал её, подходил к постели Вити, с помощью его забирался к брату под бочок, обнимал его за шею и спокойно засыпал.
Бабушка к предстоящему отьезду старшего внука отнеслась с неодобрением:
- Барина сперва разорили. Теперь, поди-ка, всё его имение загадили... Грешно там жить небарским... - высказалась она во время одного из оче­редных разговоров про Витин отъезд.
Вместе с радостью по поводу уезда в лагерь в семью Кильдязевых пришла тревожная забота. В путёвке говорилось, что уезжающий в лагерь должен с собой взять матрац, трусы и майку, два полотенца, носки, мыло, зубной порошок и щётку. Одежонку и матрац собирали для Вити всей роднёй. Даже скупер­дяга Витин дядя принес майку, правда, не новую, которая стала маленькой для его повзрослевших сыновей и лет пяток пролежала в сундуке. Денег дома нашлось только на кусок туалетного мыла. Зубного порошка и щётку так и не купили. Наступил день Витиного уезда.
Уезд в лагерь стал важным, доселе неслыханным событием для деревни, поэтому провожать Витю собралось почти полдеревни мужиков, баб и Витиных товарищей.
Лёня, увидев такое небывалое в его жизни скопление людей, плакать стеснялся. Витя поднял его на руки. Лёня обнял своими ручонками шею брата, тк­нулся ему в плечо головой, и, тихо всхлипывая, прошептал на ухо Вите:
- Быстрее приезжай и вези крендельков.
Подвода тронулась, все провожающие замахали руками, а Коля Мурашкин, вы­пускник, четвёртого класса пропел:
- Пионеры юные, головы чугунные!
Кое-кто из ребят засмеялся, а взрослые сделали вид, что ничего не слыша- ли.
- Ясно, - завидует... - не зло подумал Витя про Колю.
Не доезжая до лагеря, метров за двести до каменного двухэтажного здания, подводу остановили молодые мужчина и женщина.
-Давайте ваши документы, - строго потребовала женщина, - и показывайте вашу экипировку.
Витя не понял смысла слова «экипировка» и не на шутку встревожился:
-Где я ей возьму эту «экипировку» и в путёвке про неё нет ни слова... - с робким возмущением подумал он.
Сеня, товарищ Вити по лагерю, первым подал женщине свою путёвку.
Женщина внимательно её посмотрела, затем приказала Сене открыть свой сундучок, не менее внимательно, чем путевку, она посмотрела и его вещи.
Она, видимо, осталась довольна. Затем взяла путёвку Вити.
Год и месяц рождения... - четко и раздельно прочитала она, - сделала паузу и продолжила:
Январь 1927 года...
Витя почувствовал в её голосе какие-то неодобрительные нотки и весь сник.
- Мы принимаем в лагерь с десяти лет, - обратилась она к вознице, - а ему десяти нет, - и указала головой на Витю.
Возница дядя Гриша от неожиданного оборота дела часто заморгал глазами, а Витя ещё ниже опустил голову. Нет! Он ничего не испугался! Он лишь почувствовал огромную вину свою за то, что ему ещё нет десяти лет!
-Давайте возьмём его: мальчик рослый, - тихо, но более или менее настойчиво предложил мужчина.
- Показывай свои вещи! - строго и холодно потребовала женщина.
Витя дрожащими руками открыл свой сундучок.
Женщина стала быстро перебирать Витины вещи и перекладывать их на крыш­ку сундучка.
-Ну вот, а зубного порошка и зубной щётки у него нет! Придётся увезти с его обратно, - снова посмотрев на дядю Гришу, хмуро произнесла она.
Тут Витя окончательно осознал какая беда нависла над ним. Позор! Кто поверит, что его вернули из-за отсутствия зубного порошка и щётки! Что скажут дома отец и мать! Как расстроится Лёня, что не дождался крендель­ков от старшего брата! Как будут смеяться над ним его товарищи! Как будет над ним хохотать этот завистник Коля Мурашкин! Как жалостливо удивится Витиной неудаче Андрюша Супонькин!
- Закрывай свой чемодан - как будто , немного смягчившись, сказала женщи­на, обращаясь теперь к Вите.
Витя сидел съёжившись и ничего не слышал. В его ушах стоял колокольный звон.
-Не повезу назад! Что мне на это скажет председатель колхоза! Да он меня за это завтра же с работы выгонит! - громко и твёрдо возразил женщине дядя Гриша.
Женщина не скрывая удивления, воззрилась на него, а он ещё твёрже продолжил, переходя в наступление.
-Да у меня ещё и молоко прокисает, а вы тут канитель тянете!
-Давайте примем обоих, - снова спокойно вмешался мужчина.
- Вы с какого колхоза? - Отступая и смягчаясь, спросила женщина.
– С «Парижской коммуны» - с некоторой гордостью, не сбавляя тона голоса, произнёс дядя Гриша.
- Они деньги перечисли? - теперь уже к своему напарнику обратилась женщина.
-Все колхозы к сегодняшнему дню перечислили деньги, - по - прежнему спокой­но ответил мужчина.
- Закрывай же свой чемодан, - повторила женщина, возвращая ему путёвку и окончательно сдаваясь. Витя, наконец, сообразил, что «чемоданом» она называет его сундучок.
Он энергично смахнул свои вещички с крышки сундучка на его дно и в силь­ном судорожном волнении стал его закрывать.
-Подъезжайте вон к тому крайнему пятистенному дому... – наконец, соизво­лила женщина.
- А то как же! И канителиться совсем ни к чему было! - скорей, обрадованно, а не осуждающе произнес возница и,хлопнув несколько раз по крупу лошади, чуть ли не с места пустил её вскачь...
Все Витины товарищи уже спали: кто сопел, кто во сне невнятно произносил слова, кто двигал ногами и руками, очевидно, прилаживался к новой пос­тели.
От высоко поднявшейся луны в палате стало совсем светло. Витя никак не мог уснуть. Из головы никак не выходила женщина, которая так упорствовала с его приёмом в лагерь. Он со вздохом вспомнил, какой непри­ятный, непривычный для его нюха запах духов всё время исходил от неё и вздрогнул.
Непривычная постель: почти круглый соломенный матрац и всё время сползающее с него то набок, то к ногам байковое одеяло никак не содействовали его успокоению, а скорее, наоборот. Он лежал в непроходимом страхе свалить­ся на пол с высокой кровати-топчана. Наконец, он ещё, наверно, пятый или шестой раз вспомнил о мужчине, который настоял - таки на том, чтоб его приняли, и с улыбкой на лице уснул.
Ему показались, что он только что заснул, как за окном раздался незнако- мый для его слуха звук горна.
Кто-то энергичнооткрыл дверь палаты и громко, но не криком позвал:
- Ребята, подъем!
