Год жизни. Роман Полный вариант.







Г О Д  Ж И З Н И

Роман

(Дневники одиночки)





«Все, что человек говорит и пишет, все, что он производит, все, к чему он прикасается, может и должно давать о нем сведения»

Морис Блок
Французский историк XXв.


Пишу при свече; в доме полутемно, длинные тени расползлись по углам, радио включено, и женский голос, пробиваясь сквозь помехи, поет грустно, спокойно; за окном темные силуэты елей четко выделяются на снегу, подсвечиваемые полной луной, а дальше, на грани неба и земли, проступают очертания горных безлесных вершин, выстроившихся в ряд: часовые тишины в долине небольшой речки Кавокты. Там, на вершинах, наверное, дует ветер, луна равнодушно и прямо светит на каменные россыпи гребней, внизу щетиной елей, то густой, то редкой, обозначилась долина — замкнутая и безжизненная. Среди елей, засыпанных на полтора метра снегом, только соболюшки, проворно и мягко двигаясь, чертят пунктиры своих дорожек, спеша по делам неотложным и скорым; тайга досматривает зимние сны. Олени, сохатые, изюбри еще с осени ушли на южные склоны, где зимой светлее, теплее и снегу втрое меньше; за ними перекочевали в сосновые боры и «санитары леса», серые разбойники, волки.
...На берегу речки на южной стороне стоит дом, в котором живут двое и с ними собака: на пятьдесят километров вокруг — ни души, а в домике тепло, чисто, на полках расставлены книги и журналы. Два стола. На обеденном зажжена свеча, и горит керосиновая лампа, в углу, направо, у стены, двухэтажные нары. За столом, разложив перед собой стопку чистой бумаги, опершись на полусогнутую руку, что-то сосредоточенно пишет человек лет тридцати трёх, бородатый, с длинными тёмными волосами.
...Где-то далеко, далеко за горами стоят города, на улицах светло и многолюдно, прохожие, больше молодые, не спешат, прогуливаются, равнодушно обозревая встречных. Около кинотеатров особенно светло и оживленно, воздух полон звуков: скрип тормозов, рокот моторов, шуршание шин по асфальту заглушают громкие разговоры ни о чем, грошовые новости и пьяный бред, тихие и дрожащие голоса влюбленных и раздраженно-скрипучие голоса супругов, ругающихся из-за мелочей.
Все это давно забыто теми, кто населяет речную долину. Их двое, и их устраивает тишина и одиночество, и связь с миром не потеряна потому, что люди неотделимы от природы. Они — часть ее, они работают, грустят, говорят. Не отрекаясь от чистоты и безмолвия за окном...

На сейсмостанцию «Кавокта» прилетел двадцать первого марта, на вертолете.
Высадились...
Пестря, моя лайка, которого я вытолкнул из салона, отполз от страшной, рубящей воздух лопастями пропеллера, машины, и теперь, ошалело крутя головой, сидел в сугробе, далеко от вертолетной площадки. А мы, выгрузили вещи и продукты на снег и пошли к домику. Вертолетчики, заглушив мотор ждали нас. Игорь, улетающий на базу, погрузил свои пожитки, а Нестер, Коля и я сфотографировались на фоне дома, пожали руки, и вот, вертолет, громадной стальной стрекозой, поднимается над землей, делает разворот и уходит на север, на базу. Мы — я и Нестер, остались одни на Кавокте... Этого дня я долго ждал, извелся, нервы на пределе, и … случилось так, что я здесь...
Тут наверное уместно рассказать, как я оказался на БАМе...
Последнее время, я работал слесарем на Иркутской ГЭС. При этом, я каждый выходной, с собаками бродил по пригородным лесам, пытаясь сделать себя свободным от рутины обязаловки, каковой представляется мне всякая работа за деньги. Невольно вспоминается высказывание древнеримского оратора и политика Цицерона: «Работа за деньги – это удел раба». Я уверен, что с того времени в жизни, мало что переменилось...
И вот, я начал уставать от бессмысленной и тяжёлой работы за мизерную оплату К тому же и в семейной жизни наметился раскол. Жене, стала надоедать наша бедная, но самостоятельная жизнь. И то, что для меня было естественным, ей стало казаться искусственно придуманным. Наше затворничество ей стало надоедать и она захотела немного развлечься, хотя в семье было уже трое детей, и двое из них – погодки, малыши, едва научившиеся ходить. Начались ссоры и скандалы и последней каплей переполнившей чашу моего терпения, был случай, когда я придя с работы, жену не застал – она ушла в гости, вместе в малышами. Пришла она поздно, неся на руках детей и смущённо улыбаясь объявила, что была в гостях у наших соседей по Нахаловке, где было весело, все пили вино и танцевали...
Естественно я взорвался и получился большой скандал. После этого, я перестал доверять жене, потому что не верю в случайные поступки и знаю, что если отношения в семье разлаживаются, то это не случайность, а изменение одним из партнёров, отношения к другому. И конечно, в этом виноваты обе стороны, только в разной мере. Мне казалось, что я не переменился, и значит переменилась моя жена...
Как раз в это время, мой знакомый, с которым мы изредка ходили в лесные походы и работавший в институте Земной Коры, рассказал мне, что там набирают сотрудников для работы на БАМе, на сейсмостанциях, с хорошей зарплатой, но с длительными командировками...
И я решился,- в несколько дней уволился с ГЭС, и поступил в институт. Как раз, в эти дни, наш маленький домик, в Нахаловке, затопил ручей, покрывшийся полуметровой наледью, и расползшийся на несколько десятков метров от своего русла. Лёд подступил к нашему домику, и в какой –то момент, вода, пробившись сквозь лёд, затопила пол внутри жилища на десять сантиметров. Мы ходили по дому в резиновых сапогах, спасая имущество и детей... Пришлось срочно эвакуироваться в трёхкомнатную квартиру матери, которая жила в ней одна...
Таким образом, я освободился и от формальной причины переживаний по поводу моего отъезда – семья поселилась в большой квартире с удобствами и я мог уехать на БАМ, не переживая за условия жизни жены и детей...
Нина провожала меня в аэропорту, в феврале, но было такое необычное потепление, что перед выходом на взлётную площадку, перед дверьми, стояла глубокая лужа. Казалось, что в городе началась уже ранняя весна. Я надолго запомнил чёрно-белую картинку – жена машет мне рукой стоя в дверях, между нами лужа талой воды а я ухожу по направлению к самолёту, старясь перебороть внезапную тоску и сожаление по уже свершившемуся факту отъезда, и надолго...

...Воздух вокруг прозрачен и тих, небо высокое и голубое, вершины — одна рядом с другой и слева, и справа, и спереди, и сзади. Наша долина, в вершине которой стоит сейсмостанция, здесь, делает поворот влево и незаметно спускается к магистрали, уходя среди гор, через большой замерзший водопад, вниз.
Нестер, теперешний мой напарник мне рад, - я рассказываю свои новости, он — свои. Обедаем, делаем набросок плана работ на ближайшее время, а работы много, на всю весну хватит. Ближе к ночи, Нестер заводит электродвигатель и весь вечер, при свете электрической лампы читаем и разговариваем.
На станции порядок, дорожки расчищены просторно, а с улицы не хочется заходить в дом: тихо-тихо кругом, слышно, как на речке, бегущей метрах в пятидесяти от дома, подо льдом плещется быстрая, холодная вода. Горизонты кругом ясные и широкие: высота на которой мы обитаем – около полутора тысяч метров. Первое время, от этого, немножко побаливает голова...
Засыпаю быстро и сплю спокойно, и утром бодрый, вскакиваю с нар, одеваюсь и растапливаю печку. Разогреваем вчерашние щи, завтракаем и отдыхаем, а потом моем полы и убираем все лишнее из дома. После уборки обедаем, и я, взяв лыжи, иду знакомиться с окрестностями...
Идти на лыжах легко и быстро, попадаются одни только собольи следочки, но их много, поэтому лес не кажется пустым, хотя в сосняках сейчас, конечно, населённее. Ельники вообще мрачноватые и малозаселенные, тем более зимой и при таком снеге. Задаю и не могу ответить на вопрос,- чем питается соболь в этих ельниках? Надо посмотреть и подумать.
Трехчасовая прогулка восстанавливает силы, поднимает настроение, а это сейчас для меня важно: последние годы постоянно нервы напряжены, и голова забита невеселыми мыслями. Но по-прежнему, надеюсь обрести здесь утраченное равновесие, найти цель, которая оправдывала бы существование не этом свете.
...Второй день на станции прошел в работе: сделал пару подсвечников, отремонтировал крепления на «голицах», широких лыжах из ели, сделанных Игорем; в сенях обрубил лед с потолка, поправил двери и нарубил дров на полмесяца. Первый раз сменил ленту на регистре сейсмографа. Нестер предварительно ознакомил меня с аппаратурой, повторяя, что торопиться в таком деле не стоит, все надо делать тщательно и аккуратно. Определенно у него данные педагога, хотя бы на школьном уровне.
...Целый день шел снег, то сильнее, то тише, облака по-летнему, отдельно одно от другого, то появлялись, то исчезали среди вершин. К вечеру прояснилось, на небе показалась луна, и похолодало ощутимо. Сейчас времени — двенадцатый час ночи, а на улице светло, на небе проступают редкие яркие-яркие звезды. Завтра собираюсь с утра пойти в лес осматривать и знакомиться с окрестностями. Неизвестно, как долго придется здесь прожить.
Днем перечитывал «Буллет-Парк» Джона Чивера и «Сто лет одиночества» Маркеса. Первый выписывает, и, видимо, правильно, бесцельность, ограниченность человеческой жизни в городах, бессмыслицу отлаженного сытого быта. «Мрачноватый реализм».
Второй тоже пишет невесело об одиночестве, но, в отличии от первого, его стиль можно назвать «мрачным темпераментным романтизмом». Маркес щекочет нервы сытых обывателей страстями и чудесными проявлениями характеров сильных, яростных латиноамериканцев. Помимо литературных достоинств книга обладает всем набором животрепещущих тем в гротескной их обработке, и поэтому доступных для широкого круга читателей…
Начал читать книгу Ф.Штильмарка «Таежные дали». Кстати, это тот писатель, который в лагере, отбывая срок, под одобрительный гул уголовников, написал знаменитый в семидесятые годы, приключенческий роман, «Наследник из Калькутты». А в качестве соавтора взял себе одного из уголовных авторитетов, который и помог издать роман...
А в «Таёжных далях» - много интересных для меня деталей охоты и охотничьей жизни:

Говорит Илья Чертовских, охотник-промысловик:
«Белку и соболя надо бить по головке. Не разрешай собаке хватать упавшего зверька. Лучшей собакой считается зверовая лайка, которая выслеживает крупного зверя. Обычно это крупные, выносливые собаки. На белку и глухаря они даже голоса не подают или лают мало и не азартно... Если такая собака еще и соболя «следит», то ей цены нет. Собаке при натаске не разрешают лаять на рябчиков и тетеревов. Один знакомый рассказывал, что он, заморозив рябчика, бил им собаку по морде, и после этого собака стеснялась даже смотреть в сторону рябчика.
Обычно в тайгу берут двух собак. Внешний вид, считает Илья, не играет никакой роли. Лучшие дрова для ночного костра — лиственница и кедр, редко сухая ель и никогда пихта. Обувался Илья тщательно, не спеша. Для стелек берут чесаную болотную осоку. Ночуют, обычно на собачьих шкурах и, сняв верхнюю одежду, покрываются козьей шкурой. «Значительно удобнее рюкзака», - утверждает автор.
Если зверь уходит на малоснежные участки — скоро упадет большой снег. Если много соболя, то ни белки, ни рябчика к весне не будет. Ноговицы — суконные длинные «гетры», пристегивающиеся к ремню. Идеальный состав охот бригады — 3 человека» - говорит автор...