Все вскочилис постелей и в одних трусиках побежали на улицу.
Вите понравилась жизнь в пионерлагере.
Подъём, построения, ежедневная физзарядка и пробежка на пруд умываться, торжественная линейка, песни хором, физкультурные занятия, игры в пограничников, выступления в колхозном клубе с физкультурными номерами, с песнями, чтением стихов.
Кормили в лагере так, как Вите даже никогда и не снилось! Каждый день мясные щи, каша, сладкий творог, лапша, хлеб почти вдоволь, сладкий чай, компот! Всего даже не запомнить!
- Сорвёмся домой? - в конце недели, в воскресенье предложил Сеня Вите.
-Лучше спроситься у дежурного... - возразил Витя.
Дежурным по лагерю был тот добродушный мужчина, который настоял на при­ёме Вити в лагерь.
Кончился завтрак. Построений и воспитательных мероприятий в воскресенье не проводилось.
Георгий, так звали этого мужчину, ему было всего девятнадцать лет, и он в лагере работал физвоспитателем, сидел в ленинской комнате и играл в шашки с довольно рослым пионером в окружении доброго десятка болельщиков.
- Мы хотим сходить домой... - спокойно повёл разговор Сеня, обращаясь к Георгию.
Тот поднял голову от доски и повернул её в сторону Сени.
-Кто это мы? И куда домой? -
-Я, Дуленов Сеня и Кильдязев Витя, - не убавляя смелости, продолжил Сеня - указывая на себя и на Витю.
-Ясно. А куда домой?
-В Новое Чамзино.
-Дорогу домой хорошо знаете? Не заблудитесь? - после десятисекундной паузы спросил Георгий.
-Хорошо. Мы пойдём по той дороге, где нас везли сюда.
-Есть дорога покороче... тропа, - сказал Георгий после короткой паузы.
Он прервал игру, вышел с Сеней и Витей из Ленинской комнаты и, показывая на угол леса, подробно объяснил, как дойти до районного села. Ну а оттуда до Нового Чамзина рукой подать... Хорошо запомнили?
И, получив утвердительный ответ, внушительно наказал:
-К построению на спуск флага чтоб были здесь, в лагере.
- Вот это учитель!- восхищённо произнес Сеня, когда они с Витей шагали скорыми шагами от лагеря.
- Я думал, ни за что не отпустит...
Через час, с небольшим, Витя с сильно бьющимся сердцем подходил к родному дому.
Лёня сидел в проулке на траве: из веток и кусочков камня что-то увлечённо сооружал. Услышав шаги, он поднял голову, быстро вскочил на ноги, радостно завизжал и бросился в распростёртые руки старшего брата.
-Мама! Мама! Витя пешком приехал! - закричал он громко возле крыльца, сп­рыгнул с Витиных рук и первым побежал в избу.
За ним торопливо пошёл Витя.
Хотя его не было дома лишь около недели, ему показалось что здесь за это время произошли большие изменения: в сенях ему показалось непривычно темно, и он не сразу нащупал дверную ручку, в избе - полумрак, несмотря на солнечный день.
Мать за столом стрекотала швейной машинкой: шила для одеяла наволочку из мелких разноцветных лоскутков. Лицо хмурое при появлении Вити просветлело. Она встала, обняла и поцеловала старшего сына. Затем уголком пла­точка вытерла повлажневшие глаза.
Лёня скромно стоял посредине избы, молча и пристально смотрел на старше­го брата.
Витя полез в карман и достал оттуда четыре сухарика из белого хлеба.
В пионерлагере хлеб делили по пайкам. Иногда давали белый хлеб. Многие ребята за столом съедали только половину этого пайка, а вторую ­сушили на солнце - накапливали «гостинцы» домой. Так делал и Витя. Он три сухарика отдал Лёне, а один протянул матери.
-Съешь сам сынок, сам... - отказалась мать.
-Нет, мама, съешь ты, - наставал Витя, я там такой хлеб ем каждый день.
-Дай бог, дай господь! - вздохнув произнесла мать, перекрестилась и только после этого взяла сухарик.
Лёня сравнительно ловко забрался на лавку, держа в обеих руках сухарики, прополз по ней, освобождая в конце стола место для Вити.
Два сухарика он ловко спрятал под мягкое место, а третий - с великой осто -
рожностью и смаком стал сосать.
- Витя, поешь и ты, сынок, хоть немного... - обратилась мать к старшему сыну, - ты, с дороги… Витя достал из ящика стола небольшой плоский хлебец и отломил от него кусок. Хлеб имел серо-зелёный цвет и неопределённый, только не хлебный запах. Витя стал подносить отломленный кусочек ко рту, его затошнило.
- Не нравится… отвыкать от этого хлеба начинаю… - грустно подумал он и всё-таки, заставил себя отправить в рот небольшую порцию, быстро заев его «картофельной кашей».
-Такой хлеб сейчас, почитай, у всех подряд… - как бы оправдывалась мать, наблюдая, как старший сын нехотя его жуёт. - Листья конского щавеля оборвали во всех оврагах, дикого клевера, лебеды нет нигде и в помине. Придётся начинать заготавливать на зиму опавшие листья.
Обмолот урожая заканчивается, а аванса на трудодни не давали ни грамма, всё отвезли государству. Я отцу каждый день твержу: - Ты хоть в одном кар­мане приноси зерна с тока... ну хоть по полуфунту в день... Неужто этот паршивец «Нобиль» и твои карманы щупать будет... А он своё:
- Я член правления колхоза. Не хочу позорить ни себя, ни вас. Я никогда в жизни, нигде ничего не украл и до смерти своей ничего не украду... И не хочу из-за полфунта зерна в тюрьму садиться... К тому же чую я, ба­ба... подглядывают за мной... вот, ей богу - чую...
- Ты просто трус, боишься всего… - говорю я ему. А он: - Я не трус, я на двух войнах провоевал шесть лет и нигде ни разу не струсил.
-За что же ты воевал, и что мы зимой есть будем?
-Воевал за то, за что воевали и мои товарищи, хотя и они едва ли знают, за что... Я и сбирать пойду... не постесняюсь...
- Вот так, сынок, почти весь колхозный хлеб прошел через его руки. Весь он его обмолотил, как и в прошлые года, а сам собирается идти сби­рать... Ну при каком царе, при каком правителе, при какой власти такое было?!...
Мать рассказывала обо всем этом так печально и так серьёзно, как будто её старшего сына не было дома, по меньшей мере, пару лет, и как будто её сын мог серьёзно улучшить жизнь семьи...
Витя с Лёней только вернулись из сада, как под окном раздался голос Сени:
-Витя, выходи! Пойдём! Пора уже!
-Я пойду, мама, зачем его заставлять ждать... - сказал Витя грустно за­молкшей матери.
Лёня вытянул руки, просясь к старшему брату обняться на прощанье. Витя поднял его на руки.
-Про крендельки не забудь… - громко шептал Лёня Вите в самое ухо, а потом добавил - хотя и калачи сушеные вкусные... хорошие. Ты набей ими оба свои кармана и нам их надолго хватит...
- Хорошо, хорошо... я так и сделаю… - обещал Витя. А папа с Егором не приносят тебе хлеба из колхозной столовой? Лёня молча отрицательно покачал головой.
-Ни разу не приносили?
Леня ответил также, потом вздохнул и наказал старшемубрату.
-Совсем приезжай на лошадке... - ладно...ладно...
-Сеня, пошли! - громко позвал Витя, выйдя с матерью и Лёней на крыльцо.
-Ты почему так быстро обратно? - спросил Витя Сеню минуту погодя, когда они молча шагали мимо сада Кильдязевых.
Сеня сплюнул, как взрослый, сквозь зубы и спокойно, но зло сказал:
-Дома жрать нечего... надо в лагерь на ужин успеть...
Кончилась лагерная жизнь, пионеры у костра, посвящённого закрытию лагеря, спели хором «Прощай ты лагерь наш весёлый, прощайте все мои друзья...» и стали разъезжаться по домам.
Дядя Гриша, с двумя пустыми флягами из под молока, заехал за Витей и Сеней, и та же худая колхозная клячонка повезла их домой.
Начался новый учебный год. Егор пошёл «в первый раз в первый класс». Он, придя со школы домой, швырял свою сумку на лавку, обедал и молча убегал из дому. Возвращался он лишь поздним вечером. Мать всячески уговаривала его сесть за выполнение домашнего задания. Отец для острастки брал в руки ремень – ничего не помогало.
К несчастью Вити, третий и первый классы занимались в одном помещении, и Вите становилось невыносимо стыдно за Егора, когда учительница начина­ла его спрашивать, а тот стоял молча с опущенной головой и только сопел носом.

Г Л А В А П Я Т А Я

Дней через пять после отьезда Вити и Сени в пионерлагерь в кабинете председателя районного комитета ОСОАВИАХИМ Семёна Ивановича Мурашкина раздался телефонный звонок.
- Слушаю! - громко произнёс Семён Иванович, всё еще не привыкший как следует обращаться с телефоном.
-Кто слушает? - спросила трубка.
-Мурашкин.
Говорит начальник НКВД Капканов, - раздалось снова в трубке.
- Зайдите ко мне. Прямо сейчас же!
Семён Иванович быстро встал, по армейской привычке одёрнул свой теперешний полувоенный китель, вышел из кабинета и, пересекая наискосок центральную улицу, вымощенную деревянными чурками, направился в здание районной милиции. С каждым шагом Семёна Ивановича в его душе росла тревога.
-К чему бы всё это...? а... чёрт с ним! Нечего раньше времени переживать. Греха против власти я за собой, вроде бы, не чую. Может... мне хо­тят должность какую дать в НКВД… - стараясь себя успокоить, размышлял Семён Иванович.
У дверей кабинета начальника НКВД он ещё раз одёрнул китель, окинул беглым взглядом галифе и сапоги и постучался в дверь.
-Войдите! - твёрдым голосом громко ответили из-за двери.
Семён Иванович почему-то робко открыл её и замедленным шагом переступил порог.
-Садитесь! - с той же твёрдостью произнёс начальник НКВД.
Так же робко переступив два-три шага по кабинету, Семён Иванович сел на ближайший к двери стул.
Капканов помял в пальцах папиросу и задал Мурашкину первый вопрос:
-У Вас есть племянник?
-У меня их два, - дрогнувшим голосом ответил Семён Иванович.
-А который из них в этом году окончил начальную школу?
- Коля, Николай, младший...
-Он вместе с Вами живёт?
- Да, вместе.
-Расскажите, как Вы его воспитываете?
Семён Иванович замялся: он не знал, что ответить на этот вопрос. Он подавленно молчал.
-Значит, никак не воспитываете, - сделал вывод Капканов, - поэтому он у вас и поёт контрреволюционные песни.
Мурашкин сник. Он знал, где находится, и кто с ним ведёт разговор.
-Почему молчите? - несколько щадяще спросил Капканов.
-Я толком не знаю, в чём дело, - затаенно вздохнув, признался Мурашкин.
- А вот в чём… - снова твёрже произнёс Капканов. - Пять дней тому назад из Нового Чамзина отправляли в лагерь пионеров. Ваш племянник на их прово­дах спел контрреволюционную песню, В ней есть такие слова... Капканов за­глянул в лежащий перед ним лист бумаги:
- Пионеры юные, головы чугунные, - по - вашему, у сталинских пионеров, у советских пионеров, головы чугунные? По - вашему, как его, у Павлика Морозова голова чугунная? - Голос у Капканова снова зазвенел. - Нам так же известно, что Вы у себя дома держите малокалиберную винтовку, а ваш племянник стреляет из неё по птицам. Сегодня он стреляет по птицам, а завтра - по пионерам, коль он их так ненавидит...
Это последнее высказывание Капканова сразило Мурашкина окончательно. Мраморно - белый профиль Семёна Ивановича начал синеть.
-Дальше - вот что... - почти откровенно торжествуя, резюмировал Капканов:
- Сейчас вы придёте в последний раз в свой кабинет и напишите заявле­ние об освобождении вас от занимаемой должности по своему собственному желанию. Ну, скажем... в связи с ухудшением вашего здоровья. Кандидатуру вместо вас мы уже подобрали.
-Надо бы провести отчётное заседание комитета... - слабо возразил Му­рашкин.
-Какой там ещё отчёт... продолжал его громить Капканов и почти без паузы добавил:
- Мы навели о вас соответствующие справки. Вас спасает то, что вы приняли активное участие в коллективизации, а Ваш старший брат, отец этого невоспитанного племянника при проведении этого важнейшего для страны мероприятия поплатился жизнью. Не будь этого - не миновать бы вам 58 - й статьи... Знаете, что эта за статья?
-Знаю… - совершенно упавшим голосом произнёс Семён Иванович и, догадавшись, что разговор окончен, встал со стула, повернулся лицом к Капканову.
-Вопросов нет? - спросил тот, опять доставая из перед ним лежащей пачки папиросу.
-Нет.
- Завтра к девяти часам утра к вам в кабинет придёт человек принимать дела. Можете идти.
Мурашкин по армейской привычке козырнул, забывшись, что он без головного убора, повернулся кругом на полусогнутых ножках, и, не в силах выпрямить их, почти волоча их, вышел из кабинета. Пройдя коридор, вышел на крыльцо и почувствовал, что дальше идти не может. Осторожно опустился на ступеньку крыльца. В голове гудело, в груди давило, в горле пересохло, в желудке тошнило. Спёкшимися губами произнёс шёпотом:
-Всё! Конец!.. Может... застрелиться?... Нет, погожу… Ах ты негодяй! Ах ты, подлец! - перекинулся он мыслями на племянника, - я тебе покажу чу­гунные головы!.. Однако надо идти писать заявление...