...Я, позавтракав с утра, прихватил несколько галет с конфетками и отправился на обследование левого притока Кавокты.
С утра дует ветерок и морозно. Ветер дует в лицо, идти труднее: снег, выпавший вчера, мешает, но терпеть можно. Пройдя километра два-три, вышел на чистое место — это вершина Кавокты, но и дальше, по прямой нет гор — это, видимо, перевал в долину Янчукана. Теперь будем знать хотя бы приблизительно, где и что в этой стороне долины.
Встретил пару следов соболей, один свежий, но по следу не пошел: моя задача определить, где я нахожусь и осмотреть окрестности...
К обеду становится теплее. Снег свежий, подтаял снизу. Идти на лыжах очень трудно. Снег налипает на лыжи, одежда и лицо покрыты снегом, упавшим с веток елей, ноги дрожат: видимо, сказывается высокогорье. И к тому же с утра поел испорченную кашу: в животе урчание и недовольство.
Дойти до правого притока не хватает сил, и я поворачиваю домой. Два часа, я уже дома… Схема Кавокты в вершине примерно такова. Вода в реке кое-где на поверхности даже зимой.
Кругом, куда хватает глаз, ельники, кое-где стоят невысокие лиственницы.
Долина на повороте Кавокты в форме овала, около семи километров в окружности. Пространства в пределах видимости покрыты нетронутой белизной снега. И высота снежного покрова в этих местах около двух метров…
Сегодня снова шел снег до двенадцати дня. Завтра, двадцать шестое марта, начинается моя пятидневка. Двадцать четвёртого марта наблюдал лунное затмение...
Прошла неделя, как я живу на станции. За это время успел дважды сбегать на лыжах в окрестности; радиус походов где-то километров шесть-семь.
Растительность кругом небогатая: ель, тальник (редко), ольха (редко), береза (очень редко), лиственница — десятая часть растительности, а в основном — ельник.
Животный мир с выпадением снега состоит в основном из соболя, реже — горностай; мышь нет-нет да проскачет, наделав на белом лёгкие многоточия; кедровки и мелкая птичка кое-где оставляют на снегу свои следы. Куропатки живут в вершинах ключей, в кустарниках полярной берёзы...
Вот, пожалуй, и все.
Снег в конце зимы лежит слоем больше двух метров, не меньше, а наддувы и того глубже…
Горы особенно красивы в солнечный день, когда небо голубое, воздух прозрачен и холоден, а вершины близко-белые, неприступные, охраняют тишину, величавы и равнодушны.
Горы молчат и долина тиха, ничто не смеет шевельнуться в этой сказочной тишине, только резко и коротко трещит лиственница на морозе, но до гор эти звуки не доносятся.
С одного склона долины до противоположного километров пять, а на белой покати видно невооруженным глазом, как бежит собака, а можно подумать, что соболюшку тоже можно увидеть, если присмотреться.
Ночью при ясной погоде те же вершины отодвигаются, становятся меньше гораздо, наверное потому, что темное небо мы охватываем взглядом почти полностью; горы темно-синими призраками стоят на горизонте, подсвеченные скрытой за ними встающей луной.
Звезды мерцают, их намного больше обычного, да и яркость их вдвое превосходит всегда виденные. Окна домика на уровне поверхности снега, и Пестря, подойдя к окну с улицы, напряженно и немного удивляясь смотрит в комнату, наклоняя то влево, то вправо голову, слыша звуки, но не видя в зеркально отражающем стекле, что там, внутри, и скоро ли будут кормить собаку.
Солнце к весне светит ярче, а здесь, на высоте тысячи двухсот метров, солнечная радиация особенно ощутима.
Я загорел, точнее лицо загорело, покрылось темными тенями. Днем на ходу пробивает пот, а открытые уши почему-то прихватывает морозцем.
В округе насчитал штук шесть соболей, да столько же было выловлено в эту зиму (девять штук), Игорем.
Начинаю осваивать специальность оператора, но иногда совершаю ошибки. Стараюсь не оставлять свободного времени много, пишу, читаю учебник латыни…
...Чтобы жить — надо жить, и чтобы стать философом в жизни, надо эту жизнь прожить, прочувствовать, закалить душу переживаниями и страданиями, выпадающими на долю человека ищущего совершенства и смысла жизни, человека рано осознавшего собственное одиночество в гуще людей, одиночество среди врагов и друзей, и в довершение подозревающего бессмыслицу существования, чуть прикрытую суетой обыденной жизни.
И мне кажется, что страдания формируют характер человека и у сильных, способствуют формированию личности. Слабых, страдания конечно ломают.
По поводу страданий, интересно говорил Будда. Он учил избавляться от страдания осознанием призрачности реальности в которой мы живем и тем самым становится невозмутимым и даже счастливым.
Мне кажется, что он недооценивал роль страдания в эволюции человечества. Фрейд, напротив утверждал, что человеческая культура является во многом продуктом преодоления этих страданий. А Плотин вовсе говорил, что: «Мир – это гармония добра и зла. Уничтожь зло и рухнет добро!»
...Есть ещё один способ облегчить страдания – ирония, а точнее самоирония.
Ирония, как средство облегчения бытия, предлагалась многими философами, но, кажется, иронизировать для себя – пустая затея...
То есть, когда ты иронизируешь, а окружающие воспринимают всерьез твои слова, это напоминает смех сквозь слезы, желание обмануть, замаскировать истинные чувства, покривляться для того, чтобы кто-то из окружающих проникся твоим чувством. Трезво мыслящий человек, сознающий одиночество, не может этим заниматься, рискуя потерять самоуважение.
Если человек откровенен сам с собой до конца, тогда он не унизится до заигрывания с чувством жалости или состраданием. Если он одинок постоянно, он не будет делать вид, что ищет общения, он будет нести одиночество мужественно и не станет играть роль весельчака и рубахи-парня днем, для того, чтобы плакать от тоски, ночью в подушку.
Сильный человек даже не возьмет на себя труд скрывать собственное одиночество, не будет малодушно устремляться на помощь ищущему знакомства, не станет поддакивать или кивать головой утвердительно, а равнодушно будет занят своими делами, не обращая внимания на лепет окружающих или в случае деловых разговоров отделываться односложными «Да» или «Нет».
Есть еще разновидность бесхарактерности — попытка изменить общественное или частное мнение о себе, разъясняя мотивы или причины дел и поступков, и этим стараясь доказать свою положительность.
Из этого можно сделать один, далеко идущий, вывод: хороший человек — это или бесхарактерный, что встречается чаще, или хитрец, тщательно маскирующий эгоистические мотивы. Человек с сильной волей или, как говорят, характерный, приносит окружающим страдания и обиды, попирая права ближнего на равноправие. Он своим существованием снимает вопрос о равенстве людей, доказывая абсурдность самой проблемы.
Человек, живущий вне общества, может сочетать силу воли с сознанием добродетели. В обществе всегда были и будут сильные и слабые, потому что есть возможность противопоставления.
Сила и слабость — категории относительные. Сила воли тоже относительна. Идеалом, к достижению которого стремится воля, проходя ступени развития, есть небытие, смерть, так как Абсолют воли находится за пределами существования тела.
Воспитание воли начинается тогда, когда человек преодолевает свои слабости телесные: способность терпеть голод и холод, жару и жажду,- это одна из первых ступеней развития воли. Следующая ступень труднее: осознание одиночества и воплощение в жизнь сделанных выводов. Третья ступень: воля стремится овладеть вершинами духа, и на этом пути завершением, апофеозом, является самоуничтожение, то есть уничтожение тела, этого якоря, который прочно удерживает дух от полета в надзвездные выси.
В этом я согласен с Буддой!
...Попытка дать объективную оценку явлению или предмету это шаг вперед на пути развития человеческого разума. Объективность в оценке дает возможность видеть предмет или явление с нескольких сторон одновременно, подмечая и негативные и позитивные стороны происходящего.
...Интересно, на сколько меня хватит? О доме и семье стараюсь не думать, помочь я им ничем не могу, а сам рискнуть и отчаяться могу за неделю. Быть собранным помогает чтение философских книг с описанием индийских философских школ. Хочу попробовать в течение месяца позаниматься всерьез, используя все время, и уже после попробовать обработать ряд сюжетов, которые были записаны ранее…
Сегодня первое апреля, начало весны по здешним местам, и конец моей пятидневки — первой самостоятельной в операторской работе. Недоволен тем, что не могу себя заставить в течение моей пятидневки и пока не освоюсь, заниматься только работой, читать и изучать инструкции, заниматься хозяйством и, одним словом, не отвлекаться.
Ну, а остальное меня пока не сильно интересует, хотя есть новости. Нестер, сегодня с утра уходил на разведку, узнавать окрестности и придя на станцию, не смог сдержать чувства, рассказывая, что зашел далеко и видел две отдушины в снегу на расстоянии двух метров между ними, (возможно это берлога). Говорит, еще, что соболь бегал прямо по лыжне и туда, и обратно, и… Одним словом, душевный подъем.
Днем было теплее обычного, и Пестря, вытянув лапы, то на одном, то на другом боку лежал под солнцем, принимая полезные, воздушные ванны. Я носил воду из речки, надел фуфайку и на солнышке вмиг разомлел, и стриженая наголо моя голова покрылась испариной.
Красота необычная в здешних местах, какая-то поэтическая и не видная больше никому, кроме нас двоих, так как кроме нас тут за всю зиму пролетает только вертолет, да самолёты, иногда прогудят над крышей.
Долина похожа на кратер, окружена вершинами со всех сторон: Кавокта здесь, делает резкий поворот и убегает незаметно спрятавшись в ущелье, вниз, к Ангарокану, а ущелье начинается за ближайшим лесом…
Такая жизнь мне нравится!
Выйдешь из дома, утром часов в десять - солнце поднялось, припекает, воздух чист и живителен. Дышишь, будто нектар пьешь, кругом белые-белые снега, белые вершины и голубое небо, а подножие гор обрамляет полоска темного строгого и стройного леса: кругом стоят темные ельники.
Нарисуй мне раньше кто такую картину, я вероятнее всего хмыкнул бы в усы, а про себя улыбался бы восторженности рассказчика. А вот теперь сам готов превосходные степени нагромождать…
С ближайшим вертолетом заказать машинку и бритву и обязательно убрать с лица бороду и загорать.
Отвык от электричества и привык к свечам. Удобный мягкий свет располагает к сосредоточенности, удивительно, как этого не поймут в городах. Склонен даже предполагать, что людей в очках много именно по этой причине. Видимо особенно вредно действует электрический свет на детское зрение, находящееся в стадии становления…
Многое можно пересмотреть в жизненных целях и смыслах, живя вот так, наедине с первозданной природой, подле незамутненных родников и ключей, среди снежно-морозной чистоты и безмолвия от века. Но об этом я еще напишу...
Сегодня третье апреля, и первый день, когда снег на тропинках вокруг домика напитался влагой. А где-то, в Иркутске, уже чистые, бесснежные склоны, тетерева по-весеннему бормочут…
С утра сегодня ходил «в лес»: ночью прошел снежок, и утром ветерок сдувал с елей снежную пыль... Через час вышел на свежий след соболя и, подбадривая Пестрю, устремился в погоню. Соболь не спешил, петлял туда, сюда, с галопа переходил на шаг.
Следочек четко отпечатывался на влажном снегу - была оттепель. Около полутора часов после начала погони мы почти настигли соболя, он где-то рядом, и Пестря, утопая во влажно-пушистом снегу, исчез из виду, но и соболь услышал погоню, и, не отвлекаясь, по прямой стал уходить к горам. Пересек ключ и, поднявшись до границы ельника, помчался вдоль кромки леса. Пестря где-то далеко впереди залаял как-то странно без азарта, но я поверил, и из последних сил, бегом напрямик, продираясь сквозь ельничек, на лай.
Ожидания мои не сбылись. Пестря, наткнувшись на полосу рыхлого снега, барахтался в нем, обиженно и тоскливо «лаял» на это препятствие и ругал того соболя, который завлек нас в кучу снега, а сам легкий и проворный умчался дальше.
Кое-как преодолели эту полосу, но силы на исходе, солнце печет, стриженая голова и лицо покрылись потом, и закрадывается мыслишка «бросить след и уйти в дом пока не поздно», но из упрямства уже только, отбрасываю искушение и двигаюсь дальше.
Пестря тоже исчерпал запас азарта и силы. Он и метрах в пятидесяти впереди, пешком следует за собольком, опустив голову к следу: «работает на публику».
Прошли еще метров пятьсот, и я остановился: склон развернулся на юг.
Влажный снег через несколько шагов залеплял ходовую поверхность лыж; палка, с которой я шел, и та облеплена снизу несколькими килограммами снега.
Постоял немного, склонившись, опершись на палку, восстанавливая дыхание и взвешивая за и против: если я буду следовать такими темпами, то соболь шутя уйдет, куда захочет. А если он захочет уходить по направлению от моего дома, то я в такую погоду просто не смогу вылезти издалека, а дневать где-то, дожидаясь пока ночной морозец сделает снега проходимыми, мне не улыбалось.
И я повернул. Пестря услужливо лежал под соседней елкой, его и отзывать не надо было, сам сошел со следа, принимая как данность бесполезность преследования.
По южному склону до ключа по прямой было метров триста, но эти метры дались с трудом. Снег подтаял, а на глубине пять-семь сантиметров был влажным и не давал катить. Приходилось, поднимая лыжи с килограммами налипшего снега и переступать, как на снегоступах.
С грехом пополам добрался до ключа. Было жарко, хотелось пить, а совсем рядом журчала открытая вода, но на два метра ниже уровня сугробов.
«Надо будет брать с собой бутылку», - рассуждал я, сплевывая загустевшую слюну, - «и этой бутылкой, привязывая к горлышку веревку, доставать воду, как ее достают на пароходах с борта». Отгоняя непрошеные мысли, решительно перешел ключ и стал подниматься в гору на восток: идти стало намного легче, но гонка дала себя знать. Не хватало воздуха, покалывало где-то под ребрами: все-таки высота изрядная, полторы тысячи метров.
К дому подходил мокрый от пота, вспомнились тренировки, когда казалось, что уже больше не сделаешь ни движения, но проходила минута, другая, и двигаешься, преодолевая себя, терпишь.
Вот так и сегодня, сцепив зубы, дошел до дому. Но сил очистить лыжи не было. Вошел в дом, как пьяный, снял валенки, выпил целый ковш воды, дрожащими руками снял мокрую насквозь одежду и повалился на нары.
Не воспринимая окружающего, впал в дремоту. Около часа поспал, и силы вернулись, переоделся в сухое, поел каши, с удовольствием выпил две кружки сладкого чая, и будто бы не было выматывающей гонки…
Сегодня пятое апреля.
Всю ночь и половину дня шел снег, а после полудня выглянуло теплое солнце, и впервые, случайно глянув на лес, поймал мысль: лес необычный. И тут же понял, почему. Ели стояли не черные, как обычно, а стал заметен зеленый цвет, правда зеленый с коричневым, но все-таки зеленый, а это значит, что весна не за горами и приходит к нам в долину.
Шестое апреля. Я уже полмесяца на станции. Стараюсь упорядочить быт, использовать предоставленную возможность распоряжаться собой по желанию; дней семь назад, наголо остриг голову и сделал это Нестер ножницами; получилось лесенкой, и борода на голой голове вдруг стала сильно торчать в стороны. Но вот вчера и бороду постриг, сделал короче, и вид, как выразился Нестер, «стал вполне интеллигентный».
Много времени занимает латынь.
Я наконец-то намерен добить этот учебник до конца и хоть с грехом пополам почитать латинские тесты. Конечно, это не так просто. Приходится иногда заставлять себя открывать учебник. Но, надеюсь, что здесь, где для занятий условия почти идеальные, я смогу завершить задуманное.
Также, но с большим интересом занялся историей философии по «Антологии». Вчера читал диалоги Платона и впервые уловил наслаждение от чтения этого текста и мыслей, высказанных в нем. Я и раньше подозревал в себе склонность к идеализму вот в такой трактовке…
Кроме самообразования принялся с опаской восстанавливать свои физические кондиции. Раза два в день делаю отжимания от пола и «пистолет». Начал отжимания с десяти раз и хочу довести до ста раз. А приседания на одной ноге: «пистолет» называется, начал с пяти раз и надеюсь довести до пятидесяти раз. Кроме того читаю дневники Толстого и веду дневник. Постараюсь все время жизни на Кавокте использовать продуктивно…
Девятое апреля. Сегодня воскресенье. Мы с утра пошли готовить дрова: напилили х двуручной пилой бревнышки длиной метра два и затем, на самодельных «нартах», возили к дому. Всего три сушины повалили, а теперь будем с дровами до лета...
Я, сегодня, самостоятельно завел электростанцию и заряжал аккумуляторы. Дело, конечно же, нехитрое, но требует внимания и аккуратности, как, впрочем, и все, что я здесь делаю.
Всю неделю с начала апреля шел снежок. То совсем чуть-чуть порошит, то идет ночью, а раз так шел ночь и половину дня. И если идет днем, то снежными зарядами по-весеннему.
Набежит темная тучка из-за гор, высыплет на нас порцию снежинок, а потом, смотришь, солнышко проглянет между тучек, и снова из тучки выпадет снежок.
Вчера и сегодня солнце с утра заглядывает в окошко. Днем припекает, можно ходить без фуфаек, а к ночи морозец прижимает и уже вечером около -20.
А ведь где-то на Кубани пары клубятся туманом, и распускаются яблони, в Туркмениитридцать шесть градусов тепла, и кто-то пересохшими губами шепчет проклятие жаре...
Вчера вечером вдруг подумал, что люди, стараясь понравиться окружающим, делают поступки, которые понравились бы им, соверши кто на их глазах подобное.
Поэтому, мальчики в старших классах школы, влюбленные в одноклассниц, стараются перед девочками продемонстрировать бесстрашие и презрение к боли и свою смелость, чуть грубоватую, но, может быть, девочкам более симпатичны стеснительные, робкие, несамостоятельные и, может даже, трусоватые на девичий манер ребята.
Мальчики, отвергнутые или непонятые, недоумевают: соверши при них кто-либо подобное, они бы сразу и без рассуждений стали такого парня уважать, а Люба, Люда, Ира или как еще почему-то предпочла этого Ваську, Петьку или как еще, аккуратиста и чистюлю, и вовсе не мужественного.
Как правило, среди отвергнутых и непонятых мальчиков много хороших, даже лучших. А отвергнутые и неоценённые, начинают думать, что они плохие, их никто не сможет полюбить и все пропало для них в этой жизни. От этого «несчастья» они становятся еще лучше, их скромность и застенчивость очень им к лицу. Если бы они оставались такими на всю жизнь...
Читал стоиков, и меня их жизненная позиция вполне удовлетворяет, и может я найду поддержку духовную в советах и пожеланиях, высказанных две тысячи лет назад, Сенекой.
И еще я думал, что если Сенеку или человека, подобного ему, поместить в наше время и в нашем мелочном, алчущем, порой бессознательно, обществе, то этот человек, наверное, пожалел бы о том, что он родился на белый свет.
Уже Толстой, говоря в конце прошлого века в «Исповеди» о том, что миллионам людей ясна бессмысленность постного бытия, то каково быть стоиком сегодня, когда всё ограничено рамками машинной цивилизации.
Возможно, великий писатель и мыслитель ошибался или говорил это из ложной скромности: дескать, я не вижу смысла, но я не самый передовой, то есть самый обычный человек, каких много.
Что бы он сказал о том, чем сейчас живы люди: одно массовое увлечение спортом повергло бы его своей бездуховностью в глубочайшую тоску. Сейчас футболисты так же популярны, как в распадающемся, разваливающемся Риме в пору заката были популярны скачки и бои гладиаторов. Можно даже предположить, что чем выше котируется роль спорта в воспитании, тем ниже духовность, идейность общества.
Спорт возбуждает низменные инстинкты и узаконивает примат тела над духовностью. Нелепейшая вещь: у человека портится настроение, охватывает уныние не от того, что где-то люди голодают, что где-то людей убивают ни за что, а потому, что «Спартак» проиграл «Динамо».
Если смотреть весело, то получится вот такая картинка: одиннадцать лоботрясов, кормленых и здоровенных, гоняются за мячом, а сто тысяч зрителей на стадионе и еще несколькомиллионов человек у телевизоров сходят с ума и расстраивают нервную систему, переживая неудачу этих лоботрясов.
Я не против физкультуры, но когда из погони за мячом делают профессию и не стесняются показываться на улице после этого, то невольно задумаешься о целях общественного прогресса. Кое-кто сегодня, чаще бессознательно, пытается затушевать глупость происходящего на футбольных, хоккейных и прочих полях и площадках, сравнивает спортсменов с артистами.
А по мне, так лучше все это сравнивать с клоунами на арене цирка, во всяком случае это будет честнее и ближе к существу…
Сегодня одиннадцатое апреля. Опять, с утра порошит снежок, и на дворе тепло, сыро и мрачно.
Проснулся, как обычно в семь часов, полежал, медленно соображая о том, о сем. Мысли неспешно проплывают в сознании. Вспомнил, как вчера впервые за время моего присутствия здесь топили баню...
Баня отстоит от дома на десять-пятнадцать шагов. Это сооружение, состоящее из обитой фанерой и рубероидом арматуры, размером два на три. Внутри стоит печка, сделанная из бочки из-под бензина; сверху на бочку наварен бак для воды и труба.
Нестер, часа в два, начал колоть дрова и носить воду, а я проявлял сейсмограммы и ждал. Наконец баня протоплена, двигатель заведен: в бане появился свет. Нестер пошел первым, так как мочалка одна. Минут через сорок он вышел и в баню зашел я…
Кто может подробно описать блаженное состояние человека, который полмесяца не мылся в бане, и вдруг такая возможность: пропотеть, попариться и постирать белье? И ведь это в полевых условиях. Что ни говори, а баня для мужчин, живущих и работающих далеко в тайге, на севере – большое и нужное дело, как теперь говорят…
Нестер помылся и ушел в дом варить ужин, я в бане один. Набираю несколько ковшей кипятку из бака и плещу на раскаленную печку. Температура резко повышается, а я, отдуваясь и блаженствуя потею, сидя на лавочке накинув мокрое полотенце на плечи.
Становится невмоготу и я, в чем мать родила, выскакиваю на улицу, на снег. Босые ступни приятно холодит подтаявшая корочка снега, разгребаю руками снег, рядом с тропинкой и обтираюсь им. Пар идет от разгоряченного тела, становится прохладно, и я снова ныряю в баню. И так раз пять!
Наконец я напарился, все выстирал: можно мыться, а у меня уже сил нет.
Выжимаю полотенце и голышом иду в избу. Нестер наливает мне вкусного горячего чаю с сахаром и отдыхая, ни о чем не думая, попиваю неторопливо этот божественный напиток, который бодрит и возвращает силы.
Отдохнув, иду мыться, тщательно смываю с себя остатки полумесячной усталости.
Наконец мытье закончено.
А в доме ждет Нестер: ужин готов, и мы до двенадцати часов сидим, пьем чай и разговариваем, вспоминая разные забавные случаи из прожитой жизни.
...На днях, при смазке регистрира случилось ЧП. Чуть позже смазки, регистрир стал непроизвольно останавливаться. Все попытки пустить его не принесли успеха.
Ночевали, а утром выяснилось, что коллиматоры почему-то погасли. Если прибавить еще, что радиостанция на прием не работала, то получался небольшой завал.
Утром осмотрели и сменили лампочки. После некоторого раздумья коллиматоры стали светиться, регистрир пошел нормально: видимо смазка была чрезмерной, а когда масло стекло вниз, то он и заработал как новый. А может быть ведущая шестерня закусывала?
Приемник я вынул из кожуха, и в кожухе оказалось граммов сто воды. Просушили монтаж, и приемник заработал вдвое лучше, чем обычно - завал ликвидирован!
Сегодня четырнадцатое апреля.
Позавчера под вечер начался снег, который шел сутки, и только вчера к вечеру тучки разнесло, и ночью на небе проглянули звезды. Снегу выпало сантиметров пятнадцать, вертолетную площадку занесло, тропки подле дома – тоже. Я из дому не выходил весь день.
Пестря тоже сидел у себя в продуктовой палатке – это его место ночлега. Потом ему надоело, и он долго слонялся вокруг дома, повизгивая около дверей, прося есть: надо пояснить, что перед снегопадом он опрометчиво унес свою чашку куда-то и ее засыпало снегом и он сутки уже жил без горячего. Поэтому и грустил и жаловался на житье, сердечный.
Когда снегопад кончился, мы с Нестером поочередно выходили чистить тропинки, и я нашел Пестрину чашку высоко на холме. Зачем он ее туда транспортировал – непонятно.
Изредка вспоминаю семейство: как-то по осени жена, Наташка, я и наши собаки ходили за грибами на берег водохранилища; набрали грибов, видели пару рябчиков и чуть-чуть все устали... А то вспоминаю ленинградское лето, когда я сдавал экзамены в ЛГУ, а будущая жена и наша родственница встречали меня у университета.
И помню: сели на какое-то крылечко за железной оградой: девушки ели мороженое, а я волновался перед экзаменом, кусал травинку вороша в памяти даты и имена исторических деятелей. На улице парило: утром прошел дождь, по обочинам дороги блестели лужицы воды, и она была как-то беззащитно и предано мила в чужой куртке и стареньких поношенных туфлях.
После экзамена, который сдал на хорошо, пошли в сквер перед Дворцовой площадью и долго сидели там, коротая время: электричка отходила нескоро.
Помню цыганок, которые постоянно бывали в сквере и проходя мимо, деловито просили закурить, а взяв сигарету, спрашивали, не погадать ли.
Перед Эрмитажем, как обычно, толпами стоял народ в пестрых одеждах, а где-то сбоку большого здания, недалеко от толпы, молча гнулись атланты, поддерживающие вот уже более века тяжкий свод.
Атланты были красивы классической красотой, но мало посещаемы; мрамор, кое-где, чуть потрескался от невыносимой тяжести!
И вообще, атланты выглядели уставшими, мало ухоженными и даже грязноватыми - жизнь в городе их «достала».
Сегодня семнадцатое апреля. Дни стали заметно длиннее; светает в половине пятого, а темнеет где-то около девяти часов вечера, а если полнолуние, - то темно вообще не бывает. Свет солнца заменяет свет луны - воздух так чист, а снег так бел, что и ночью видно на несколько километров. Ну, а восходы и закаты здесь такие, какими наверное были до сотворения мира.
На закате снежные вершины принимают розовый, чисто розовый цвет. Когда чисто розовый свет солнца ложится на чистую белизну снега, получается чисто розовый цвет. Пейзажи, для которых трудно сыскать живописца. Ландшафты на картинах Рокуэла Кента, иногда, напоминает здешние места…
И из этой красоты надо снова вылетать вниз, на грешную землю с ее суетой и мелкими страстями: Аверьянов - начальник отряда, собирается меня забирать в Тоннельный. Интересно, для чего?
…Последнее время часто вспоминаю домашних и почти явственно ощущаю, как Катька лазит по моей груди или садится мне на живот, или танцует, покачивая головой и вращая ладошками с растопыренными пальчиками… Интересно, долго я без них выдержу?
Вчера вечером пробовали переходить на развертку в 120 градусов и неудачно. Часовой механизм останавливается - видимо не хватает сил преодолеть механические помехи, то есть трение в узлах, которое, с повышением скорости намного увеличилось.
Сегодня буду готовиться к отлету: упаковывать вещи и запечатывать сейсмограммы…
Последнее время во время утренней зарядки заметил, как я развалился и раскис: ноги в коленях трещат, хрустят, болят при приседаниях и разве что не скрипят. Иногда болит правый бок, но у меня он и до этого болел, но вот почки справа я почувствовал здесь впервые и ломаю голову, чем это объяснить…