Сделав два-три глубоких вздоха, встал, спустился с крыльца и, шатаясь, пошагал в свои кабинет. Там сел за письменный стол. Облокотился. Шок от испуга стал понемногу проходить. В памяти, как живой, возник старший брат Фёдор.
-Это ты, брат; ценой своей жизни спас меня от этой страшной статьи, - полушёпотом произнёс Семён Иванович.
Почти зрительно возникли события не так давно минувшего года - «велико­го перелома»...
Район показывал неплохие темпы коллективизации. Но местному начальству хотелось достигнуть больших успехов на этом фронте, выйти в число пере­довых. Об этом и говорили на районном совещании активистов секретарь райкома и предрика.
-Для выхода района по темпам коллективизации в передовые у нас есть все возможности и неисчерпаемая база, - энергично говорил секретарь райкома, расхаживая перед сидящими в зале партийными активистами, и время от времени обращаясь взглядом, как бы за поддержкой, к сидящему за пе­редним столом предрику.
- Обратите внимание на село "Ривеське". Там коллективизированные хозяйства составляют всего тридцать процентов! Крена, перелома в сторону кол­хозов там нет никакого, ни малейшего! А до конца года остаётся всего лишь одна декада.... И кулаков, вставляющих палки в могучее колесо кол­лективизации, в этом селе нет. Так ведь? - в очередной раз обратился он за поддержкой справедливости своих слов к предрику.
- Да... - серьёзно подтвердил тот и для чего-то привстал, - в этом селе не раскулачили ни одной семьи... - как бы сожалея об этом, добавил он к своему «да» и сел на место.
- Вот... вот, - обрадовался секретарь райкома подтверждению сказанных им слов, - село почти сплошь состоит из пролетарской массы, и, тем не менее, эта масса в колхоз идёт с неохотой. Разве им не ясны пророческие слова Владимира Ильича Ленина о том, что «крестьянам в одиночку из нужды не выйти»! А нужда там огромная: подзолистая бедная почва, маленькие зе­мельные наделы, село с трёх сторон окружено малопригодным для строитель­ства лесом, овраги, кустарник: народ живёт в сплошной нищете.
А когда там создадим полнокровный колхоз, партия и Правительство туда двинет сельскохозяйственную технику, семена и прочее... - Тут сек­ретарь райкома сделал небольшую паузу и резюмировал:
- В общем, долго говорить я не намерен, да и незачем. Не вас же я собираюсь агитировать в колхоз... Разобьём село на десятидворки. На каждую десятидворку направляем по два партийных активиста, всего в село нап­равляется тридцать активистов. Это же такая армия, товарищи! Выезд завт­ра отсюда, в шесть часов утра. Все ваши действия координировать на мес­те будет товарищ Старцев... Тут секретарь кивнул головой на предрика.
- Ну, если не получится все сто процентов, хотя бы что-нибудь между дев­яноста и девяноста пяти процентами надо обеспечить... - смягчив свой тон закончил секретарь райкома.
Утром следующего дня тридцать партийных активистов, в их числе и Семён с Фёдором, ещё затемно на пяти подводах выехали в село Ривеськедля «проведения сплошной коллективизации».
К позднему вечеру девяносто пять процентов семей села стали колхозниками. Всем активистам в этом бедном селе нашлось вдоволь самогонки и закус­ки. Успех завершения коллективизации села праздновался бурно. Кое-кто, в том числе и Фёдор, старший брат Семёна, на самогонку под­налегли основательно.
Чуть ли не за полночь активисты начали разъезжаться.
- А за-зачем ммы ссс тобой в райцентр ппоеддем? Ттудда ббольшше ддвеннадцати вёрст. Дда отттуда ддо дому ещё четыре... Больше трёх ччасов про­будем вв ддороге. А прямиком отсюда ддо дома и ппяти вёрст нне ббудет. Пошли ппешком... - нетвёрдо стоя на ногах, говорил младшему брату Фёдор. Семён стоял на ногах несколько твёрже, чем старший брат, но принимать окончательное решение не торопился.
-Айда, снегу ещё мало, пройдём трроппой... зздесь близко...- положив руку на плечо брата, настаивал Федор.
- Пошли, так пошли...- хмуро произнес Семен, согласившись.
Успели пройти, шатаясь и пыхтя, не больше километра; началась пурга. Быстро же она усиливалась! Ветер дул в бок активистам и сносил их с тропы, вскоре они её потеряли совсем. Фёдор с каждым шагом не трезвел, а всё больше хмелел. Довольно скоро выбился из сил совсем. Семёну пришлось его почти тащить на ceбe. Федор был раза в полтора грузнее Семёна, потому скоро обессилел и Семён. До ближайшего села Ветрово оставалось пару вё­рст, когда Фёдор, часто дыша, тревожно, но внятно произнёс:
- Я больше... не могу... Я... остаюсь здесь... Запомни хорошенько это место и иди ты в Ветрово за подводой... - распорядился старший брат.
- Скоро должно быть Ветрово... - возражал Семён, - дотянем как-нибудь...
- Нет, не дотянем... пропадём оба. И ты совсем выбился из сил. Иди. Я буду тут ждать тебя... - произнёс Фёдор свои последние слова и ничком повалился в неглубокий снег.
Семён с минуту переминался с ноги на ногу, очевидно раздумывая, под­нимать брата или поберечь силы, затем отошёл от него, вытер рукавицей глаза, облепленные снегом, и, волоча ноги, стал медленно подниматься по отлогому длинному косогору. Сколько времени он бродил по вьюжному полю, сказать трудно. Наконец, набрёл на село. Кое-как добрёл до дома председателя сельсовета Петайкина. На стук в окно Петайкин открыл быстро: понял, что в такую ночь предсельсовета по пустякам стучаться не станут. Весь в снегу, с обмороженным лицом Семён ввалился в сени и охрипшим сип­лым голосом поведал о случившейся беде.
Петайкин побежал на конный двор, находящийся в конце села, запряг в са­ни самую сильную лошадь и подъехал к дому. Семён лежал на лавке, но быстро встал и сел в сани. Часа три кружили они по полю и кричали, звали... Полусонный и обморо­женный Семён ничего толком не мог сказать о том месте, где остался его брат.
Председатель пришёл к выводу, что он ничего полезного не достигнет, а только поможет отправиться на тот свет и Семёну.
Перед рассветом он подъехал к сельсовету, положил полумертвого Семёна на широкую лавку, вызвал секретаря и рассыльного.
Секретарь стал расторопно растапливать голландскую печь и растирать Семёна самогонкой, а председатель и рассыльный - поднимать народ на поиски Фёдора.
С восходом солнца пурга затихла.
Около сотни человек мужиков и молодёжи, кто пешком, кто верхом на лошади, кто в санях, двинулись в поле.
В середине короткого декабрьского морозного дня под небольшим снежным бугорком нашли Фёдора. Он так и лежал ничком. Его перевернули на спину. Фёдор был бездыханным... Семён целый месяц пролежал в больнице, в бывшем уездном городишке, да ещё больше месяца провалялся дома, но оклемался... А Фёдор? Фёдор оставил двух своих малолетних сыновей на попечение своего младшего брата...
Семён Иванович оторвался от своих горьких дум - размышлений, дум - воспоминаний, написал заявление, сунул его под стекло, встал, с глубоким вздо­хом осмотрелся в кабинете, запер его и ушёл домой.
Шел кратчайшим путём - тропой, избегая встреч со знакомыми и односельчанами, перед которыми раньше так любил хвастнуть своей армейской «строевой вып­равкой». Зашел в избу и тут первым делом ему попалась на глаза малокалиберная винтовка, прислонённая к стене и племянник Коля, сидевший за столом и энергично хлебавший щи.
- Дядя, я сегодня ястреба чуть не убил из «мелкашки», он сначала парил высоко в воздухе, а когда я по нему выстрелил, он взмахнул крылами. На­верно, я его... - оживлённо докладывал Коля о своих успехах. Лицо Семёна Ивановича пошло лиловыми пятнами, а потом сплошь стало баг­ровым. В голове возникли звон и гудение, и он перестал слышать, что про­должал лепетать племянник, одновременно хлебая щи. Молча, снял брючной ремень, тайно сожалея о том, что под рукой не оказалось широкого «комсоставского», выволок Колю из-за стола на середину избы, зажал его голову между своих ног, и, потеряв самообладание, начал изо всех сил хлестать его ремнём по заднице.
- За что? Дядя! Ведь больно же! - тяжело дыша, хрипя, громко кричал, но не переходил в плач Коля.
- Я тебе покажу чугунные головы! Я тебе покажу ястреба!.. - тоже хрипел Семён Иванович. Потом вдруг бросил ремень на пол, разжал ноги, выпустил Колю, бросился на постель и заплакал навзрыд: снова вспомнилась эта проклятая трагическая ночь, и невыносимо жалко стало Колю. Теперь заплакал и Коля. Это продолжалось несколько минут. Семён Иванович перестал плакать и сел в постели.
Перестал плакать и Коля, он, видимо, ожидал нового нападения на него дяди.
Но вместо этого, как бы оправдывая свой мерзкий поступок с горечью произнёс:
- Меня сняли с работы... Из-за тебя. Теперь учиться в пятый класс ты не пойдёшь, а пойдёшь в колхоз работать: мне тебя кормить будет нечем, я больше не буду получать денег.
Теперь заплакал Коля. В рёв заплакал. Теперь уже не из-за обиды на дя­дю, а из жалости к нему. И по причине своей вины перед ним. На шум и плач со двора в избу зашел дед Иван. Коля вытер глаза и замолк.
- Что случилось? - спокойно спросил дед Иван, поглядывая на внука. Семён Иваныч откровенно поделился с отцом.
-Одна беда - не беда. Живут же как-то люди и без комиссарских получек... И мы проживём... - ещё спокойнее продолжал рассуждать дед Иван, - а Коля пусть учится дальше...
-Пусть... - быстро согласился Семён Иванович, - если только его примут в райцентровскую школу после пения этих контрреволюционных песен. Но едва ли примут.
- Примут, - уверенно произнёс дед Иван.
- А если не примут, я сам схожу к районному начальству... меня тоже там кое-кто знает... А что сказать на­чальству я знаю... Его отец за что погиб? - спросил он сына, указывая на Колю. И сам себе ответил:
-За колхозы эти! Будь они...
Дед Иван зло сплюнул в угол избы, матюкнулся и снова вышел во двор. - Не пойду я в пятый класс, пусть дедушка не ходит их из-за меня по начальству. Я буду в колхозе работать... - угрюмо сказал Коля, он сожалеющее глянул на миску с недоеденными щами и молча вышел из избы.
-Ему-то что, - подумал о племяннике Семён Иванович. - Он всё умеет делать... дед его всем крестьянским делам научил. А вот я что буду делать в этом колхозе... чем заниматься: ведь, я даже лошадь в телегу запрячь не умею.
Семён Иванович встал с кровати, схватился за голову, в которой еще словно чугун картошки продолжало клокотать, и стал вышагивать по избе. Увидел при­слонённую к стене «мелкашку», сплюнул, произнёс: «Тьфу, ты, проклятая, вз­ял её, по привычке открыл затвор, посмотрел не заряженная ли, иве сердцах швырнул её на печку. Лежавший там кот испуганно прянул на пол.
Отец Никиты - бывшего одноклассника Вити - как и Семен Иваныч, до поры до времени работал в райцентре, - «комиссарил». Витин отец так и называл его «комиссар Стёпа».
Степан Григорьевич утром, в восьмом часу, с огромным портфелем проходил мимо дома и огорода Кильдязевых в райцентр «на службу», а вечером, часов в семь, той же дорогой возвращался назад, домой. И почти каждый день возвра­щался пьяный. Иногда его пьяного привозили домой на грузовой машине «полуторке». Однажды, подъехав, он вылез из кабины, помутневшим взглядом посмот­рел на стайку сбежавшихся к машине любопытствующих ребятишек, сунул в карман галифе руку, вынул оттуда полную горсть монет - новеньких блестящих копеек и швырнул их в сторону ребят. А сам шатающейся походкой зашагал к дому.
Ребятишки, отталкивая друг друга, кинулись в траву собирать копе­ечные монеты.
Витя тоже кинулся туда и успел схватить две монеты. Витина мать за происходящим наблюдала из окна.
-Барин тоже.,, людям есть нечего, а он каждый день приходит пьяный, да ещё, видишь ли, деньгами швыряется... - в сердцах произнесла Анна Максимов­на.
Тут радостный и возбуждённый в избу забежал её старший сын. Громко объявил:
- Мама! У меня есть две копейки! На них можно купить коробок спичек. Но тут заметил он печальное выражение лица матери и сник.
-Знаешь что, сынок ,- невесело заговорила мать, - хоть мы при советской власти всегда жили бедно и трудно, но никогда не побирались, слава богу...