…Двадцатое апреля.
Я вылетел на вертолете о сейсмостанции «Кавокта» в распоряжение «главного командования», то есть на базу. Покидая долину, я порывал с планами самоподготовки и самоусовершенствования, так как на базе люди и беспорядочное времяпрепровождение…
В доме, на базе отряда, тесно, грязно и тоскливо; сознание зависимости от людей и обстоятельств делают всякую попытку как-то спланировать день несостоятельной. Хотя, будь я настойчивей, можно было бы не обращать на это внимания и продолжить начатую систему.
Но я не обладаю способностью, о которой говорил один из буддистов: если я хочу читать и писать книги, мне не обязательно удаляться от людей, так как углубиться в себя, я достигаю состояния, в котором меня не могут потревожить ни разрывы бомб, ни выстрелы.
На базе ждали меня три письма и бандероль от жены. Читал и улыбался: ей тяжелее наверное, но она держится самостоятельно, не жалуется и видимо, начинает привыкать к такому положению.
Немножко укоряет меня за отсутствие чуткости и внимания: сквозь строки вижу, что многое неприятное и тяжелое в жизни семейства старательно замалчивается, и тем радостней за нее, и немножко жаль.
Но в моем положении жалость – чувство лишнее, так как ничем не могу помочь, и жалость эта бывает похожа на фразу, сказанную упавшему человеку: «Вы упали?».
...По приезде в Тоннельный стало известно, что мне надо быть срочно в районном центре
БАМа – Северо-Байкальске. Переночевал ночь и утром, разбуженный шофером Валей – водителем ГАЗ-66, не евши, едва продрав глаза влез в будку и, устроившись на пыльной соломе, тронулся в путь.
До Северо-Байкальска около трехсот пятидесяти километров.
В раздумьях время двигалось незаметно. К дорожной тряске я равнодушен, изредка приходилось отбиваться от нападения бочки с бензином, которая, падая, подброшенная в воздух на ухабах, норовила отдавить мне ногу, а железная печка прыгала с явным намерением, если не ударить, то, по крайней мере, прищемить ступню. Развлекаясь так, катились неуклонно к Нижнеангарску, в который и прибыли после семи часов езды.
Валя остался обедать в Нижнеангарске, а я напрямик, минуя пищеблок, протащился через весь поселок в другой его конец, где почти сразу сел на попутный УАЗ-469 и устремился дальше через хребет в Северо-Байкальск, где я был один раз зимой и разглядеть его не успел…
Стоял солнечный весенний день. Температура поднялась выше +10, и в поселке было грязно и сыро, но снега, видимо, уже давно не было – растаял.
Сделав дела, я пошел устраиваться на ночлег в указанную мне гостиницу. Открыв дверь, я увидел, что это не общежитие – в коридоре была чистота и тишина.
Женщина, видимо, управляющая гостиницей, наотрез отказалась меня принять без направления, которое должны были выписывать в каком-то тресте. Как я не изображал интеллигента, как ни соглашался с ней во всем – устроиться не удалось. Потерпев неудачу, решил поддержать свои силы и поесть (первый раз за день).
Столовая в этом поселке отменная: два просторных светлых зала с раздевалкой и умывальниками и буфетом, в котором домохозяйки покупают свежие торты, печенье, булочки и прочее.
Как и везде, на больших стройках, в столовую ходят ужинать молодые холостяки, которых на БАМе еще много.
В очереди слышались разговоры о комсомольской конференции, о работе.
Выйдя на улицу, сытый и веселый, заметил, как много людей на центральных улицах: кто гулял, толкая впереди себя коляску, кто спешил во дворец культуры, в кино или на репетицию, а кто-то вышел без определенной цели посмотреть на людей и себя показать. Была пятница, конец рабочей недели и народ шел «косяками».
Зайдя в райотдел милиции, я попросил дежурного помочь мне отыскать место для ночлега. Молодой симпатичный сержант внимательно меня осмотрел, подумал и отправил в общежитие №8, где надо было спросить Славу из 10 комнаты, который мне поможет.
Подходя к общежитию, я видел, как хорошо одетые ребята отправлялись на танцы, на ходу весело переговариваясь и осторожно перешагивая через лужи и рытвины.
В вестибюле двое черноволосых парней играли в биллиард.
В комнате отдыха светился экран телевизора и сидели, смотрели на экран любители кино. Спросил Славу и какой-то паренек, выйдя из комнаты, узнав в чем дело, пригласил меня пройти в его комнату. Ни о чем не расспрашивая, он куда-то ушел, а через минуту принес кровать, помог ее установить, дал одеяло и предложил располагаться. Видимо такие гости для них – дело обычное.
Комната просторная, чистая, приятно пахнет цветочным одеколоном, кровати с яркими покрывалами. На стенках – фотографии в рамках и без, чеканка, в углу висит пара боксерских перчаток и лапы. Спальная часть отделена деревянной аккуратной перегородкой от прихожей, где расположена кухня, и прибита вешалка, забитая одеждой.
Ребята, собираясь в клуб, шутили, беззаботно смеялись, говорили о знакомых девушках. Я за день намаялся и потому, не размышляя, разделся, завернулся в одело и, задремывая уже, слышал, как они уходили и последний деликатно погасил свет в комнате.
Утром, проснувшись в шесть часов, оделся, тихонечко помылся и не став будить ребят, вышел из комнаты, в душе благодаря тех добрых людей, которые помогают не только обрести ночлег, но главное, показывают своим примером, как можно хорошо и честно жить.
Выйдя на дорогу, я, вскорости, остановив попутный «Газик», покатил по солнечной весенней дороге в Нижний.
В Нижнем, на минутку заглянув на базу отряда, скорым шагом пошел в аэропорт - надеялся улететь сегодня же. Но тщетно: самолет, маленький биплан АН-2, был полон, и даже пришлось одного из пассажиров, молоденького студента, оставить до завтрашнего рейса.
Я торопился, и не раздумывая пошел на трассу ловить попутку, хотя знал, что шансы уехать невелики: время было около одиннадцати дня, а все, кто ехал далеко, давно, ещё с утра пораньше, отправились в путь.
Пригорюнившись, я сидел на придорожном камне полчаса, час, и вдруг вижу: на большой скорости идет ГАЗ-66, а раз он торопится, значит едет далеко. Я поднимаю руку… и удача! Машина останавливается, шофер спокойно подтверждает: - Да, в Тоннельный.
Я, торопясь и благодаря, влезаю в кабину. Остальное, как говорят спортивные комментаторы, было делом техники… водителя. Проделав семьсот с лишним километров за два дня, один раз поевши, я снова был «дома».
…Пробыв на базе шесть дней, наконец-то уехал на Восточный портал, захватив с собой большую часть вещей и Пестрю, хотя совсем не уверен, что проживу там более десяти дней. Сейчас, я вообще не уверен, что удастся устроится и вновь стать независимым и спокойным... Западный и Восточный порталы Северо-Муйского тоннеля разделяет по прямой, всего около пятнадцати километров, а природные условия разнятся сильно.
На Западном, каждую зиму снегу – по пояс и выше, и снег этот начинает таять только в конце апреля, начале мая. На Восточном – снегу немного, раза в два меньше, чем за перевалом, и таять, особенно в посёлке начинает уже в начале апреля.
К концу апреля все юга уже очищаются от снега, а в Тоннельном, на улицах сухо и пыльно. Погода на Восточном намного стабильнее, и температура воздуха выше, чем на Западном.
Сейсмостанция расположена в долине речки Курумкан, на её правом берегу: это рубленый дом, пустоватый и просторный. Метрах в двухстах от дома из склона горы бьют горячие радоновые источники, которые заменяют многим местным жителям и баню, и прачечную.
В этом месте, в радиусе тридцати метров по обе стороны речки – несколько выходов горячей воды на поверхность. В этих ключах и температура неодинакова: в одном, в котором купаются, температура воды не превышает сорок-сорок пять градусов, а в другом – горячем, больше пятидесяти, и купаться, а тем более мыться практически невозможно.
При мне на источниках бурили скважину, из которой доставали воду до плюс семидесяти градусов.
Растительный и животный мир двух сторон Муяканского хребта тоже различны: на Восточном много сосны, есть лиственница, береза. По темным распадкам растет ель. Из крупных животных постоянно встречаются лось, изюбрь, северный олень, косуля, медведь, волк. Из тех, что помельче, много кабарги, соболя, глухарей. Реже попадаются белка, росомаха, рысь, выдра.
Леса чистые, освещаемые солнцем. Много брусники, смородины, голубики. Много ключей, родников, речек и рек; в пойме Муякана многочисленные озера, полные рыбы и уток. Долину Муякана, справа, резко ограничивает горная цепь, состоявшая из крутых заснеженных голых и скалистых вершин.
Вниз от домика и источников, в большую долину, склон пологий - предгольцовая зона простирается на десятки километров.
Раньше, до начала строительства БАМа это было золотое место для охоты и рыбалки. Наверное, подобного уже не найти на протяжении всей Сибири. Достоинства этих мест были в том, что при малой заселенности и при незатронутой человеком тайги, климат здешний был относительно мягкий и давал возможность человеку максимально использовать лесные и водные ресурсы, не испытывая пресса свирепой северной стужи.
С приходом большого количества людей, механизмов, прокладкой дорог и связанных с этим изменений, от былого величия и тишины и помина не осталось.
Нетронутость и дикость отступили от трасы на несколько километров вглубь гор!
Так, в погоне за развитием «отсталых районов» все быстрее уходит в прошлое образ безбрежной, неоглядной тайги, нерушимого единения человека с природой: на их место заступает суета трудовых будней, проблема заработков и выработки.
И хотя это нелепо и мелко, если сравнивать с вековой тишиной, которая была нарушена совсем недавно, но таков прогресс, и остается лишь вздыхать огорченно.
Пройдет еще лет десять, и по долине Муякана, Муи, Витима побегут поезда, выстроят невесть какие красивые города, энтузиасты начнут безуспешную и смешную борьбу за сохранение природы, штаты охранительных организаций увеличатся, браконьеров и порубщиков леса будут карать, штрафовать, отлучать от леса и рек, на горных источниках выстроят теплицы, которые снабдят жителей городов овощами; лес будут вырубать и продавать за границу, а на вырученные деньги будут создавать новейшее оружие для целей обороны страны.
У многих в городке появятся личные машины, и с наступлением осени моторизованные сборщики грибов и ягод устремятся в окрестности, выжигая, выдирая с корнем усовершенствованными комбайнами ягодники и грибные места, отодвигая их границу все дальше от поселений. Все эти и подобные преобразования называются прогрессом...
Мой напарник по сейсмостанции, бывалый оператор, ветеран сейсмоотряда, Толя Полушкин. Ему тридцать один год, но его жизнерадостность и любовь к общественной жизни не уменьшается, но наоборот: он так и сыплет остротами, поговорками и анекдотами, которых помнит сотни.
Вот и сегодня он ночь провел вне дома, утром на полчаса появился, поел,- «поклевал» как он говорит, побрился и снова исчез куда-то с другом и к друзьям, которых тоже не перечесть. И со всеми он в прекрасных отношениях. Если бы он захотел сильно, то через друзей он, наверное, мог бы купить или с их помощью собрать личный трактор, может даже грузовик.
По прибытии на станцию, я настроился на рабочий лад, вновь много читаю, пишу, делаю неотложные дела по хозяйству, стараюсь отодвинуть душевные заботы, которые сильно мешают жить, вызывают в груди ноющее, сосущее чувство безысходности. И мне это пока удается.
Уясняю для себя истину, что для работы на станциях надо поставить вначале работу, а потом все остальное.
У Полушкина легкий характер, он обжился здесь и к работе относился, как любитель: сделано – хорошо, не сделано – само пойдет. Поэтому в хозяйстве и аппаратуре нет порядка, сейсмограммы плохие, дома грязно, печка разломана, в щели лезет дым, делается все впопыхах и на скорую руку, лишь бы отбиться.
А результат не замедлил сказаться: начальство недовольно, Толя обижен на начальника отряда и считает, что тот к нему придирается.
А для устранения всех неполадок понадобилась бы от силы неделя, ну две самое большое, и все выправится, знай только поддерживай этот порядок. Прописная истина, - как человека учат работать, так он и работает. Какие отношения в коллективе, таковы и члены его.
На этой станции по небрежности молодых операторов сгорел дом, «украли пилу», которая, правда, нашлась потом, но факт имел место – все это следствие подобного отношения к работе; отсутствие самодисциплины и критичности в подходе к оценке событий и человеческих поступков.
Веселье здесь смахивает на безалаберность. Из всех топоров на сейсмостанции ни один не был насажен по-настоящему; во дворе – мусор, бочки, пустые и полные канистры с бензином и соляркой валялись в беспорядке. На Кавокте, откуда я недавно вылетел, конечно же, порядок, и потому хорошая работа…
Сегодня второе мая.
Начинаю привыкать к станции «Тоннельный». Ознакомился с окрестностями, через день хожу купаться на горячий источник; после купания приходит бодрость, аппетит отменный, тело хорошо чувствую: чистое и легкое.
Неподалеку от нас, на южном склоне распадка, разбили палатки бригада лесорубов из «Строительно-монтажного поезда». Они неподалеку рубят просеку под ЛЭП. Живет их здесь человек десять-пятнадцать. Палатки на удивление вместительные, удобные и теплые. В этих палатках лесорубы прожили всю суровую сибирскую зиму. У большинства из них семьи в поселке, куда они уезжают на субботу, воскресенье. Есть и холостые ребята, из них я знаком с двумя, о которых и хочу рассказать.
...Первый - это Витя, мужчина в возрасте, черноволосый, среднего роста, спокойный и вежливый, жил да был всю свою жизнь в областном центре средних размеров – Пензе, работал сварщиком на ТЭЦ...
И все бы ничего, но вот «халтура заколебала», - со вздохом рассказывает он: - Сварил железную печку в летнюю кухню бабусе, смотришь – к вечеру она несет литр водки. Деться некуда – надо пить; и так неделями через день, да каждый день. Одно спасение в субботу, воскресенье жена даже в сторону бутылок глянуть не дает, но стал замечать, что за выходные не успевал отойти от недельных «магарычей».
- И тут свояк, - рассказывает Витя дальше, - уехал на БАМ и меня зовет, а уже поджимало, без выпивки не могу. Обсудили на трезвую голову с женой мое положение и решил я поехать на годик, подработать, да в лесу подальше от этой водки пожить...
Второй парень – Володя, молодой, лет двадцати восьми, щуплый и первым пришел к нам в гости в вечер, перед первым мая. Я и до этого видел людей, страдающих с похмелья, но это был случай один из немногих.
Голос его временами слабел и прерывался, а порой, казалось отказывался повиноваться; его бросало то в жар, то в холод, руки дрожали, и он постоянно судорожно хотел двигаться или делать что-нибудь; дышал тяжело, и впечатление производил самое печальное.
В поведении с людьми незнакомыми был вежлив, если в таком положении можно говорить вообще о какой-то вежливости.
Назавтра с утра, я пошел к нему в гости. Володя уже развел тесто, напек оладьев, растопил в тазике сливочного масла, и я с удовольствием, не ожидая повторного приглашения, ел оладьи с маслом и слушал рассказ хозяина об охоте на глухарином току...
Через открытую дверь палатки видна была часть склона освещенного утренним весенним солнцем. Я в пол уха слушал, вспоминая дом и мать, которая по воскресеньям пекла блины. Просыпаясь, я слышал потрескивание теста на сковородке, а обоняние дразнили вкусные масляные запахи...
Наевшись и поблагодарив Володю, искренне похвалил оладьи и ушел к себе. Толя Полушкин ходил к Володе вечером и рассказал потом, что у Володи в Магистральном осталось двое ребятишек и жена, а сам он, прихватив ружье ушел пешком по трассе на восток. Дело было осенью, и он оставляя ружье в лесу, заходил в большие поселки, брал водку, продукты и шел дальше...
…В Бамовском посёлке Магистральном, он прожил три года, работал год печником, потому что строителей в начале стройки был перебор, - сам он каменщик. Потом, некоторое время работал мастером на строительстве, - башковитый, проворный и энергичный молодой человек.
...Случалось, ездил в командировки...
И вот, как-то вернувшись из командировки в неурочное время, застал жену - мать его двоих маленьких ребятишек - в постели с любовником. Детишки спали тут же за перегородкой. Володя, с трудом вспоминал этот момент и каждый раз, на глазах его наворачивались слёзы горечи и незабытой обиды.
Он, тогда мог бы расправиться и с женой и любовником, но схватив ружьё, услышал плач проснувшихся ребятишек и ушёл, проклиная всё и всех...
О многом передумал он за время своего «вольного» похода на новое место работы и все-таки решил, что надо жить.
Здесь, в Тоннельном, устроился работать лесорубом и вот уже около года живет в палатках, далеко от поселка и, как он признался мне после, «лес – это, пожалуй, единственное место, где ему меньше лезут в голову нехорошие мысли и горькие воспоминания».
Но при всяком удобном случае, он старается напиться до состояния полнейшего отчуждения, а назавтра сильно болеет. Выпивка – это, наверное, клапан, который помогает сбрасывать постоянное нервное напряжение. Последнее время он задумал подать на алименты и платить ребятишкам на «прожитье», как он говорит, грустно улыбаясь…
Так укатывают людей жизненные тропки, дорожки…
За месяц до того как мне устроиться в отряд, здесь, произошло ЧП.
Застрелился Валера Винокуров, работавший в институте давно и которого уже хотели назначить начальником отряда. В отряде остались многие, кто знал и работал с Валерой. Я видел фотографию, на которой он был снят с ребятами на фоне вездехода.
Толя Полушкин, как оказалось, близко знал Винокурова, и он мне рассказал о нем многое.
...Винокурову было тридцать шесть лет, но в жизни ни постоянства, ни стабильности он к этому возрасту не обрел. Ко всему – очень болело сердце, боли были неожиданные и резкие, как удары ножа.
Незадолго до гибели он, лежа в очередной раз в больнице, познакомился с молоденькой медсестрой Талей, завязался неожиданный роман похожий на запоздалую любовь.
Валера развелся, а точнее ушел от жены, с которой прожил шестнадцать лет, и с которой остался сын, которому было уже тринадцать лет.
Через время, взяв с собой Талю, новую жену с четырёхлетней дочкой Оксанкой, уехал в поле, то есть на сейсмостанцию. Таля была к тому времени замужем, мужа ее посадили года три назад, и он должен был скоро освободиться из заключения.
Медовый месяц прошел быстро, новизна общения сменилась однообразными серыми буднями, безуспешными поисками работы для Тали. К тому же, в этой напряженной обстановке стала обостряться истеричность, присущая Тале.
Небольшой скандал из-за самостоятельного ее заработка, сменился большой ссорой по поводу, якобы, нелюбви Валеры к приемной дочери. Правда ссоры эти заканчивались горячими примирениями, но всё периодически повторялось, и чем дальше они жили вместе, тем труднее им становилось.
Истеричные женщины – это как стихийное бедствие, которого ни предупредить, ни избежать нельзя. Такая жена, издерганная: то ли воспитанием, а точнее отсутствием такового, или перенесенного в молодом, непростом возрасте сильными нервными потрясениями, делает жизнь мужчины адом, из которого нет выхода.
Поссорившись в очередной раз, Таля выпила уксусной кислоты, почти на глазах у Валеры и ее, едва удалось отпоить молоком и таблетками. Спустя несколько дней Таля забрала дочку и улетела в Иркутск, а Валера остался один, издерганный болью и физической, и нервной.
К тому же, внешне спокойный и общительный, он обладал свойством впадать в хандру по пустякам, и с возрастом эта особенность прогрессировала, а обстоятельства подталкивали его все ближе к трагическому концу.
Перед Новым годом он улетел в город, лег там в больницу, но излечения полного добиться было уже нельзя, а тут еще налаживающиеся отношения с Талей вдруг прервались. Ее муж вернулся из лагеря...
Наверное это окончательно склонило его к мысли о самоубийстве. И еще одна трагическая подробность: будучи еще совсем молодым, в армии он уже покушался на самоубийство, но тогда его удалось спасти.
Двадцать четвёртого января в доме родителей, Валера выстрелил из самодельного пистолета себе в живот и рассчитал верно. Двадцать шестого января его похоронили...
Мне кажется иногда, если смотреть смелее, то смерть в некоторых ситуациях – единственный выход!
Двенадцатое мая. Время набрав разгон, летит вперед и чем дальше, тем быстрее: мелкие заботы и хлопоты, гости и праздники лишают возможности полностью использовать отведенное для жизни время в целях уяснения истины и ответа на вопросы, которые вечны: зачем, почему, для чего?
Задачи, которые мною поставлены перед собой, кое-как решаются: латынь стараюсь не бросать, философию почти забросил, приседания и отжимания, делаю «через пень колоду». Сейчас отжимаюсь сорок раз и приседаю на одной ноге двадцать пять раз.
Почти каждый день на станцию ближе к вечеру приходят гости: или лесорубы, живущие по соседству или бурильщики, и все жалуются на скуку. А известно, - где гости, какое может быть самоуглубление. Слушаешь интересные иногда разговоры и думаешь, усмехаясь про себя, что это та лишняя информация, которая забивает ячейки памяти, как сеть, поставленная в грязной воде, забивается илом и водорослями.
Тянешь такую сеть и думаешь: вот рыбы то, а вытянешь и начинаешь ругаться.
Информация таких бесед-разговоров похожа на ил: память забивается ненужными подробностями и перестает улавливать настоящие проблемы и мысли. Более того, такая память уже не может воспринимать ничего, кроме жизненного «ила», отпугивая мысли.
Состояние напряженного внимания, самоуглубления в таких условиях сменяется расслабленностью и ленью: вот уже который день собираюсь встать в четыре, в пять часов утра и позорно просыпаюсь в восемь.
Преимущества отдаленных сейсмостанций в том, что там можно добиться состояния, в котором и подсознание активно включается в работу, стимулируя все процессы в организме.
...В утро солнечное и ясное, четвёртого мая ушел в лес, ходил долго и многое видел: зайца, белку, «бусого» соболюшку, как говорят в Сибири, рябчиков десятка два, но тока глухариного, как ни искал и ни усердствовал, не нашел. Даже ни одного глухаря не видел, хотя говорят, что здесь есть тока, насчитывающие до сорока петухов.
Видел следы сохатых, изюбрей, кабарожек.
Сопки покрыты сосняком, и на югах, чистые прогретые солнцем места, куда с весны выходят копытные. Много отстоев и вообще скалистых склонов - по марям и сиверам места мшистые и ягодные. Брусники на земле кое-где красно и голубика сушеная, по вкусу сильно напоминает изюм. Встречаются часто медвежьи покопки.
Ночевал на гребне горы, где теплее, чем в распадке, и снег еще не стаял, можно вскипятить чай. Ночь была тихая, теплая, костер горел ровно и ярко, отгораживая светом от тайги, строгой и равнодушной.
...На меня величие окружающего ландшафта действует угнетающе, будит мысли о бессмысленности человеческих желаний и поступков. Вспоминаю с болью в душе смерть отца, когда бывая в лесу, вдруг приходил в состояние отчаяния и надрывный крик рвался из сердца: «Осиротел!».
Сейчас боль притупилась, но иногда щемит сердце от сознания того, что еще два года назад, он был жив и встречал меня дома чуть живого от усталости, пришедшего из лесных походов, насмешками, с укоризной покачивая головой, покуривая традиционную папироску.
Вспоминаю его желание начать новую жизнь: бросить курить и отдохнуть от болезней и суеты…
Смерть пришла внезапно, и на его мёртвом лице было видно, как крепко сжаты от боли зубы, в углах губ застыла трагическая складка страдания: до последнего мгновения он боролся со смертью, не желая верить в окончание жизненного пути.
...Все эти подробности всплывают в памяти, стоит только одному побыть несколько часов наедине с природой, погружаясь в нее.
Еще Лев Толстой говорил, что величие гор и природы вокруг будит в нем чувство одиночества и обреченности. Таков, видимо, свойство людей мягких и мечущихся в поисках вечной гармонии, и увы, до конца дней не находящих ее. Даже во сне таким людям снятся беспокойные сны.
Со мной, происходит нечто похожее...
Каждый выход в лес на несколько дней для меня испытание одиночеством и тоской, каждое возвращение приносит радость, но пройдет время, и снова тянет в тайгу, тянет повторить неудавшуюся попытку соединиться с природой, почувствовать себя ее частью.