Витя всё понял и виновато сказал:
-Тогда я пойду... эти две копейки выброшу на прежнее место... в траву... Пусть лежат тут, коль ты уж их принес, - возразила мать, - но когда он будет швырять эти копейки в другой раз, ты туда не бегай и не собирай их… Подумаешь, барин какой! Как будто, голодным курам крошки кидает. Ему… что не кидать: на всём готовом живёт... Не сеет, не пашет, поет, да пляшет, - закончила Анна Максимовна рифмованной поговоркой свой небольшой монолог.
-Как это – «на всём готовом»?
- А так... вот послушай… - полуобернувшись из-за машинки к сыну, севшему в конце стола, начала рассказывать мать:
- У твоего прадеда было четыре сына и ни одной дочери: Алексей Петрович - это твой дед, Николай Петрович, Мирон Петрович и Захар Петрович. В деревне, стало быть, жили четыре семьи Кильдязевых. И все жили хорошо, в достатке. Кроме Захара: тот ещё до женитьбы стал часто пить.
Твой прадед выселил Захара, уже женатого и с двумя детьми почти на тот конец деревни. Купил ему для избы баню, правда, новую и большую, выделил ему лошадь и корову, и сказал:
-Образумишься, пить перестанешь - всё наживёшь: у тебя двое сыновей рас­тут... Николаю он построил новый дом в соседях. Николай был очень забот­ливый, но бездетный, и завёл много скотины и развёл хороший сад.
Яблоки из нашего сада долго не хранились: они шли только в мочку. А Николаева антоновка в сохранности могла пролежать до самой весны... Бывало, придёт Николай к нам вечером, а в кармане у него здоровенные яблоки. С твою тогдашнюю голову! Не успеет он зайти, как по всей избе пойдёт вкусный запах этой свежей антоновки! Подойдет, бывало, к тебе, подаст яблоко , а ты его обеими руками еле удерживаешь, еле за него ухватишься, и скажет: - На, Витя, ешь на здоровье, да подрастай скорее. И моих лошадей будешь в ночном пасти… А то у меня их некому пасти...
Учуял Миколай недоброе про колхозы про эти, продал дом с садом и огородом, землю и скотину распродал, взял из дальнего села Абросимова годовалого ма­льчика в приёмные сыновья, да и уехал в Сибирь. И никому из родни ни одно­го письма не прислал оттуда. Это он так сделал потому, мы думаем, чтоб этот его приёмный сын никогда и ни от кого не узнал, что он им не родной... Так, он жил у нас в соседях, где теперь эта злючая старуха живёт?- силь­но удивился Витя и даже застонал, как от зубной боли.
-Да.. .- тоже безрадостно ответила мать ,- и откуда только эту ведьму на наши головы принесло... Однако, слушай дальше... Мирон Петрович жил нап­ротив нас, где теперь этот барин - комиссар живёт, этот пьянчуга. Когда кол­хозы эти пошли, Мирона раскулачить-то раскулачили, но выселять из деревни не стали, не за что было, видать: был он очень тихий и смирный, поди-ка, за свою жизнь и мухи не обидел. После раскулачивания купил он маленький дом, знаешь, там... возле Асташкиных, где теперь его сын с бабой Оришей живёт.
Но через год он умер, оставил сына и всю иссохшую от горя жену. А горе - то у этих раскулаченных какое огромное было: всё добро, веками нажитое, отобрали, да по ветру пустили… Жена Мирона, помнится, через пару годков, тоже умерла. Так что этому коммисару и дом мироновский пятистенный, и сад тоже очень хороший, и огород vxoжeнный достались даром. Советская власть его всем этим ни за что, ни про что наградила. Ничего он тут на этом мес­те не строил и не покупал. Поэтому он и пропивает свою получку, А, может быть ещё и казённые деньги… - внезапно для Вити закончила мать и снова застрекотала швейной машинкой. А Витя остался сидеть в конце стола.
- Как же так?.. - рассуждал про себя Витя, - в книгах пишут, что кулаки поджигали колхозные амбары, морили колхозный скот.., а выходит, что этих людей первых власть начала обижать... Поджигал или нет, всё-таки, школу Борька? А если всё же её поджёг он, правильно ли сделал?.. Нет, всё же... наверное, школу поджигать не надо было... вскоре мысли его перенеслись на Никиту.
-Ах ты, сопливый индюшонок... - злился про себя Витя, - вот ты какими яблоками подкармливаешь Оленьку! нe своими трудовыми! Чужими! Дармовыми! Рассказать обо всём этом Оленьке... - подумалось Вите.
- А если она ничего из этого. не поймёт? Разве ей не всё равно, кто вырастил этот сад... от­куда этот вонючий индюшонок таскает ей яблоки... Ещё оба засмеют меня, или пожалуются учителю, что я кулаков защищаю... Тогда уж и вовсе...
Но зло на Никиту в нём все больше и больше закипало...
Партия большевиков, став правящей, первым делом вооружилась... В кровопролитной гражданской войне большевики победили всех своих врагов - внешних и внутренних, но после её окончания разооружаться они не спешили. Тем бо­лее потому, что в стране разразилась вторая гражданская война, по своей жестокости не уступавшая, а, пожалуй, превосходившая первую, охватившая своим пламенем всю великую страну, каждую деревню, каждый дом - это коллект­ивизация. При ней у крестьян забирали не только зерно, как при развёрстке в первую гражданскую войну,но и лошадей, коров, мелкую «лишнюю скотину», одёжу и даже самих людей вместе с детьми выгоняли из родного дома, и из родного края...
Отец Никиты состоял в большевистских рядах и поэтому тоже имел личное оружие - наган. Где Степан Григорьевич хранил свой наган, об этом знал только он сам, но пустой кабур с ремешком висел в передней комнате на гво­зде, прибитом к этажерке.
На другой день после разбрасывания монет «коммисаром», стайка ребятишек собралась на том клочке лужайки, где вчера они собирали монеты. Солнечный, тёплый, погожий сентябрьский денёк клонится к вечеру. Ребята босыми ногами шевелят мягкую, начинающую желтеть траву, так приятно щекочущую их босые, в цыпках ноги. Пытаются на счастье найти монет­ку. Каждый тайком надеется, что дядю Степана, как вчера, привезут на машине, и он опять кинет им монет.
Вскоре любопытства ради к лужайке собралась небольшая группа девочек, Неожиданно с пустой кобурой в руках из дома выскочил Никита и стал го­няться за мальчишками.
Девчонки с громким визгом разбежались и стали издали наблюдать за происходящим.
Никита стал гоняться за мальчиками. Он был в непомерно высоких сапогах.
Надел он их, видимо, для устрашения своих товарищей: чтоб показаться взрослым, похожим на своего отца –«комиссара».
Вчера во время сбора монет товарищи его оттолкнули в сторону, не дав поднять ни одной монеты: "твой отец даст тебе их, сколько сам захочешь, а эти оставь нам, было строго сказано ему. Ну вот он и решил отомстить товари­щам, да всем сразу: как-никак жалко отцовских монет.