...Жизнь на станции течет своим чередом, много мелких дел: то продукты кончаются, то пора сжигать мусор, то сейсмометр на компоненте запал: трассы пишет прямые. А то дрова надо порубить и сложить в поленницу... И так далее, и так далее...
Десять дней не мог выбрать время и продолжить дневник.
На девятое мая приходил Володя, сосед-лесоруб - ребята отмечали 9 мая; и тут выяснилось, что он поэт, пишет стихи. Что-то из его стихов печатали в «Юности», некоторые читали по Иркутскому радио. Пьяненький, он запоем читал свои стихи, и в них было и чувство, и обыденность, и незаконченные формы, но главное то, что он творит, формулирует свое мироощущение, а значит, и живет, когда пишет.
Нервы у него – никуда, но главное в нем то, что осуждая приземлённость окружающих и не скрывая этого, оставаясь романтиком и мечтателем в душе, он сам, быстро катится вниз по дорожке пьянства, теряя достоинство и приобретая амбиции.
Из рассказов знакомых строителей и лесорубов, выясняется, что жизнь на Баме далека от идеала: пьянство, пьяные драки, скопидомство и алчность, эгоизм в грубейшем его проявлении: всего здесь в достатке, а точнее — всё на виду.
Кого-то избили и ткнули ножом в спину, кто-то по пьяни съел несколько собак и так далее.
Вчера отправил телеграмму домой, поздравил Катюшу и Костю с днем рождения. Как-то они там живут-справляются?
...Четырнадцатое мая, воскресенье. Сижу дома один. Толя уехал на Западный портал за фотобумагой. Пишу дневник, слушая тиканье часов в тишине полуденного отдыха. В окошко виден лиственный молодой лес, окружающий дом; чуть дальше, налево, на южном склоне, видны кроны пушистых и зеленых сосен.
Собирался писать домой письма, но раздумал: новую информацию перестал воспринимать – обжился, и потому, ударяюсь в скучные обобщения. Жена, наверняка подумает или заподозрит в эгоизме или равнодушии. Меня, даже в письмах, все подталкивает обобщать негативные стороны жизни.
...С Толей Полушкиным живем дружно, а иногда даже весело.
Поближе познакомившись, вижу, - парень он из лучшей половины людей, хотя каких-то драматических ситуаций пока не было, а ведь человеческие качества наиболее четко проявляются в моменты опасности и потрясений.
Но способность Толи ладить с людьми в обыденной жизни – это большое достоинство.
Я слежу за собой, стараюсь подавить и уничтожить никому не нужную и не помогающую переносить трудности в теперешней моей жизни, гордость и самомнение. Более того, замечаю за собой способность вновь становиться таким, каким был семь-восемь лет назад: терпимым, грубоватым на слово, но даже предупредительным, то есть, стараюсь вернуть мнение о себе, как о хорошем парне.
...Вчера в три часа ночи ушел в лес вместе с Пестрей.
Все утро шел снег, дул холодный ветер; потом ноги промокли и стали мерзнуть, но в лесу было тише и потому теплее. За весь поход совсем не устал.
Прошел вверх по реке от поселка, видел уток совсем близко, но стрелять не стал.
Последнее время пропала охота охотиться: ружье брал на всякий случай, - говорят в округе, по весне, бывают медведи.
Нет желания убивать животину, наверное потому, что продукты здесь в изобилии, а семья, которую надо кормить, далеко.
Задумавшись над этим, можно сделать вывод, что сытый человек редко идет на браконьерство и для того, чтобы уменьшить число браконьеров, прежде надо досыта накормить их и их семьи в первую очередь, досыта и дешево.
Оставшиеся в браконьерстве азартные люди могут быть привлечены в штаты охотников-заготовителей – вот и проблема решена. Карательные же меры помимо не гуманности еще и не всегда эффективны, озлобляют людей с обеих сторон, вместо того чтобы их как-то объединить через пребывание на природе.
Сегодня двадцать первое мая.
Вчера была суббота, но для нас нет выходных или будней, мы просто живем и работаем, не считая дней недели, а ориентируемся на рабочие пятидневки: моя – Толика, моя – Толика. С утра пришел Володя, и как договорились, начали перекладывать печь.
Работали целый день, быстро и весело. В конце работы, спина разламывалась и хотелось погреться: на улице, целый день снег ударял вьюжными зарядами. Печь получилась на славу: высокая, ровная, теплая и удобная. Кое-как убрали мусор, уже на новой печке сварили суп и чай, поели и… день закончился.
Вяло поговорили о том, о сем, и разошлись на ночлег. Но дело сделано, и длинными морозными ночами с удовлетворением буду думать, что печь греет на славу, и эту печку я сам помогал делать.
Все двадцать дней мая, за малым исключением, идет снег - или с утра, или вечером, чаще ночью, реже – весь день. Дня два уже шел дождь. Времена года, казалось, меняются за считанные часы. Сегодня с утра на улице лежал пушистый снег слоем в пять сантиметров, а сейчас, глядя в окно, вижу ясный, холодный закат, темная суровая вершина на западе затемняет распадок, а на юго-востоке рдеют под заходящим солнцем снежные вершины хребта, которые я иногда путаю с высокими летними облаками. Они, по временам, заполняют горизонт, поражая зрение чистотой розового цвета.
Восемнадцатого мая, проснулся в шесть часов утра, полежал в теплом спальнике, раздумывая в полудреме: вставать-не вставать?
Хочу привыкнуть к утреннему настроению бодрости. Вдруг вспомнил о том, что утром собирался уйти на рыбалку. Но наверное все знают, как разительно отличаются вечерние настроения от утреннего. Поэтому, мысленно вяло уговариваю себя не спешить с лесом, - лес не уйдет, а поспать утром - так приятно.
И все-таки ставшее привычным состояние: раз собирался, надо делать, не давало покоя. Еще пять минут размышлений, и вот медленно вылезаю из спального мешка. Тело противится перемене температурного режима; вдеваю ноги в туфли, зябко поеживаясь выпрямляюсь, гляжу в окошко: что-то серовато.
Неуверенными движениями стягиваю свитер с крючка над изголовьем. Надеваю на себя колючий и неуютный, заворачиваю спальный мешок, извлекаю из-под него теплое трико, покачиваясь, то и дело теряя равновесие, чертыхаясь, натягиваю на себя вначале трико, потом штаны, жесткие и хрустящие, делаю два шага до вешалки, надеваю фуфайку и выхожу на улицу.
Погода сумрачная, но тепло: самая ходовая погода для меня. Пестря, потягиваясь, выходит из-за угла дома, виляет хвостом, - для него, наверное тоже.
Сделав «дело», вхожу в дом, умываюсь, холодной водичкой, смывая остатки сна и нерешительности. Печку не растапливаю, наливаю холодного чаю, достаю масло, хлеб, колбасу и ем: аппетита нет, автоматически жую бутерброды и думаю, все ли взял?
Рюкзак собран еще вчера вечером, заполнен обычным лесным снаряжением: котелок, кружка, ложка, нож, продукты: соль, лук, сахар, чай, рис, банка тушенки, кусок колбасы, булка хлеба. Моё снаряжение: ружье, бинокль, несколько рыбацких настроев, набор мушек, леску в карман сунул; туда же шесть патронов: четыре пули, одна картечь и дробь №2.
...Кажется все в порядке, глянул на часы – половина седьмого: можно идти. Снимаю фуфайку и заталкиваю ее в тощий рюкзак, а на себя надеваю длинный просторный пиджак – на ходу, да еще в гору после ста метров согреваешься, а в конце первого километра становится жарко...
Тихонько, стараясь не стучать кирзовыми сапогами и не потревожить напарника, прохожу в комнату, беру со столика часы, надеваю на руку, завожу будильник на восемь утра и ставлю напарнику в головах, надеваю на плечи рюкзак, поправляю лямки, окидываю последний раз взглядом комнату и толкаю дверь…
Пестря уже различает походное снаряжение, а увидев рюкзак, весело суетится вокруг, забегая вперед «улыбается», глядит в лицо, понимающее и довольно взлаивает, потом, перестраиваясь на походный лад убегает вперед - убедился, что мы и вправду идем в лес… Взбираюсь на первый подъем регулирую дыхание, посматриваю вокруг и на небо, начинаю, размышляя сам с собой, определять погоду на день и в конечном итоге успокаиваю себя тем, что весной, если дождь и бывает, то редкий и недолгий - обойдусь, как-нибудь без брезентового навеса, который летом я беру с собой обязательно.
Пройдя по дороге около километра, сворачиваю направо и лезу в гору по северному склону. Кое-где еще пластами лежит снег. Сыро. Мох мягко проминается под ногой, кедровый стланик поднялся – зимой, придавленный снегом он лежит, прижавшись к земле и мешает ходьбе.
Выхожу на узкую просеку – тропу, которая змеится по верхнему краю гор, окружающих долину реки Муякан. По тропе идти легко и приятно, места кругом хоженые, обжитые, но для Пестри лес есть лес, - он то и дело исчезает ненадолго то влево, то вправо.
Появляясь передо мной, на меня не глядит: очень занят, - кругом запахи, и эти нахальные бурундуки-разбойники свистят и сердятся.
...Проходит час, другой, лес вокруг незаметно меняется, делается суровее. Тропа, то теряетсяразветвляясь несколькими тропками, то находится снова.
Но я не беспокоюсь и нахожу её продолжение. Внутренне, я уже перестроился на одиночество и трудности пути меня не пугают.
Мысли в голове разные и больше без системы: воспоминания перемешиваются: прогноз погоды, сменяется выводами о том, куда пошел этот след сохатого, кому он принадлежит: быку или телке, молодому или старому, давно ли прошел, торопился или шел не спеша, возьмет след Пестря если встретит сохатого, или нет?
Много и часто встречаем медвежьи покопки, - когда-то здесь медведей бывало в эту пору много, а сейчас кругом урчат моторы, грохочет железо, человек разжигает костры, оставляя после себя пустые консервные банки, бутылки из-под водки, - это все создает фон, на котором трудно представить жизнь диких животных, тем более медведя.
В городах это привычно и закономерно, но немножко необычно воспринимается это здесь, в местах, которые были вековой глушью еще пять лет назад.
Тропинка петляя, то прижимается к берегу речки, то уходит от нее.
И горы тоже, то сдвигают склоны, то отступают на километр или два обещая ключ или приток - ручей. Муякан глухо шумит желтой весенней, наполовину из талого снега водой, взбивая на перекатах белые шапки пены.
Тропинка, вскоре вышла к зимовейке стоящей на берегу речки.
Здесь особенно бросилась в глаза неряшливость, суетливость человека: на сто метров в радиусе, то тут, то там торчали пни, окруженные шлейфом щепок; вокруг зимовья, набросано много бутылок, тряпок, поленьев, консервных банок, пожелтевших бумаг.
Тут и там следы кострищ - мусор лежит толстым слоем. На дверях зимовья с зимы приколота записка: «Товарищ, входя в зимовье, оставайся человеком».
Я, не снимая рюкзака, на минуту вошел в него. Нары по бокам, ржавая печка, стол у окна, обращенного на юг; на столе – банки и котелок, по полкам разложен засохший хлеб, сбоку от стола, на гвозде висит мешок с чесноком. Подумалось, если бы не беспорядок вокруг зимовья, все это воспринималось бы хорошо и уважительно.
Желания задерживаться здесь не возникало, и я пошел дальше, решив про себя, что остановлюсь попить чаю часов около двенадцати.
Чем выше по течению Муякана, тем ближе горы подступают к реке, тем плотнее к воде подходит тропинка, пробираясь через завалы и приречные осыпи, тем труднее идти. К тому же, с пасмурного неба посыпался не переставая мелкий, редкий вначале дождь, который становился все чаще и крупнее.
...Иду час, два, три…
Рюкзак за спиной все тяжелее, пиджак на плечах и груди намок, а дождь все прибавляет. Приходится делать остановку и пережидать дождь, благо и место отменное попалось. Кедр, толщиной в обхват, стоит на берегу; под низко растущими ветвями сухо и мягко; прошлогодняя хвоя на ладонь покрывает землю вблизи ствола.
Со вздохом облегчения сбрасываю рюкзак, передергиваю натруженными плечами, быстро развожу костер от которого приятно пахнет кедровой смолой.
Зачерпываю котелком воду из Муякана бегущего буквально в двух шагах и вешаю на берёзовый таган над костром, а сам удобно устраиваюсь в ямке, между корнями дерева.
Пиджак висит на ветке тут же под рукой, сохнет, а из рюкзака достал и одел на себя, легкую и теплую сухую телогрейку.
Уткнувшись носом в меховой воротник, полулежа, опершись на согнутую в локте руку сосредоточенно смотрю на огонь.
Пламя, перебегает с хворостинки на хворостинку причудливо изгибаясь. Поднимаются вверх язычки пламени, охватывая закопченные стенки помятого котелка.
Задремываю…
Неясные, плавно текущие мысли напоминают состояние человека замерзающего...
Через время, открываю глаза, завариваю чай и, разложив перед собой колбасу, свежий белый хлеб, сахар, принимаюсь есть. Хлеб, нарезав ломтями, ставлю поближе к огню; когда он подрумянится и покроется хрустящей корочкой, беру его; с аппетитом жую тугую копченую колбасу нарезанную тонкими пластиками, закусываю хлебом и запиваю горячим, ароматным чаем.
Закончив чаепитие, все складываю назад в полиэтиленовые мешки, складываю их в рюкзак, который удобнее устраиваю под головой и свернувшись клубочком, засыпаю под тихий шелест дождика по кедровой хвое.
...Летний дождь, это с утра до обеда...
И точно, - часам к трём дождик кончился, но по небу по-прежнему бегут облака с размытыми краями, а солнце так и не появилось.
Капельки дождя повисли на ветках стланика и от неосторожного движения, порция холодного душа выливалась за шиворот, в карманы и на плечи...
Однако идти уже можно.
Чем дальше я шел, тем больше встречал звериных следов. Дважды встретились вчерашние покопки медведя. На наледи, рядом с медвежьими следами заметил крупные волчьи. То тут то там попадается зимний помет сохатого, оленя благородного и северного.
Лес становился всё глуше и темнее, да и погода была пасмурной - свету в лесу было немного...
Часов около пяти вечера, хоженая тропа свернула направо, в гору.
Пестря бежал все время впереди, редко показываясь ввиду, имел облик деловой и озабоченный...
Почти поднявшись на перевал, мы вспугнули белку, которая, сердито цокая, влезла на тонкую лиственницу и, нервно подрагивая хвостиком, вертела головой и сердилась на собаку, которая по всем правилам охотничьей науки звонка, азартно лаяла на зверька.
Пестря в этот раз вел себя образцово, - он не бросался на дерево, не кусал веток, а сидя метрах в десяти от дерева, лаял, не спуская глаз с белки; и ведь его этому никто не учил, да и белку-то наверное видел так отчетливо в первый раз за свою собачью жизнь. Я обрадовался: определенно хорошие задатки в Пестре есть. Надобно будет их развивать и может получится хорошая, промысловая собака.
Стоя под деревом минуту-другую раздумывал: стрелять белку или нет и все-таки решил, что не стоит ее убивать, во-первых, не сезон, во-вторых – дроби всего один патрон, а Пестря мне это небрежение добычей простит.
Пошел дальше, а мой кобель долго не успокаивался, раза четыре возвращался к белке: полает, полает, услышав мой свист, побежит ко мне, но на полдороге остановится, долго смотрит в сторону оставленного зверька и, подумав возвращается. Полает, полает, но видя, что я ухожу и зову его, снова побежит в мою сторону, потом остановится и опять вернется к дереву, на котором сидела сердитая белка.
...Тропа поднялась к перевалу, где брал начало ключ, и зимой стояла большая наледь, которая до конца не растаяла по сию пору. Идти по наледи легко, но опасно: можно провалиться.
Здесь снова встретил в странном соседстве следы медведя четырёх-пяти лет, средних размеров и крупные волчьи следы.
Вспомнилось, что где-то читал о том, как по весне стая волков, пользуясь медвежьей бескормицей, нападала на слабых, некрупных медведей, которые и делались их добычей.
Тропа уходила куда-то вперед и правее, а я хотел идти все время вдоль реки и поэтому, перейдя наледь, свернул налево и побрел, утопая по колено в жидкую кашицу: смесь снега с водой. Недалеко от тропы случайно натолкнулся на естественные солонцы: вокруг было много следов сохатых, оленей, косуль, приходивших полизать соленую землю еще по снегу. Внимательно осмотревшись, и с удовлетворением отметил, что скрадка или сидьбы, как ее называли охотники, поблизости не было, да и место было непригодное для устройства засады: летом кругом солонца, наверное, только камни торчат, да водичка тихонько журчит по осыпи.
Хорошенько запомнив место, я пошел дальше, то и дело останавливаясь передохнуть, вытирая пот со лба и ругая себя за опрометчивость, - можно было не лезть в эти снега, а остановиться на ночлег на южном склоне, рядом с тропой.
Возвращаться к тропе было поздно, и я побрел вперед, гадая, что там, под горой, - снег или сухо.
Прошло еще полчаса, склон, разворачиваясь плоскостью на юг, постепенно освобождался от снега, стал круче, и открылся красивый вид на противолежащий горный массив, где километрах в трёх-четырёх от меня по прямой, взметнулся ввысь скальный уступ метров на триста-четыреста высотой – зрелище грандиозное.
Однако долго любоваться панорамами не было времени – было уже около семи часов вечера, и наступала пора устраиваться на ночлег.
Выйдя к Муякану, который здесь, с грохотом и шумом пенистым, неистовствующим потоком круто спускался с гористого плато вниз, я стал двигаться уже по течению реки, в поисках удобного для ночлега места.
В этих местах, мох по колено покрывал каменную осыпь, и тонкие лиственничные стволы, конечно, не могли служить укрытием от ветра и холода.
Пройдя вниз по течению метров пятьсот, пришел к развилке, где сливались два одинаковых по ширине потока, и речка, сделавшись вдвое многоводнее, утрачивала стремительность и яростный напор; еще чуть ниже, примерно с километр от развилки, я и решил ночевать.
...Вновь, найдя толстый, пушистый кедр стоящий у реки, сбросил рюкзак и немедля приступил к заготовке дров.
Топора у меня с собой не было, да он и не нужен, - кругом много поваленных толстых и тонких деревьев, над головой сухие кедровые ветки на растопку.
Сбор дров занял минут двадцать и ещё осталось время порыбачить, - простенькие снасти были в рюкзаке, в полиэтиленовом мешочке.
Но надо признаться, что я не рыбак и взялся за это только потому, что это оправдывало мой поход и служило официальной его причиной...
Около часа тщетно пробовал, то здесь, то там выловить что-либо похожее на рыбу, уж не до хариусов или ленков...
Наверное у меня не было никакого умения, или рыбы здесь не было, но за этот час ни разу не клюнуло, и я смотав снасти, пошел к биваку варить ужин…