Никита бросался то за одним, то за другим мальчишкой, но никого не мог догнать, от этого он злился всё больше и больше и кое - кому из мальчишек успел своими сапожищами наступить на босые ноги, вот он погнался за Витей. Витя сделал вид, что испугался и побежал через улицу в сторону своего дома. Затем он стал замедлять свой бег. Топот са­пог стал приближаться. Никита в обеих вытянутых руках держал кабур, и, при - гнувшись, целился Вите в спину. Вот расстояние между преследующим и преследуемым сократилось до двух - трёх шагов. Витя быстро свернул в сторону и через секунду резко, со всех сил, пнул пробегающего мимо него Никиту в задницу.
Никита с вытянутыми вперёд руками растянулся на траве и даже немного «проехал» по ней на животе. Он громко заревел, должно быть, не столь­ко от боли, сколько от обиды, и пошёл домой. Витя подобрал пустой кабур, швырнул его вслед Никите и попал ему в спину. Все захохотали, а Никита заплакал громче, но кабур подобрал.
-Вот отец придёт, он покажет тебе, как трогать его вещи!- раскрыв фор­точку, - громко крикнула мать Никиты, марш домой.
-Это я тебе за Оленьку, а под зад я тебе дал за дармовой сад.. .- зло прошептал Витя и тоже направился домой...
В третьем классе Витю учила новая учительница. За три неполных учеб­ных года его стал учить уже четвёртый педагог. Витя не мог так быстоо привыкнуть к новым учителям, как многие его товарищи. Не стал поднимать руку, когда она спрашивала: «Кто желает отвечать? Но учебный год за­кончил на отлично. Только по рисованию он до отлично не дотянул, по­лучил итоговую оценку «хорошо». Заведующий школой Анатолий Тимофеевич снова выдвинул кандидатуру Вити в пионерский лагерь.
На одном из родительских собраний, в первых числах июня, Анатолий Тимофеевич в своём докладе подвёл итоги учебного года, назвал фамилии двух пионеров коих он рекомендует в пионерлагерь: Витю Кильдязева и Яшу Асманкина.
- Почему Витя Кильдязев едет второй год подряд? - спросил женский голос и из задних рядов парт.
-Потому, что он лучше всех из пятидесяти трёх учеников школы окончил учебный год. У него только одна, оценка «хорошо», а все ос­тальные – «отлично» , - спокойно ответил Анатолий Тимофеевич. После некоторого молчания сразу заговорило несколько голосов.
-Нельзя два года подряд...
-Есть семьи победнее Кильдязевых.
-Веру Супонькину вместо него записать...
_ Кильдязевы с голоду не помрут...
К концу весны к началу лета голод в деревне достиг своего апогея. Три пожилых мужика, в чьих семьях не было коров, умерли с голоду. Начали с голоду умирать дети. Умерла и Витина одноклассница, его соседка по пар­те, очень способная ученица Мотя Маторкина. Правление колхоза зимой, подведя итоги минувшего производственного года выдало зерна по сто грамм на трудодень.
Глава семьи Кильдязевых, которая по мнению односельчан никак не может умереть с голоду, в конце января принёс домой свой годовой «заработок» - пуда два с небольшим ржи. Он скинул с плеча на пол чулана мешок, при­мерно наполовину наполненный зерном, в чулан вошли его жена и все трое сыновей.
Мать Алексея Алексеевича, заранее почуяв голодную зиму, еще осенью отретировалась в соседнее село к старшей дочери, муж которой работал колхозным кладовщиком. - У Марии, глядишь, всё-таки семья с хлебом будет, да и мяса бог даст... А у Алексея как раз в эту зиму и помрёшь с голоду. Который год подряд он пророчит голодную смерть своей семье.- рассудила неглупая старушка.
- А дети у Марии совсем ещё маленькие. Надо же кому-то их нянчить. Вот, глядишь и не выгонят. Ежели до рождества не вы­гонят, а там уж и вовсе…, глядишь и продержусь всю зиму...
-Ешьте, дети, ешь баба! Тут всем нам до нового урожая от пуза хватит! - с горькой усмешкой и со слезами на глазах громко произнёс Алексей Алексе­евич. Грубо матюкнулся, что делал редко при детях, отрешённо махнул рукой и вышел во двор.
Анна Максимовна и дети уныло и молча пошли домой.
Эти «щедрые дары колхозных полей» давно были съедены и теперь каждая «счастливая» колхозная семья стойко боролась за каждый день своего сущест­вования. Ежедневно перед ней вставала вполне конкретная, но очень трудно выполнимая задача: как бы с голоду умереть не сегодня, а хотя бы завтра, а ещё лучше - когда-то попозже.,.
Напрасно Анатолий Тимофеевич пытался убедить родителей учащихся в том, что путёвка в пионерский лагерь дается не за «успехи» в бедности, а за успехи в учебе, что Витя Кильдязев наилучшим образом подходит к этим тре­бованиям, что Вера Супонькина, хотя и хорошая ученица, но она не пионерка.
Ей нет ещё десяти лет и её могут не принять в лагерь, как вон в прош­лом году Витю Кильдязева еле - еле приняли... - возражали Анатолию Тимофеевичу. - Отец сам отвезёт на колхозной лошади: он конюхом работает...
Супонькину Веру надо послать… - твердили своё многие родители.
Отец Вити сидел неподалеку от двери (за парту он влезть не смог) с низ­ко опущенной головой и молчал, как; крепко провинившийся ученик.
Когда беспорядочные крики родителей стихли, новая учительница предло­жила вместо Вити послать в лагерь младшую дочь председателя колхоза, то­же ученицу третьего класса, Вечканову Александру.
- Она тоже очень хорошо учится, троек у неё нет, немало отличных оценок, и ей уже как раз исполняется десять лет... - высказала учительница свои довольно веские доводы.
Родители от неожиданно крутого оборота дела растерялись. Наступила абсолютная тишина.
- Пойдёт... согласны, - раздалсяся самоуверенный мужской голос в этой тиши­не. Голос принадлежал Семёну Ивановичу. Он всё ещё продолжал ходить на родительские собрания, хотя его племянник начальную школу окончил год тому назад.
-Тогда надо вычеркнуть и Яшу Асманкина, непонятно с какой целью пред­ложила кто- то из женщин...
Поставили на голосование. проголосовали за Вечканову Александру и за Супонькину Веру.
Анатолий Тимофеевич стоял за столом смущённый и растерянный. Лицо его покраснело и покрылось мелкой испариной. Ни одна его кандидатура в пионерлагерь не прошла!
Он искоса глянул на новую учительницу, первым вышел из класса после закрытия собрания и через коридор направился в другое, « своё» классное по­мещение. Сел за свой учительский стол. Родители, шумно галдя расходились.