…На ужин сварил рисовую кашу с тушенкой, но то ли сильно устал, то ли пересилил голод в походе, но ел без аппетита: кое-как, покопался ложкой в котелке и больше половины каши отдал Пестре, который был этому рад и наевшись, завалился под куст, в нескольких метрах от костра, спрятал нос в пушистый хвост, а, точнее, прикрыл его хвостом и крепко уснул – набегался за день.
Я же вскипятил чай, помыв в речке котелок и долго, неторопливо пил размышляя, что делать завтра, вспоминая сегодняшний путь; в это время, медленные сумерки уступали место темноте ночи. Рядом, заглушая все, шумела река.
В небе, в разрывах туч проглянули тусклые звезды. На противоположном склоне, еще почти сплошь покрытом снегом, откуда – то сверху, спустился туман; ветерок крутил дым костра, предвещая неустойчивую погоду назавтра...
Весной ночи короткие, каких-то шесть часов, но в лесу, далеко от жилья в глухой тайге, зная, что вокруг ходят голодные медведи, не сильно разоспишься, - беспокойство и осторожность – дело обычное в одиночных походах, даже если у тебя под рукой ружье, пуля, выпущенная из которого, кажется, может повалить слона. Тем более, необузданная фантазия всегда к услугам, если надобно изукрасить подробностями воображаемые опасности.
Нельзя сказать, что я боялся медведей и вздрагивал от любого шороха, но чувство осторожности заставляет меня перед каждым ночлегом в лесу заряжать ружье картечью и пулей, а костер у меня всю ночь горит, хоть не жарко, но давая ровное пламя. Так и теплее и безопаснее. Для того, чтобы он горел постоянно, надо его поправлять через 20-30 минут, подбрасывать дровишек. Вот и посчитайте, сколько из этих 6 ночных часов я бодрствовал, а сколько дремал...
Ближе к утру уснуть по-настоящему, надолго и крепко, хотелось все сильнее, но на востоке уже начало отбеливать.
Время подошло к трём часам утра и посомневавшись, что лучше сон или утренний темноватый лес полный живности, которая на рассвете идет кормиться, я выбрал последнее. Спустился к речке, зачерпнул воды в котелок, пошевелив костер, поставил чай, а сам снова спустившись к реке, умылся и холодная, горная вода прогнала остатки сна - я почувствовал себя бодрым и спокойным.
Не торопясь пил чай и наблюдал, как нехотя уходила из леса темнота растворяясь в белесом тумане наступающего утра.
Светало…
Небо было, как и вчера обложено тучами, но дождя не было и лишь капельки оседающего на землю тумана падали на лицо.
Допил чай, собрал все мешки и мешочки, сложил их в рюкзак, туда же спрятал ненужную на ходу фуфайку. Тщательно проверяя, нет ли тлеющих головешек, залил и затоптал костер и отправился.
Было четыре часа утра. Кругом хмуро и мрачно, видимость плохая, сырость оседая с неба, приглушала звуки. В такую погоду говорят охотники, зверь наиболее деятелен, менее осторожен и пуглив и кормится до семи-восьми часов утра.
Пестря проспавший всю ночь хорошо отдохнул и привлекаемый множеством запахов, на рысях убегал вперед и в стороны, исчезая иногда надолго, распутывая следы.
Тропинка шла все вдоль речки, пересекая небольшие наледи и множество ручьев талого снега, от которых летом не остается и напоминания.
...Пересекая в который раз такой ручей, я чуть сбился с тропы и ушел влево на склон, заросший кедровым стлаником, покрытый толстым слоем светло-зеленого мха.
Пестря отстал где-то, шел я не торопясь и осматриваясь и вдруг, заметил под ногами клочки шерсти светло-серого цвета!
Совсем было прошел это место, но подумал, что водичка от талого снега принесла эту шерсть по весне из недалека, и потому, остановившись, стал осматриваться.
Только я поднял глаза, как заметил большой кусок шкуры, лежащий на виду, метрах в двадцати выше по склону. Подойдя, подхватив её за край, приподнял, надеясь увидеть под ней мясо, но оказалось, что шкура была кем-то свернута, скатана в кучу и я увидел только остатки розовеющего черепа и рога - похоже, это был теленок северного оленя.
Рядом лежал обглоданный остов позвоночника и задняя нога. Вокруг в радиусе трёх метров мох был содран до земли, и кустики были поломаны...
Я мысленно задал себе вопрос: кто это мог сделать – волки или медведь и не успевая на него ответить, оглядываясь вокруг, поднял голову повыше и увидел в кустах пушистого стланника какое-то шевеление.
Сосредоточившись, сфокусировав взгляд, я отчетливо разглядел медведя, который был не далее двадцати-двадцати пяти шагов от меня!
Не осознавая ещё до конца происшедшего, я подумал - какой он круглый и мягкий и ходит, ступая твердо и неслышно...
А мишка так и маячил в кустах: то туда повернет, пройдет шага три, потом назад воротится и впечатление такое, будто он что-то потерял в этих кустах.
Медведь двигался не останавливаясь и хотя, наверное заметил меня раньше чем я его, но почему-то упорно делал вид, что меня не видит и в мою сторону не смотрел, - это нервное движение подсказало мне, что медведь сердится: я перебил его трапезу, или может быть он тоже вот-вот подошел.
Только тут я отреагировал на опасность, вскинул ружье, автоматически на ходу взвел курки и прицелился, намереваясь прострелить его туловище по диагонали...
Медведь на мгновение и на свою или на мою удачу скрылся в густых зарослях зеленого стланника, а я, в это время тремя прыжками выскочил на прогалину и тут снова увидел, как медведь шевелится в стланике и идет на меня, точнее в мою сторону...
Потом мягко и плавно всплывает на дыбы, удерживая равновесие загребает передними лапами воздух и цепляя вершинки стланника, медленно и молча двигается на меня, поворачивая голову с аккуратными полукружьями небольших ушей, как бы стесняясь, прячет, отводит глаза и старается не смотреть прямо на меня.
Казалось, зверь даже чувствовал себя немножко виноватым от того, что все так неловко получается: «Вроде бы вот я шел, шел и наконец, пришел, а тут вдруг ты, и ведь нам вдвоем тут никак нельзя, пойми»!
В голове у меня мелькнуло – такой смирный и симпатичный медведь, а ведь съесть меня может запросто!
И я, вскинув ружье и прицелившись почему-то в голову, хотя проще и надежнее было стрелять в грудь, которая, как известно, больше головы. Но в тот момент, поток информации об охоте на медведя выплеснулся вот в таком решении.
До мишки было не больше двадцати шагов. Хорошо видны были его сердитые глаза и может ещё поэтому я нажал на спусковой крючок.
Развязка длилась всего лишь несколько мгновений, но для меня они растянулись в многозначную, долгую картину...
Мишка, какой-то миг после выстрела еще стоял на задних лапах, потом хотел рявкнуть устрашая меня, подбадривая и разжигая себя, но из его горла вылетел какой-то негромкий хрип, после чего он перекинулся через спину разворачиваясь и став на четыре лапы, бросился наутек...
Как только он коснулся земли передними лапами, я перестал его видеть – заслонили кусты стланника, и только по треску сучьев я понял, как он торопился убегая.
Надо отметить, что момент выстрела и неудавшийся рев почти совпали, но для меня время вдруг замедлилось в своем течении, и все происшедшее виделось картинами, отделенными одна от другой значительными временными промежутками…
Тут, из-за моей спины выскочил на рысях Пестря и слыша удаляющийся треск в кустах, бросился вдогонку, секунд через пять раздался его лай, который однако вскоре замолк.
Я, наверное, изменился в лице и задышал часто, но мысли в голове работали четко.
В погоню за медведем я не кинулся, но и убегать не собирался.
Отойдя чуть в сторону, оглядываясь и сжимая в руке ружье снял рюкзак, а в другой – неизвестно когда извлеченные из кармана пиджака еще два патрона с пулями. Быстро достал из кармана рюкзака нож и затолкав за голенище сапога, штанину не стал опускать опускать сверху, надеясь в случае надобности быстро его выхватить.
Вернулся Пестря и, не обращая внимания на мои команды: «Ищи! Ищи!», стал грызть кости – остатки оленя.
Подозреваю, что он так и не разнюхал, что к чему и не разобравшись, решил для себя, что хозяин, как обычно, поторопился и стрелял безобидную трусливую животину, для него вовсе не интересную.
Чуть придя в себя, я стал гадать, попал или не попал в нападавшего зверя?!
Но, вспомнив хрип и припомнив вдруг, что в левом стволе у меня, еще с ночлега, остался патрон с картечью, подумал, что скорее всего попал и наверное одной картечиной пробил дыхательное горло зверя. Поэтому медведь, оставшись без голоса, перепугался этого обстоятельства больше выстрела и может быть больше боли...
Случилось все выше описанное в половине шестого утра.
Небо по-прежнему хмурилось, серый утренний свет подчеркивал темновато-зеленые тона вперемежку с серым цветом окружающей тайги и с трудом верилось в столкновение, произошедшее здесь ещё каких-нибудь пять минут назад. Действующими лицами на этой затемненной сцене были голодный, недавно вставший из берлоги медведь средних размеров и я, который до этого и медведей-то в лесу ни разу не видел.
Хмыкая и чертыхаясь, гадая попал не попал, я стоял еще некоторое время в нерешительности и наконец, тронувшись, пошел в ту сторону куда убежал медведь, тщательно осматривая подозрительные кусты и выворотни, крепко сжимая ружье заряженное двумя пулями – одной круглой, другой – системы Полева.
Шел я по тропинке и видел, на пятнах нерастаявшего снега под ногами, свежие следы медведя, которые были величиной чуть больше моего сапога и оставил их этот хищник, здесь, еще рано утром до встречи со мной.
Река в этом месте заворачивала влево, тропинка тоже и тут я увидел следы убегающего медведя, который прыжками метра по 3-4 скакал напрямик и вылетев на тропинку, грянул по ней, благо и места почище и бурелома меньше...
Пестря, чуть напрягаясь, бежал впереди метрах в пятидесяти и явно не горел, судя по всему, желанием вылавливать раненого медведя; где-то в закоулках его родовой памяти под черепной коробкой, наверное хранилось осознание опасности, связанное с медвежьим запахом, но соображал он туго, и труда не взял до конца во всем разобраться.
А я шел и размышлял, что или рассказы про свирепых медведей которые после неудачных выстрелов кидались на охотников и оставляли их убив и спрятав у лесу завалив валежником, или это было неправдой, и мне попался добродушный мишка...
Около часа я осторожничал, старался не упускать из виду Пестри, который показал бы мне, где залег медведь в засаде.
Но страхи мои были напрасны, медведь перепуганный больше меня, долго удирал по тропе, а потом резко свернул влево и в гору...
Я понял, что всё обошлось, а тут и небо стало разъяснивать, показался серебряный диск солнца…
Все происшедшее отодвигалось в ирреальность рассветных сумерек, порождающих причудливые и жутковатые видения.
31 мая.
На сопках расцвел багульник, розовые тени чуть заметные глазу, залегли по темным распадкам. Солнце дня три уже светило по-летнему, но вдруг, откуда неизвестно надвинулась дымка, заволокла солнце, на которое стало возможно глядеть не прикрываясь ладонью, как через закопченное стекло.
Потом ночью налетел ураганный ветер и принес холодный воздух. Опять надеваю фуфайку и с утра, выходя на улицу перед тем как открыть дверь, поеживаюсь и дрожу.
Работа идет своим чередом, станция почти отстроена, осталось устранить погрешности в морском хронометре и добиться наилучшего качества фото обработки сейсмограмм.
На днях, с Толей Полушкиным сделали большое дело: с помощью соседей-лесорубов нампривезли прямо к дому 30-35 хлыстов с просеки. Мы распилили их, накололи и сложили в поленницы. Думаю, что на зиму вполне хватит этих дров.
Отправил телеграмму домой жене, чтобы она на лето выехала всем семейством сюда, ко мне, в Северомуйск.
Как бы мои дела ни складывались дальше, я решил, что здесь им будет легче прожить и пропитаться и мне будет спокойнее, а главное, все они отдохнут от городской суеты и спешки. Ответа, правда, еще не получил…
Продолжаю систему: вчера отжался от земли 50 раз и присел на каждой ноге по 25 раз; половина намеченного мною плана выполнена. По-прежнему стараюсь не забывать латынь и занимаюсь помаленьку каждый день, но подается туго из-за бессистемного подхода, а менять что-либо в методе уже поздно.
Философию забросил совсем и отходя от глобальных проблем, снова окунаюсь в мелочи рутинной обыденности. Планирую большой поход на солонцы, но сроки не уточняю, потому что все может измениться в один день и меня забросят или на Ангаракан или на Белые озера, для строительства еще одной сейсмостанции.
...Размышляя, думал о благотворном влиянии женственности на творческую природу мужчин. Иногда достаточно теплого взгляда, незначительного задушевного разговора, чтобы стимулировать оптимизм и желание жить и работать, радуясь происходящим переменам.
И наоборот, одиночество или чисто мужская компания подталкивают к цинизму, распущенности, а некоторых наводит на мрачные мысли, - негативизм в оценке происходящего, заставляет поверить в низменный характер причин человеческих поступков и желаний.
Часто задумываюсь, что здесь в Тоннельном, я далек от осуществления своих планов, потому что нет ни сосредоточенности одиночества, ни сознания необходимости быть общительным и вежливым.
Часто бывают гости, с которыми надо разговаривать и смеяться, есть и пить чай, и соблюдать так называемые условности общежития. Кто-то из французов сказал: «Мир держится на условности». Очевидность этой истины неоспорима.
Сильной личностью можно быть только идя в разрез с установленными неписанными законами бытия. К гостям я отношусь и относился хорошо, но для меня сейчас важнее побыть одному и попробовать переломить свою лень и безволие, каждодневно заставляя себя работать и думать.
Завтра – начало лета и обычное разочарование, связанное с предвидением увядания природы, неизбежно следующим за весенними теплыми ветрами, цветами багульника и зеленой травой.
Каждый год, весной парадоксально возобновляется тоска по уходящему лету, которое еще не наступило, но предвестником умирания лета и окончанием осени для меня стало уже появление яркой весенней зелени.
Зима для меня – самая надежная крайность, хуже которой не будет, и поэтому, она будит во мне желания читать, видеть новое, работать, спокойно улыбаться, верить в лучшее будущее. Как писал Пушкин: «Любил бы лето красное и я…».
Сегодня читал биографии композиторов XX века: Малера, Равеля, Скрябина, Стравинского и захотелось с головой погрузиться в чтение истории античного мира, в изучение драматургии и отбросить это нудное, навязчивое НАДО; надо заниматься латынью и немецким, надо завершать задуманное и так далее. Но во мне живут два человека: один мечтает о высотах, презирая и отрицая трудности восхождения; второй сухо замечает, что на вершины лежит трудный, извилистый путь и человек, не обладающий крыльями, но жаждущий глянуть на мир с этих вершин, должен этот путь пройти пешком, потея и надрываясь.
Четвёртое июня.
Начало лета. Лиственницы распустили почки, и лес стал чисто-нежно-зеленым, необычно сочный цвет у хвои лиственницы; склоны сопок сиреневые, сквозь темный фон зимнего дерна. День длится со светом до одиннадцати часов вечера, а в два часа утра, небо вновь светлеет. На перевале же, по-прежнему снег и холодно, но лето есть лето и снег тает все быстрее.
Речки вышли из берегов, и мутная, пенная вода залила берега на полметра...
Сегодня была первая летняя гроза и первый гром гремел над домиком сейсмостанции.
Пестря обжился, раздобрел, стал спокойнее и задиристей, по ночам будит меня, лает на кого-то, а сегодня под утро вдруг принялся выть: наверное ему одному скучно и хочется в общество миролюбивых добродушных собак.
Ходит за мной, как тень. Я иду купаться на горячий источник, он непременно меня сопровождает.
Вода с верхом заливает мостки, по которым надо переходить речку, но Пестрю это нимало не беспокоит. Деловито, не спеша, прощупывая взглядом и лапами мостик; он без труда перебирается и туда, и обратно.
Пока я моюсь и отогреваю свой радикулит в горячей воде, Пестря ждет меня сидя на крупных камнях крутого склона.
Заметив, что я кончил мытье и начинаю одеваться, он солидно, не торопясь следует ко мне, а перед мостиком еще вежливо уступит право первому перейти речку.
По пути на источник обязательно свернет с дороги и проверит, как поживает знакомый местный бурундучок. Убедившись, что все хорошо, жизнь течет, Пестря следует за мной...
У каждого из нас свои заботы!


...Тоталитарные государства по Шопенгауэру более склонны к развязыванию войн в силу относительной стабильности внутри этих государств. Эта стабильность – ширма, за которой кроется кипящий котел человеческих страстей и неудовлетворенных честолюбий.
Такое государство напоминает мощный венозный кулак, а члены этого государства – пальцы, готовые сжаться и, повинуясь единой воле, ударить по любой цели. Государство, не раздираемое изнутри противоречиями и раздорами – совершенная машина нападения и отражения нападений.
Я думал об этом, вспоминая поражение «демократической» Франции во вторую мировую и победу сталинского «тоталитарного» Советского Союза над Гитлером. Именно отсутствие «пятой колонны» позволили Советской Армии и советскому народу не только отразить нападение, но и победить врага…


Ночует Пестря почему-то под крыльцом, едва-едва протискиваясь под настил и узкую щель. Странные у него привычки!
Вчера заходили с Толей Полушкиным к его друзьям, в общежитие. Опрятные, небольшие комнатки с фотографиями по стенам, с магнитофоном на полочке, пара фотоаппаратов висит на гвоздике в головах, небольшие библиотечки на полке, в углу – выжженная на дереве картинка. Винный сосуд, из которого струйкой вьется дымок, поднимаясь, дымок превращается в женщину форм округлых и крупных. Женщина держит в руке рюмку с вином. На доску кнопкой кто-то приколол картинку, изображающую бурю на море...
Живут ребята безбедно, но, наверное единственное развлечение посреди монотонной и привычной работы – вино и флирт. Во всяком случае это то, что не стесняются здесь афишировать. Конечно, некоторые из них учатся и в вечерних школах, и в вузах, кое-кто по «маленькой» увлекается чтением, но об этих буднях в присутствии мало знакомых людей упоминать не принято.
Другое дело поделиться с кем-то, как и сколько вчера выпили и как на «рогах» пришел домой, и кого вчера провожал и как «это было». Знаком с ребятами я недавно, общих тем конечно нет, водки я не пью, не флиртую и даже не делаю вид, что мне это все приятно, поэтому со мной знаться просто неинтересно.
Лица некоторых ребят особенные, а двое так просто красавцы – приятно на них поглядеть. Об этих двух постараюсь еще написать.
Девятое июля.
Не брался за дневник месяц, а кажется прошла вечность.
Сейчас все поворачивается на круги своя, и надеюсь продолжить начатое, то есть довести планы до логического конца.
Следует основательно заняться самовоспитанием, потому что разболтался, время уходит, работаю мало и ленив стал через меру.
Погода на дворе удивительная, - середина июля, а вот уже третий день идет снег, вперемежку с дождем. Временами, глядя в окно, можно сказать, что на дворе злая, холодная осень, так густо валит снег, а на горах снег лежит все три дня, внося необычное разнообразие в летний ландшафт. Вдобавок, холод стоит необычайный для этого времени года даже здесь, где и так, слишком жарко не бывает.
Количество жителей в нашем распадке возросло – приехали «полевики» - гидрогеологи и, поставив пять палаток, живут в них. О каждом из них постараюсь написать позже и подробнее. Напарником по сейсмостанции работает Володя Кондаков, как выяснилось, из разговоров, мой близкий сосед в городе, и возможно мы раньше часто встречались, не обращая внимания друг на друга, - сказывалась разница в возрасте и увлечениях.
Сегодня, наконец, собрался в лес: выйдя в восемь утра, поднялся по ключу вверх. Дошел до границы леса и испытал необычайный подъем и прилив жизненных сил, вдыхая хрустально чистый воздух высокогорья, оглядывая открывающиеся взгляду просторы.
Перекусил у ключа на солнцепечной горушке, сидя под деревом на мягкой подстилке из опавшей хвои и слушая лепет прозрачно-ледяного ключа, стремящего воду с камня на камень, с уступа на уступ вниз, в долину поросшую темным лесом.
Зачерпывая ладошками ключевую воду, думал, что этот бодрящий напиток теряет свою целебную силу в долине и возбуждающе действует только здесь, на высоте две тысячи метров.
Пестря радовался и веселился вместе со мной и самозабвенно преследовал тревожно свистящих бурундуков. Два бурундука, спасаясь от Пестри, пробежали буквально в полуметре от моих ног, а я, затаив дыхание дивился легкости и грации, с которой они неслись по земле. Возвращаясь, неподалеку от станции, нашел рог сохатого, сброшенный этой весной и не потерявший ни жесткости, ни плотности живых рогов.
Весит он, примерно пять килограммов и длиной сантиметров шестьдесят, с шестью отростками. Принадлежал он, как мне кажется, бычку, годов четырёх отроду. Медвежьих следов не встречал, хотя очень бы хотел верить в то, что недалеко от станции живут медведи.
Постараюсь ходить в лес почаще и вообще буду стараться вернуть себя в рабочую колею: латынь, философия и так далее.
Сегодня шестнадцатое июля.
Событий накопилось за этот промежуток времени изрядно и начать с чего-либо трудно. Попробую на авось, как говорят, «во время езды» ухватить нить повествования.
Вчера был в библиотеке и взял Тютчева, Гете «Фауста» и «Схватку» Юлиана Семенова. Семенова прочел и читая, размышлял, чем он мне не нравится? Конечно, проще ответить коротко: тем, что он из благополучных и романтик, но попробую покопать глубже.
Возьмем его рассказ «Еще не осень».
Немого отвлекусь и вспомню историю, которую увидел по телевидению в одной из педагогических программ. Тетя и дядя, оба уверенные и образованно-эрудированные, толковали о «социальном и асоциальном ребенке» и в доказательство, как надо делать и чего делать не надо воспитывая ребенка, представили сценку: мальчик лет шести «из хорошей семьи» должен был составить по заданному плану фигуру из кубиков, крепящихся друг к другу штырями.
В первом случае мальчик, поддерживаемый доброжелательным воркованием образованной тети, уложился во время, остался доволен и изображая на листочке красками свое настроение, провел ряд волнообразных полосок светлыми жизнерадостными красками и при этом улыбался, да и тетя была довольна.
Во втором случае, тетя скрипучим голосом поправляла малыша, резко не одобряла ложные ходы мальчика и тот, в конце концов, не только не смог уложиться во время, но, кажется, вовсе отказался заканчивать незамысловатую конструкцию и немножко поплакал, а когда тетя попросила его изобразить своё настроение красками, мальчуган сквозь слезы, плохо видя лист, ляпал черной краской черные кляксы на белом фоне.
Тетя и дядя, комментируя оба случая, как дважды два доказали, что тех, кого воспитывают по первому способу, будут со временем людьми «социальными», а кому удел воспитание, подобное тому, что было во втором случае, с большой степенью вероятности можно предсказать «асоциальность».
Не комментируя выше приведенную программу, хочу сказать, что Юлиан Семенов напоминает мне мальчика из первого примера: он пишет светлыми красками на белой мелованной бумаге под одобрительное воркование читателей и судя по всему, вполне «социальный молодой человек».
Вернемся к его рассказу «Еще не осень». Напомню содержание. Некто Серебровский, стареющий мужчина, лет 50 с небольшим, уединился в хижине на берегу «водохранилища». Совсем не важно, море это или озеро, главное, вода есть и есть рыбная ловля, описание которой сильно смахивает на описание рыбалки в ранних рассказах Хемингуэя.
Многозначительные рассуждения о том, клюнет или нет и небольшое описание борьбы с русским «марлином» - щукой. Затем небольшой гастрономический экскурс, увязанный с воспоминанием, связанным с былой рыбалкой и «простым», но добрым другом, искренним человеком, который открыл ему в далекой Астрахани секрет «царской ухи».
Затем небольшое отступление на описание аппетитного завтрака и похода за молоком, в соседнюю деревню, который окончился «неожиданной встречей с художницей Катей из Суриковского, на натуре».
Небольшая пикировка со злой, но обаятельной и даже красивой девушкой. Катя, уяснив, что перед нею не чурбан неотесанный, а человек довольно грамотный, увязалась провожать «деда» до доярок, но на беду в поле на лугу встретили дочку знакомого бакенщика Настю, которая за год превратилась из «олененка» в красивую девушку и судя по всему, «дед» ей тоже нравился своей душевностью.
Девушка, ревнуя Катю к деду, пообещала принести Серебровскому молока, а тот, вынужденный поэтому отложить поход к дояркам, ко всему отказался дать закурить Кате и, недовольный, не оглядываясь, ушел к себе в лес, где «отсыпался» и собираясь искупаться, вдруг обнаружил за спиной Катю, которая, укорив его за обидчивость, «легла в мох, утонув в нем, зажмурила глаза и тихо, словно засыпая, прочитала» опять же стихи, четверостишье, которое легко подхватил Серебровский, а читатель после этого эпизода может предположить, что Серебровский как минимум профессор университета.
И в таком духе далее…
Затем в рассказе появляется еще парочка молодых непосредственных, то есть «социальных», молодых людей, один из которых «поэт» и немного умник, с фигурой борца. И они, ближе к ночи, после посещения Божьего храма (живопись 17 века) плавают, дурачатся и танцуют на берегу водохранилища, а Серебровский у костра делает простенький шашлык, конечно, не такой, как у него на даче, когда к нему на день рождения приезжали друзья из академии...
И смотрит, как веселятся молодые. Потом Катя предлагает идти к нему в дом, он мямлит что-то и глаза ее из добрых вдруг делаются злыми.
Следует «перебивка». Серебровский, убежав от любви, возвращается в тусклый мир к себе в кабинет, на двери которого висит табличка «черная с золотом»: «Генеральный конструктор, академик, Серебровский А.Я.».
Вот уж действительно, может подумать читатель о герое рассказа, что «еще не вечер».
В этом рассказе, пожалуй, весь «социальный» Юлиан Семенов, у которого много известных друзей и в Испании, и на Кубе, и в Португалии, и Генрих Боровик, и Микки Таривердиев и другие. Который кругом «хороший», благополучный, ко всему верит в хрустальные дворцы в недалеком будущем… для социальных людей.
А куда же «асоциальные» денутся? Вопрос этот не касается Семенова никаким боком, потому как о таковых, в его рассказах не упоминается.
Мне кажется показательным то, что «дед» в конце концов оказывается «академиком».
В этом обаяние не только детективных повестей Семенова. В этом проглядывает весь Семенов даже в таком далеком от эмоций жанре, как международная публицистика.
Во времена Бестужева-Марлинского идеалом романтиков был сильный, одинокий трагически кончающий жизнь, герой.
В наше время романтики возвели на пьедестал героя больших личных достоинств, но социального и щеголяющего знаниями лирических поэтов, с пристрастием к охоте и рыбной ловле.
Как я уже говорил, немалую долю в выработке стереотипа сыграл своими книгами и всей своей жизнью Хемингуэй, и Юлиан Семенов, страстный поклонник Хэмингуэя, пропагандирует насквозь индивидуалиста Хэма в нашей стране, идеалом которой всегда был коллективизм.
А если серьезно, то Семенов, идя на поводу у жизнерадостного читателя, производит своими писаниями ярко расцвеченную макулатуру.
Во всяком случае, рассказ «Еще не вечер», на мой взгляд, есть набор жизнерадостных штампов, перепевы мотивов, давно сочиненных.
Напрашивается сравнение с рассказом Юрия Нагибина «Требуются седые волосы».
То, что «хороший конец» в рассказе опущен, это, мне кажется, тоже дань моде. Кто-то из философов или филологов говорил, что драма должна быть драмой или в крайнем случае, после слов «все кончилось хорошо», занавес опускается. Концовка рассказа подразумевает благоприятный для академика Серебровского, исход его позднего увлечения.
Я не стал бы возражать против «социальных» людей, если бы на примере Юлиана Семенова не видел, что быть «социальным» - это значит, прежде всего, ценить собственное благополучие. И что бы там ни происходило в мире, если душу социального человека не отягчают переживания личного плана, там хоть половина людей на других континентах умри от голода, он будет писать светлыми красками приятные волнообразные линии, будет уходить от тяжелых раздумий о смысле жизни или о несчастье людей серых и маленьких.
А эти люди, случаются сплошь и рядом в свинцовой рутине обыденного бытия.
Они не верят в охоту на экзотических зверей в заповедных лесах и рыбную ловлю, чередующуюся с едой и выпивкой с известными всему миру, друзьями...
Хемингуэй не был равнодушным к судьбам простых людей и на свой лад боролся, побеждал, и терпел поражения, а выпивка и еда – это сопутствующие обстоятельства его достаточно обеспеченных героев. Герои испанских рассказов - бедные простые испанцы, застигнутые врасплох смертью – случаем; они, конечно не совсем испанцы, но испанцы, увиденные глазами американского писателя и гражданина.
Можно, наверное, спорить о том, законченный индивидуалист главный герой Хэма или в нем прослеживаются еще черты человека из народа, но когда стараются всеми силами представить подобных героев, как борцов за счастье простых людей, мне кажется, это значит согрешить против истины, наивный романтизм.
И тем более печально, что романтизм этот, противопоставляется реализму истинно русских писателей, начиная с Гоголя и кончая Платоновым, отличительной чертой которых был гуманизм защищающийся от свинцовых мерзостей жизни.
Каждый из великих русских писателей не закрывал глаза на несчастья маленького, придавленного обстоятельствами жизни человека, на огромное пространство, разделяющее мечтания маленького человека от окружающей его действительности.
Какие могут быть охоты или рыбалки, когда на земле есть хотя бы один несчастный человек? Приблизительно так ставили вопрос Толстой, Достоевский, Платонов и много других русских писателей, как в жизни, так и в речах героев своих произведений.
Нет ничего нелепее, чем предположение, что герои Достоевского могли бы самозабвенно ловить рыбу, пить джин с тоником и вкушать чудеса гастрономии на фоне людских страданий, их окружающих, просто жить изысканной гастрономией, на фоне людских страданий, их окружающих.
Жизнь Достоевского или Платонова, или Булгакова, или Льва Толстого, несмотря на спокойное детство, сделало их «асоциальными», то есть способными видеть, в первую очередь, страдания людей их окружавших и страдать их болями и мучиться их несбывшимися надеждами и желаниями...