Тяжело переживал Анатолий Тимофеевич своё поражение!
-Нe смог доказать свою правоту! Какой же я... Написать заявление и уйти с работы ...
-А куда пойдёшь?- возражал ему другой голос. - Допустим, работу найдёшь.А жить где будешь? Или забыл, как на частной квартире хозяевам угождать приходиться? Здесь хоть маленькая избёнка, крохотная, но ты сам в ней хозяйствуешь. И зимой в ней более менее... Две зимы прожил, ничего... Председатель колхоза пообещал этим летом подремонтировать...
Семьёй, наверно, пора обзаводиться...
Анатолий Тимофеевич представил себе, как в эту хатёнку приведёт он жену, пойдут дети... и вздрогнул зябко, кисло улыбнулся, как будто кого- то застеснявшись, произнёс в мыслях.
Да , тут, в ней. мне и одному не повернуться... Посмотрел в сторону двери голову, прислушался. В школьном коридоре тиши­на: родители разошлись.
-Так никто из родителей моих учеников и не зашел ко мне поговорить о результатах учебы своих детей. Не до этого… голод.. .- перешёл на другие мысли Анатолий Тимофеевич. Достал из ящика стола висячий замок, чтоб за­переть школу и пошёл к выходу. - На днях в отпуск. Беловы завтра на базар поедут... денег надо дать, чтоб муки купили... как быстро мука, кон - чается... вроде, совсем недавно они мне пуд покупали... Конечно, Вечканова Александра умная девочка, славная не гордая. Помнится, во втором классе она тоже хорошо училась... но до Вити Кильдязева ей да­лековато... - рассуждал уже более менее спокойно Анатолий Тимофеевич, в задумчивости шагая вдоль огородных плетней в свою хату-скворешпик.
Алексей Алексеевич пришел с родительского собрания хмурый и злой. в сердцах швырнул на лавку свою истрепанную, неопределённого цвета кеп­ку и сел возле стола на своё привычное место; пригладил свои редкие воло­сы рукой, провёл пару раз по лысине. Этими движениями он, ооыкновенно «тормозил» свой гнев.
-Зачем напрасно сидишь дни и ночи над книгами! Зачем глаза портишь? Всё равно в лагерь посылают тех, кто учится хуже тебя, - не сдержав одна­ко, свой гнев неизвестно на кого, грубовато обратился он к старшему сыну.
Витя сидел на другом конце стола и, используя лучи заходящего солнца, ещё проникающие через окно, читал. Оторвался от книги на грубоватый голос отца, но продолжал молчать не в силах быстро переключиться от событий, описанных в книге, на суровую жизненную правду. Хотя знал, что на этом ро­дительском собрании объявят, кого направят в пионерлагерь.
-А кого всё же посылают в этот лагерь? - как могла спокойно спросила Ан­на Максимовна.
- Предколхозовскую дочь... младшую и Супонькина Афанасия дочь... - всё еще сердясь, сам- не зная на кого, ответил Алексей Алексеевич.
-Значит, двух девочек ,- резюмировала мать, чтоб сказать что-нибудь, -А что,Витину фамилию совсем не называли?
-Как не называли! Анатолий Тимофеевич, наверно, целых полчаса о нём говорил, по-всякому его хвалил. Да его не послушались. Бабы громче всех кричали, что нельзя два года подряд одного и того же ученика в лагерь... И тогда новая учительница предложила вместо Вити председательскую дочь по­слать. Она знает, что делает...Она-то знает, да ты, вот, не знаешь... Ты хоть слово за своего сына замолвил?
-Пошла бы на собрание, да замолвила… сколько хочешь этих слов - еле сдерживаясь, громко произнёс отец.
-А что, из других семей и отцы, и матери учеников были на собрании на этом? - не сдавалась мать.
-Не были... Да не сами их родители требовали за своих детей, а другие. Не понимаешь разве? – спокойнее ответил отец.
-Значит родственнички их? Заступники? - уточнила мать, а ты чем и как думал? - наступала мать, что она в разговоре с мужем делала крайне редко. Но теперь ей стало страшно обидно за сына.
-Да не ожидал я этого... не думал, что так повернётся дело, - сдаваясь, упавшим голосом произнёс Алексей Алексеевич.
-Ну ладно. Шумом делу не поможешь… - примирительно сказала мать, - не ради путёвки Витя учится. Правда сынок..? - обратилась она к сыну, чтобы хоть как- нибудь поднять его настроение.
-Правда ,- грустно произнес Витя...
После ужина, видя, что старший брат спать не ложится, и свету не за­жигает, чтоб начать читать, к Вите на лавку полез Лёня.
-Ты что же, не поедешь в лагерь? - спросил он участливо, - а я хотел дожидаться от тебя калачиков.
-Выходит... что не поеду, - вздохнув грустно ответил ему старший брат, но калачики ятебе из колхозной столовой буду каждый день приносить.
-В колхозной столовой не делают калачей, там же не лагерь... хотя и простой настоящий хлеб очень хороший.
-Вот видишь... значит ты и на простой настоящий хлеб согласен. А в бу­дущем году мы С Егором вдвоём в этот лагерь дунем. Так, мы тебя с ним вдвоём этими калачами завалим...
- Ну ладно, я буду ждать будущего года, - согласился Леня , - а пока, пойду спать. Вздохнул, сполз с лавки, и, сверкая голой задницей своей, потопал в постель.
Егор уже спал, вскоре засопел во сне и Лёня. Мать вздыхала и ворочалась в постели. Отец ушел в свою конюховскую. Витя не зажигая света сидел в тёмной избе. Читать не хотелось. Не хотелось и спать. Так он на одиннадцатом году жизни начал понимать, что на свете, в жизни существует страш­ная несправедливость. И существует она ни где- либо скрытно, а наяву, в их деревне, в школе... Тогда ещё не знал он, что этой несправедливости на своём жизненном пути он встретит горы!
Его стала разбирать обида на новую учительницу. В течение всего учебного года он так и не смог привыкнуть к ней.
Вот ведь, не кого-либо послала, а председательскую дочь... Прав отец: она думает о себе... И Яшу Асманкина тоже не посылают, вычеркнули и его. А что они лучше других живут... который год Яша без отца… Наверно, эти Вечкановы с голода умрут... - с улыбкой подумал Витя о решении послать в лагерь председательскую дочь. - Яша узнает про всё это, и ведь тоже сильно обидится... Уйти куда-либо что ли... В лес, например. Далеко, далеко... И заблудиться... мать и Лёньку жальче всех, плакать по мне больше всех будут. А Егор, наверно, даже обрадуется... Или перейти через этот большой бывший барский лес. Узнать, где он кончается , и что там, за этим лесом...






Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 36
© 12.10.2017 Вера Толкунова

Метки: Папина книга, роман,
Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 1, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1