...Дела на станции идут помаленьку, новости есть. Вот хотя бы то, что я уже вторую неделю один работаю за двоих: Володю Кондакова, начальник отряда забрал на Западный портал сложить печь.
Я привез на нашей машине еще одну собаку, ласково-равнодушную, непосредственную шестимесячную лаечку Рику, которой, судя по всему, здесь жить нравится и даже новый дружок – вечно хромающий Пестря – тоже нравится.
Рика быстро обжилась на сейсмостанции, не стесняется, выпрашивает вкусный кусочек у «артельного стола», во время еды болтается под ногами ожидая подачки, не обращая внимания на строгие окрики хозяина. Вот что значит хорошее, уличное воспитание.
Но Муське, нашей кормящей кошке, собачка не понравилась своим несдержанным поведением и сегодня утром Муся наказала Рику за нахальство, стрелой кинулась на нее и под жалобно-испуганный вопль Рики вцепилась всеми четырьмя когтистыми лапами в собачью морду. Глаза не пострадали и Рика отделалась щепоткой вырванной шерсти и легким испугом, хотя, по правде сказать, для этой нахалки происшедшее не урок. Стоит кошке очутиться вне дома, Рика вздыбив шерсть на загривке сердито облаивает Муську, норовя схватить зубами, а ее новый друг, Пестря, по слабохарактерности поддерживает молодую собачку в ее злых намерениях.
Чем это кончится, я пока не хочу предсказывать.
Рика масти серой, ростику небольшого, но крепко сбита. Хвостик тугим бубликом плотно лежит на спине, ушки настороженно торчат, а глазенки озорно и беззаботно поблескивают из-под бровей.
Бедный Пестель (так зовет пестрю Толя Полушкин) опять порезал лапу и вновь на полмесяца охромел, хотя и бодрится, не отставая от Рики ни на шаг.
Вожу этих «четвероногих друзей» на прогулку и честно признаюсь с удовольствием смотрю как шустро - «топ-топ-топ» скачет по лужам, разбрызгивая воду, Рика.
Она, суёт свою острую мордочку во все щели, вынюхивая озорников-бурундуков.
Кошка Муся – детная мать, сознавая ответственность, вчера вечером обучала детишек своих первым охотничьим навыкам: поймала мышку где-то за столом в углу, принесла ее к ящику с котятами и отпустила, зорко следя за тем, чтобы мышка не убежала в норку, а котята неловко переваливаясь, то и дело теряя равновесие играли в хищников.
Рика в два раза меньше Пестри, но это не мешает ей в играх изображать сторону нападающую. Пестря, «схваченный» Рикой за горло, неловко валится на землю, изображая жертву, и с земли имитирует сопротивление, показывая крупные белые клыки, а лапами вяло отталкивая нападающего «зверя» – роль эту, талантливо исполняет малышка Рика.
...На дворе после двух недель холода и дождей проглянуло солнце и ощущение праздника теплится где-то внутри, под слоем раздумий и воспоминаний воскрешающих в памяти летнее теплое утро, залитый утренним, солнечным светом дворик-лужайку и пару толстопузых ребятишек: Катюшка в одних туфлях на босу ногу и Костя вообще голышом, только на голове панама от солнца.
Ласково-серьезная фраза Катюши, говорящей: «Папа, пойдем попыгаем», и в доказательство непреклонности просьбы она несколько раз кивает головой. Костя тоже хочет «попыгать», хотя внятно растолковать своё желание еще не может, - ему всего год с мелочью.
И вот мы втроем идем «пыгать» на панцирных сетках, в огород. Катюша прыгает самостоятельно и умело, ей уже два года, а Костя во всем старается не отставать от сестры и тоже, правда не без моей помощи, прыгает, а точнее пытается подпрыгнуть, но не удержавшись, падает то и дело и улыбаясь, вновь повторяет попытку.
Вспоминаю, как с Катюшей катались на речном трамвае и как она, увлеченная мелодией, звучащей где-то у нее в голове, ритмично раскачивается, не стесняясь потеснить чуть-чуть соседей. А то вдруг, заинтересовавшись, берется рассматривать сережку в ухе рядом сидящей незнакомой женщине, безуспешно пытаясь выдернуть маленькими ручонками сережку из уха.
...Потом вижу, как она в мятом халатике в панаме и босиком, с опаской ступает по нагретому солнцем асфальту бульвара и вдруг останавливается, заметив малыша в коляске и как вкопанная стоит в задумчивости, запустив пальчик в нос и решает помочь катить коляску или обойдутся без ее вмешательства.
Часто вижу Костю в тот момент, когда он улыбаясь широкой и доброй улыбкой, вдруг размахивается и норовя попасть в лицо, бьет рученьками меня и смеется весело, видя, как я с трудом уворачиваюсь от его шлепков…

...Как я уже говорил, работаю один на станции, но именно так, наверное и хотел работать, когда устраивался в сейсмоотряд. Для меня наличие напарника не значит облегчение работы, или как говорят «вдвоем не скучно!».
Мне и одному не бывает скучно никогда.
И удивительное дело для большинства людей – на вопрос «Не скучно?» - отвечаю: «Не научены скучать». Действительно, столько дел можно или нужно сделать в жизни, что времени, конечно, не хватает. Какая ещё может быть скука?
Бывает и у меня «не настроение», но это не от скуки скорее всего, а наоборот, от невозможности подчас остаться один на один с собой и без суеты, сквозь полудрему подумать, что осталось позади, и как жить дальше, и долго ли еще буду обременять землю своим присутствием.
Органически я не несу в своем характере желания каждый день что-то делать и чем-то серьезным заниматься, но вот заставляю же я сам себя делать упражнения на силу, читать латынь и философию. А в чем или точнее где сокрыта побудительная причина, сказать не могу, хотя догадываюсь.
Обдумывая, я сформулировал жизненное кредо таких, как я: «Каждый из нас заполняет паузу между рождением и смертью на свой манер – один работой, другие семьей, третьи спортом или охотой, или рыбной ловлей, четвертый делает карьеру, завоевывая место потеплее под солнцем жизни и так далее.».
Но редко, кто отдает себе трезвый ответ в том, что самый умный обязательно бы не стал ничего делать, а просто созерцал бы жизнь, ее величие и единение с вечностью. Но беда в том, что человек действительно так воспитан, и подлинная, полная свобода не по плечу самому, самому сильному из нас.
И вот, человек хватается за любое дело, лишь бы отделаться, прикрыться чем-нибудь от возможности быть свободным. Вот и я стараюсь забить суетой свою жизнь до предела и тоже, этим самым, отказываю себе в праве называться человеком свободным…
Но сейчас на сейсмостанции я окружен людьми: в лагере кроме меня еще пятеро. Два студента – один гидрогеолог, другой – гидролог и три химички, точнее две, а одна по штату повар, и мы, то есть трое мужиков, не ломаем головы кому варить и мыть посуду, а по удару гонга, лопатой по железке, приходим, садимся за стол и едим, разговаривая о том, о сем.
Женщины в возрасте, поэтому никакой суеты в наши ряды не вносят, а скорее, наоборот, настраивают на рабочий лад.
Вчера оставил ручку на почте и целый день сегодня ходил потерянным, видимо начинаю привыкать к возможности писать, доверяя и пытаясь перенести на бумагу некоторые мысли и воспоминания. Посмотрим, насколько я смогу привыкнуть к возможности писать.
18 июля.
Сегодня половину дня заряжал аккумуляторы, то есть, гонял бензоэлектрический агрегат. Я в этом двигателе совершенно не разбираюсь, но нужда заставила, и вот, посвистывая сквозь зубы деловито кручу свечи и воздушной заслонкой регулирую напряжение и частоту тока.
На улице перед грозой было душно, за ушами от давления изредка покалывает и к тому же я не совсем здоров. Видимо, простыл чуть-чуть и чувствую себя неважно, и настроение отсюда соответствующее.
Сейчас час ночи, но спать не хочу, к тому же в два часа менять ленту: стоит прилечь и обязательно просплю, как это было предыдущей ночью, когда вместо двух часов проснулся неожиданно в шесть утра. Все бы ничего, но с вечера часов в 10 записалось редкое и достаточной силы землетрясение, но, к сожалению, вовремя ленту сменить не удалось, и поэтому землетрясение на нижней компоненте затемнены повторной трассой.
Дней шесть шли хорошие сейсмограммы. Но все было тихо, и вот стоило проспать из-за неважного самочувствия, не проснуться в два часа, и случай распорядился именно в эту ночь выслать сейсмотолчок...
Вчера получил письмо из дому и не утерпел, вскрыл прямо на ходу, а читая, не мог сдержать улыбки: жена сердится на меня и саркастически пишет, что детишки здоровы, но мухи докучают, пеняет на нерадивость мою в домашних делах.
Калитка (новая) вместо того, чтобы усохнуть – разбухла и, видимо, расхлябалась в шарнирах, забор, поставленный мною, упал, но на сей раз наружу, то есть в сторону, в которую он еще ни разу не падал...
И тому подобные дела. К сожалению писем моих еще дома не получили, и поэтому упрек оправдан. В связи с письмом сегодня пришла в голову мысль обдумать правомочность, правоту мою в решении уехать из дому, оставив семью.
...Хочу написать о людях, с которыми сейчас живу по соседству и довольно близко знаком. Два молодых парня – студенты-пятикурсники готовят материалы к диплому - Андрей и Женя. Андрей из обеспеченной «интеллигентской семьи», как сейчас говорят, не красавец на вид, но уверенно держится и общителен и себя уважает достаточно. Работу делает, но не рвется, видимо настрой спокойный и уверен в победе.
Женя, симпатичный двадцати одного года, но бывал «в поле» раза два в редких по красоте местах и часто вспоминает свои былые походы. Он, юноша работящий и серьезно относится к проделываемым работам, хотя живет без руководителя здесь и мог бы, как Андрей не ломать себя. Но разница между ними в том и состоит, что Андрей родился в Иркутске, учился в городе и в достаточной мере конформист, - привык вперед не рваться, но и не отставать.
Такова жизненная позиция многих молодых людей, уверенных в том, что придет время, будет работа в институте, будет подготовка к диссертации и все в этом роде. Женя в силу того, что учился в уездном городе, и для него Иркутск уже шаг вперед, тоже конформист, но на новый лад.
Не стесняется больше работать, самостоятелен и, мне кажется, нацелен на «хорошую жизнь» в обычном его понимании: работа в городе, возможно в изыскателях. Но главное, что благодаря с детства привитому трудолюбию, он обязательно добьется своего и пойдет в гору (масштабы «горы» ещё неясны).
Оба они достаточно вежливы и не рефлектируют лишнего, хотя Женя в силу уездной закваски уважает старших, уважая себя, а Андрей, скорее всего уважает старших меньше, нежели себя и этим отличается от приятеля.
Начальник отряда Валера – мой ровесник, достойно несет на себе бремя ответственности, не суетится и позволяет себе обычные человеческие слабости и тоже, видимо, не страдает само копанием в силу простоты, или в силу цельности характера, следуя издавна заданной для себя линии...
Но поживем – увидим.
...На месяц приехали три женщины-химика из института. Все в годах, добры, терпимы и спокойны, загорают и купаются в источнике. Я питаюсь за артельным столом и вообще разбаловался и расслабился.
С отъездом полевиков, будет труднее войти в привычную колею однообразной строгой жизни двух мужчин – одиночек. Но я морально готов хоть сейчас отказаться от всего этого легкого бытия и из лета шагнуть в зиму с морозами, шубами и снегопадами...
Подошло время менять ленту, писать заканчиваю. Сменю ленту, вымою ноги в холодной воде и спать.
Сегодня 21 июля. На дворе – середина короткого сибирского лета: днем тепло, иногда жарко, ночью прохладно и сыро, туманно-росно.
Вчера в пять часов включил двигатель, заряжаю аккумуляторы, и только в 11-30 погас электрический свет.
Днем подремал, вечером выпил крепкого чаю, поэтому решил, что ложиться до двух часов ночи нет резона. А в два часа каждые сутки мне надобно менять сейсмограмму и вставать иногда после напряженного дня так не хочется: глаза слипаются, и тяжело расставаться с уютным теплом спального мешка.
Услышав будильник, не спешу вставать, несколько минут лежу и уговариваю себя не заснуть и тут же успокаиваю себя, говоря, что есть еще несколько минут, которые можно полежать и встать точно перед сигналом точного времени. Но бывает, что чуть расслабишься и проспишь, а это неприятно прежде всего, как проявление слабости.
Последнее время все дебатирую вопрос просебя, о смене ритма жизни и уменьшении времени для сна. Считаю, что если буду спать с двух до восьми, то мне должно хватить, а дефицит сна можно восполнить, иногда вздремнув днем. Зато какие часы я отвоюю у Морфея, - часы уединения и прихода умных мыслей!
Рядом, тихонько бормочет или поет приемник. Свет самодельного ночника способствует сосредоточенности. Я думаю, что в это время переживаю лучшие минуты жизни.
...Сижу и пишу у окна; время одиннадцать часов вечера, и желтая умытая грозой луна, поднявшись из-за горизонта, внимательно глядит сквозь стволы лиственниц в мой дом, еще раз напоминая мне о красоте природы, к которой, как и ко всему, человек может привыкнуть, а привыкнув, делается равнодушным и скучным...
Днем, с запада через перевал пришла грозовая, черная туча и пролилась на наш геологический лагерь стеной ливневой воды: сверкали молнии, с треском над головами катался по небу гром, а потом все это ушло дальше вниз, в долину реки, и на западе за горами блеснуло заходящее светло-золотое солнце.
Косые лучи яркого солнца, осветили противоположный склон, покрытый сосняком, и оттого ли, что свет необычайно ярок, или оттого, что хвоя покрыта влагой и промыта водой, но зеленый цвет предстал во всей чистоте и сочности, а хвоя, неразличимая из-за дальнего расстояния, бархатно и плотно покрыла ветви деревьев и на склоне все это стало выглядеть стеной мягкого, упруго-пористого лесного ковра, без разделения на отдельные деревья.
Воздух, напоенный озоном и влагой, был спокоен, и прозрачен; над крутыми склонами гор кое-где с торчащими обнаженными скалами, от разогретой за день земли поднялся туман. Вода в речке побелела и вздулась погромыхивая по камням, и тоже окуталась туманной пеленой. И шум ее, пробиваясь сквозь туман, звучал мягче и гуще.
...Вечером сидел, писал за столом, слушал в полумраке комнаты музыку, а сменив ленту в два часа, решил выкупаться в горячем источнике, благо идти недалеко. Взял полотенце, накинул фуфайку и свистнув собак, пошел купаться, отсвечивая дорогу фонариком, хотя надобности большой в том не было - полная луна висела в небе заливая серебряным светом темные вершины пушистых сосен и кедров, ясно высвечивая четкие контуры стволов лиственниц.
Над источником поднимался пар и чуть подгоняемый ветром, таял в темном прогале уходящего вниз распадка.
Придя к источнику, разделся догола, потому что ночью никого не надо стесняться даже из приличия и, подрагивая от ночной прохладной сырости, то и дело теряя равновесие, прошел по камням к ванне. Вода горячая, дно в ванне песчаное и тело, ощущая наготу и свободу, в полной мере наслаждается прелестью купания.
Собаки свернулись клубочками подле одежды и досыпают прерванный сон, а я погружаюсь в воду с головой, расслабляю мышцы, задерживаю дыхание, чтобы потом медленно выпускать его через нос пуская булькающие пузыри.
Проделываю это раз за разом, лежа то на спине, то на животе. Пузырьки радона, поднимаясь из земли через песчаное дно, касаются моего тела и напоминают нежные и едва различимые касания пальцев.
Луна, пристально глядящая одним холодным оком на обнаженное, предающееся неге молодое и еще сильное тело, стесняясь, закатилась за вершину, кругом стало темнее, и туман, сгустившись над рекой, придал окружающим деревьям и камням таинственность и трагическую мрачность. Мое купание закончилось.
Сделав над собой усилие, рывком поднялся из воды и быстро пройдя к одежде, растирая жестким полотенцем, покачиваясь на одной ноге, надел брюки, с трудом попадая в штанины, набросил фуфаечку, разбудил собак и пошел домой по тропке.
Светало...
На востоке отбелило, и видно всё кругом, достаточно хорошо...
Луна, выйдя из-за вершины горы и видя, что я одет, продолжила свой извечный путь по чистому небу...
Придя домой, залез в спальник, устроился поудобнее и, вздохнув глубоко несколько раз, заснул без снов крепким, раскованным сном.
...Сегодня, после обеда, ходил в лес на прогулку и заодно попытался найти солонец, который ребята посолили прошлый год и про который до сих пор неизвестно, ходят на него звери или нет. Днем жарко, склоны крутые и каменистые.
После пятисот метров подъема вспотел, но быстро шагая думал, что мне это полезно - сыроват стал последнее время, мало хожу пешком и надобно мне готовиться к осени и почаще лазить по горам.
Внизу у реки, где стоит сейсмостанция, место хорошее, мошки совсем нет, и чуть-чуть комары, но на горке всю дорогу за мной тянулся шлейф или, точнее, облачко мошки, которая ела меня и жужжа, лезла под одежду.
Не было возможности остановиться хоть на секунду – заедят. Солонца не нашел, промок – днем прошел дождь и оставил капли влаги на листьях и хвое стланика.
Но на обратном пути вспугнул вначале выводок глухарей: коричневых, бесхвостых, числом до десяти. И почти тут же, вспугнул затаившихся малышей рябцов, уступающих глухарятам значительно в размерах и резвости. Собаки бестолково побегали за прикидывающейся нездоровой глухаркой, и вернулись ни с чем, разочарованные, дыша громко и часто.
Дома снял мокрые сапоги, развесил сушить брюки и портянки и лег, укрывшись стеганкой, пригрелся и задремал. Проснулся только к ужину...
Второй вечер внимательно, делая выписки, читаю «Фауста», и чтение доставляет удовольствие, хотя читаю его не в первый раз. Забытое, вновь удивляет, поражает легкостью и глубиной. Но об этом напишу позже.
Сегодня тридцатое июля. Середина лета, дни вот уже недели две стоят солнечные и ясные. Тепло но не жарко, может потому, что лагерь наш стоит у реки и прохлада речная овевает нас и днем и вечером.
В лесу очень много мошки, невозможно с открытым лицом остановиться на минуту – нападают скопом и кажется вот-вот съедят окончательно. Наши соседи москвичи – геофизики, стоящие в палатках за рекой, даже в лагере ходят в защитных сетках-накомарниках, а у нас, благодаря прохладе, мошки поменьше, можно спокойно поесть за открытым столом.
...Распорядок дня у нас обычный: в восемь часов завтрак на открытом воздухе, на утренней прохладе, у тлеющего очага. В два часа обед, и ужин в восемь часов вечера. Готовим пищу на улице, кто-то сделал очаг – на 4-х камнях укреплена железная решетка, под ней разводим огонь и готовим. Удобно, как на домашней плите.
Рядом длинный, выскобленный и промытый светлого дерева обеденный стол. Вокруг стола скамейки, над столом возвышается посудный шкаф и рядом стойки, на которых развешены кружки и чистые кастрюли. Рядом же, небольшой посудный стол – бочка из листового алюминия, в которой хранятся продукты и сорокалитровая фляга под чистую воду. Все это: и очаг, и стол, и прочее, прикрыто брезентовым навесом, а в двадцати метрах от очага шумит, кипит быстрая прозрачная речка.
На станции сейчас полно живности: у меня сейчас три собаки – Пестря, Уголек и Рика. К тому же, в доме живет кошка-мама Муся и котенок-сынок Тимошка.
...Муся, в июне, родила четырёх котят и с месяц тихо жила с «детками» за печкой в ящике, приспособленном под гнездо. Но котята подросли и встал вопрос о их устройстве в «хорошие» семьи. Трёх я уже отдал благодарным знакомым, оставив себе кота Тимофея.
Любовь Муси к котенку безгранична и великодушна. Заботливая мамаша не только кормит и ухаживает за котенком, но и воспитывает его в лучших хищных традициях кошачьих. Например, Муся учит Тимошку драться: она притворно горбит спину, делает угрожающие телодвижения и всем видом показывает, что будет Тимку бить. Но тот тоже не промах, дает мамаше сдачи, защищаясь умело и изобретательно.
Однако, часто Муся не выдерживает до конца роли врага и в самый отчаянный момент драки непроизвольно переходит от «кусания» к вылизыванию своего питомца - шершавым языком тщательно прочищает пышную Тимошкину шубу, мякиши лап и хвостик...
Днем обычная картина: Муся с Тимошкой дрыхнут на моем спальнике, свернувшись клубочками и нередко сынок почивает, развалившись на теплом боку мамаши.
Просыпаясь, Тимофей «нападает» на маман, отчаянно кусает и рвет ее когтями, а Муся совершенно неподвижна при этом и лежит в расслабленной позе отдыхающего кота: покой и идиллическая нежность.
Только иногда, подзадоривая Тимку, она двинет кончиком хвоста (все это не открывая глаз), и котенок с удвоенной энергией ловит мамин хвост, который для него в этот момент не хвост, а живая мышь.
По ночам, под утро, еще в рассветных сумерках, Муся с сынком, поднимая большой шум, устраивая беготню - игру в догонялки. Мне это мешает спать, но я на них не в обиде: детям надо резвиться. Муся по ночам же, часто просится на улицу и я, шатаясь со сна, кое-как попадая ногами в шлепанцы, вынужден выпускать, а потом впускать в дом путешественницу.
Иногда заботливая кошка-мать приносит в зубах мышь и принимается обучать несмышленыша ловить извечную кошкину добычу... К собакам кошки и мои в том числе, относятся резко враждебно, чем собаки и платят ей, в свою очередь.
...Уголек – это собака, которая жила на станции до моего появления здесь, с полгода назад. Он появился неожиданно и, как выяснилось, пройдя перед этим двести километров по таёжной глухомани, умудрившись найти свой дом,
Вид у него потешный: морда бородатая, и из-под косматых надбровий смотрят коричневые маленькие глазки, но нрав общительный и вообще, он хороший охотничий пес: загонит бурундука на лиственницу и полдня караулит его под деревом, изредка взлаивая.
Истинными друзьями стали Рика и Пестря: они редко расстаются и даже едят вместе из одной чашки и вместе же спят под крыльцом, скрываясь там от назойливой мошкары.
Пестря заметно повеселел, обретя подружку, его глаза уже не смотрят с немой тоской на белый свет. Под вечер, когда с гор по распадку нам в лагерь спускается прохлада, собаки устраивают тренировочный бой – охоту.
Рика нападает, донимает Пестрю хватая его за лапы или стараясь сбить его, здоровенного кобеля, ударом грудью на землю. Но коронный номер – это в прыжке вцепиться в Пестрин загривок. Когда собаки разойдутся – «пыль клубится». Пестря, то защищаясь, то нападая, бухает на бегу по земле тяжелыми лапами, как иноходец. Рика мелкой частой дробью рассыпается вслед. Уморившись, они падают на землю рядышком, тяжело дыша, высунув языки...
Размышления:
...Интеллигенция – по – прежнему самый шатающийся и несчастный класс. В силу сложившихся обстоятельств, революционно, бунтарски настроенная часть ее составляет мизерную часть. Остальные, в основном по причине малой грамотности и неспособности объективно смотреть на вещи, ни в коем случае не оттолкнут, а тем более не укусят «руку дающего», - нашего государства.
Заботясь о своем «материальном благополучии», они забывают о честности ученого и благородная цель интеллигенции «просветительство» воспринимаются этими людьми, как издевка над их здравым смыслом.
Сейчас можно провести аналогию между Римом упадка и существованием в нем экономической единицы «патронажа и клиентуры». Сегодня, роль большого патрона играет государство, а клиентура, - интеллигенция, зачастую ввиду ненужности работ ими проделываемых, отчасти в силу вечной постоянной «сытости», готова плясать и петь любые танцы или песни, лишь бы за это им платили и дозволяли жить сыто и гладко.
То есть, как и всегда работает вечный обывательский закон: рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше; поэтому «интеллигенция», сегодня, справляет пир на фоне бездарности его участников...
Размышления:
Мой воображаемый мир, так же соотносим с реальной действительностью, как для изнывающего от жары и усталости путника, идущего в долине, маняща видимая прохладная белизна снеговых вершин соотносится с полуденным знойным воздухом, кишащем мошкой и комарами.
Белизна и прохлада покрытых снегом вершин служит издевкой над полуденным, удушливым зноем в долине.
Шестое августа. По – прежнему живу один, точнее, в доме живу один, а вокруг людей полно, потому что лето, полевой сезон и все геологи в поле.
Но в доме, повторяю, я один, и такое положение вещей меня устраивает: никому не мешаешь, слушаешь ли джазовую музыку или просто английскую речь, спишь ли днем или не спишь по ночам, никому ты не в тягость с привычками, может быть необычными.
У меня видимо привычки необычные и поэтому, последнее время что – то не вижу рядом человека, которого, не кривя душой, можно было бы назвать другом.
Еще древние заметили, что мы в друзья выбираем людей, похожих на нас, но мои интересы, во всяком случае сейчас, кроме меня никого не волнуют. Да это и хорошо, так как с одиночеством можно мириться, когда впереди непочатый край работы над собой, а времени, кажется совсем немного осталось...
Читая Платона, его диалоги, слушая свой внутренний голос, нахожу, что если следовать или во всяком случае, разделять его взгляды на природу блага и справедливости, то можно будет со временем преодолеть состояние судорожного, дерганного существования, которое я влачу (громко сказано!) вот уже семь-восемь лет.
Это состояние характеризуется каким – то трусливым оглядыванием по сторонам, сменой ритмов жизни от суетливого до хандры (включительно), и все это в небольшом интервале времени.
Этот, постоянно висящий в воздухе вопрос - а правильно ли я живу, неуверенность, приводящая к вспышкам гнева, что меня отнюдь не красит, началась с утраты независимости и желания не делать больно другим.
Всё это привело к зависимости от людей и от обстоятельств. Вспоминаю свою независимость и удовлетворённость жизнью, утраченную в какой-то момент и думаю, что это была истинно философская, буддистская стратегия жизни.
Очень сожалею, что по непонятной причине, утратил и независимость и внутренний покой...
Однако хотелось бы иметь рядом человека или людей, которые бы так же радовались нашему общению, как иногда, радуется одинокий человек, вдруг встретивший неравнодушного, дружелюбного человека...
Кроме того, высказываемые Платоном устами Сократа, мысли, отвечают моим теперешним оценкам и ценностям жизненным и, найдя человека, который разделяет с тобой точку зрения на мир и целую жизнь, становится спокойнее.
И хотя человек этот жил более 2000 лет тому назад,это в вопросах дружбы, пусть и «заочной», несущественно. Важно здесь то, что вы в этом похожи, а личное присутствие не обязательно, пока мне достаточно своих недостатков.
Размышления:
Читаю стихи Федора Тютчева, и действительно, есть тончайшие и красочные стихи о природе, человеческой гордости, о неумолимом одиночестве стареющего человека; его славянофильские устремления мне не всегда понятны и потому, для меня его стихи последних лет проигрывают в сравнении с погружением в переживания личной драмы на рубеже тридцати-сорока лет.
Но ведь, если быть последовательным в анализе - не будь патриотизма, возможно не было бы этого Тютчева, был бы не он, а кто – то иной.
И конечно потрясают его последние стихи, например, «Бессонница». В этом стихотворении и грусть, и сожаление о кончающейся жизни полной любви, встреч, расставаний и утрат; и усталость состарившегося тела – все слито в ожидании смерти, которая не через день, так через год придёт обязательно.
...Сегодня узнал кое – что о лекарстве из тибетской медицины и не только узнал, но у меня есть сейчас кусочек мумие, как его называют, или иначе «горное масло». Я в субботу ходил на гору к скалам и своими глазами видел этот феномен: камни «источают смолу» темно – коричневую, почти черную массу, по форме напоминающую кусок лиственничной смолы в дупле, но сахаристую и черную.
Вода от дождей, протекая по мумие, видимо, растворяет какую – то его часть, и ниже на скале расплываются фиолетовые подтеки. Говорят, что это редкое и ценное лекарство, и я хочу заняться в свободное время сбором мумие, благо высоты я не боюсь...
...На днях с Женей Русановым, студентом – гидрографом, ходили на Муякан.
Вышли в четвёртом часу утра, в дороге встретили восход солнца и невольно, я начал сожалеть о невозможности сейчас ходить в тайгу, потому что в тайге -золотое время. Но я живу и работаю один и поэтому, отлучиться могу только меньше, чем на шесть часов.
В пути, на пешеходной тропе, встретили дерево, крупную сосну, у которой кора была потерта на высоте полутора метров и на ней же, заметны следы нападения на нее осенью, во время тренировки оленя или сохатого, потому что на высоте 180 – 190 см отщеплена часть ствола.
Пристальнее вглядевшись, мы увидели волоски из шкуры изюбря, застрявшие в щелях коры: видимо зверь, спасаясь от зуда, чесал бока об это дерево.
Пройдя чуть подальше, увидели сосну с такими же залысинами, только расположенными значительно ниже, а присмотревшись, разглядели следы медвежьих когтей, которые ровной цепочкой вели вверх, в крону дерева.
И что интересно: у первой сосны останавливаются почесать бока и медведь, и изюбрь, нисколько не стесняясь от такого соседства, ну а на второе дерево мишка полез, может быть, пытаясь скрыться от мошки, которой на дереве, где повыше, заметно меньше чем у земли, да и ветерок, там обдувает получше.
...Собаки, почуяв медведя, стали внимательнее, и как – то подобрались, насторожились, часто останавливаясь, слушали и нюхали воздух, бегать перестали и даже по неопытности, как мне показалось, несколько побаивались этого запаха.
На Муякане, Женя рыбачил, а я прошел еще немного вверх по течению реки берегом. По пути случилось ЧП. Уголек и Пестря не поделили сухарик, кем – то оброненный у тропы и сцепились драться, насмерть...
Когда я подоспел к ним, Пестря, повалив Уголька в воду душил его, а тот тонко и протяжно пищал, как собака визжит, попадая в петлю из стального тросика. Увидев меня, услышав мои крики, Пестря отпустил Уголька и глянул на меня мутным, налитым кровью глазом.
Уголек между тем отряхнулся и убежал, как позже выяснилось, убежал на сейсмостанцию. По приходе домой я узнал, что у Уголька глубокая рана на шее. Видимо Пестря, не подойди я вовремя, собирался удушить Уголька...
Назад я возвращался один - Женя остался рыбачить. И по такой жаре, вспотев и ослабев до крайности, едва добрел до дому.
...Сегодня вечером, сидел читал книгу и вдруг, земля дрогнула и зашатались стенки дома. Первое впечатление – будто рядом с домом прошел поезд. Но это было землетрясение, балла в три-четыре или около того. Ребята сидели в это время в палатке и тоже заметили, как земля дрогнула, и пришли тотчас в дом, поделиться впечатлениями...
Еще подробности о землетрясении: ребята, которые живут на сейсмостанции в районе Белых озер, вчера пошли рыбачить, и в девять пятнадцать вечера, в начале, где – то под ногами, в глубине земли услышали и почувствовали громовой гул, а потом земля содрогнулась и рыба, испугавшись, стала выпрыгивать из воды.
Представляю этот каскад «серебряных брызг» на сумеречном озере!
На Ангаракане Владимир Иванович услышал вначале мощный взрыв, как он говорит, а потом стало шатать его домик (щитовой). Он говорит, что похоже было на падение большого метеорита, но это, видимо, его фантазия.
...Дней пятнадцать назад, я решил поэкспериментировать: отказаться от стимуляторов – чая, кофе, какао и так далее и сейчас пью только кипяток, разводя в нем консервированное молоко...
Первые результаты: сплю много и крепко: раза три уже просыпал смену ленты в два часа ночи. Здоровье нормальное, самочувствие обычно – хорошее, но хандра набегает чаще. Нежелание что – либо делать, отсутствие стимулов – вот что такое хандра у меня.
Однако это может быть последствие первой весны и начала лета на БАМе, когда я перенес несколько неприятных моментов и сильно нервничал...
Несмотря на вялость по – прежнему читаю латынь, хотя зачастую, через «не хочу», заставляю себя это делать и даже думаю, что если поднапрячься, то месяца через два буду знать учебник от корки до корки.
Сегодня пятое сентября. Утро стояло ясное, чистое небо, солнышко, в шесть часов утра, осветило скалы на вершине южного склона напротив и стало видно снег, прошедший ночью и лежащий теперь совсем недалеко и низко по склону - белой крупкой осыпаны камни в курумниках, а выше, снег уже – полновластный хозяин.
...После двух часов дня, решил наконец, сходить в лес с собаками. Взял ружье и отправился: яркое солнце светило и грело почти по – летнему. Снова откуда – то появилась мошка, и приходилось отбиваться от нее, забывая о природе и обо всем лирическом.
Сделав полукруг, я вышел на вершину маленького ключа, и здесь собаки рядом с просекой, по которой я шел, отыскали бурундука и долго топтались под стланиковым кедром, решая лаять или нет. Я пожурил их, нарочито грубым голосом, и они, неохотно оставив бурундука, убежали вперед...
Не прошло и пяти минут, как где – то далеко, залаял Уголек пронзительно, и яростно. Я остановился, прислушиваясь – собаки и Пестря, и Рика убежали на лай. И вдруг, я слышу треск ломающегося стланика и шум, который в чаще кедрового стланика, направляется в мою сторону.
Ружье заряжено пулями, а я стою и гадаю, кто это: олень или сохатый, и приготовляюсь.
Вот впереди, в кустах мелькает что – то темное, и вываливает на просеку метрах в двадцати пяти от меня, медведище, несущийся полным наметом! Здесь его настигает Уголек, и завязывается страшный смертельный бой.
Я вижу, как медведь схватив Уголька в охапку, стал его мять, как бельишко мнет в руках здоровущая деревенская прачка.
Но здесь дело было нешуточное: Уголек голосит и тоже, в ответ дерет медведя зубами и лапами - одним словом, неразбериха и свалка! Мои же собаки - Рика с Пестрей стоят недалеко от меня, и не понять, то ли трусят, то ли не понимают, что происходит...
Тут, решившись, я вскинул ружьё, прицелился и выстрелил! Никакого эффекта! Только Уголек, взбодренный выстрелом, еще яростнее завопил и вцепился в грудь медведя...
Я сменил заряд в левом стволе, прицелился и снова выстрелил и снова никакого эффекта, и снова возня и борьба продолжалась!
Я выстрелил в третий раз, поменяв патрон в том же стволе!
После выстрела, услышал характерный чмокающий шлепок – значит попал. Борьба же продолжалась и медведь, отливая коричневым на солнце, по – прежнему мял Уголька или может быть, это Уголек рвал медведя?
Наконец, единоборство на просеке закончилось и медведище, ушел галопом по кустам в сторону, а за ним, яростно вопя, укатился Уголек. Мне же запомнилась одна странная деталь: над стволами, после выстрела вился волнами горячий воздух, мешая прицеливаться.
Чуть позже, вдалеке, вновь завопил Уголек, а немного погодя, собака, чуть живая, показалась из ближних кустов и поскуливая легла на землю.
Я подошёл, осмотрел его и не увидел следов ранений, но, видимо, медведь сильно помял ему внутренности, потому что из заднего прохода выступила кровь.
Мои же собаки держались, всё это время рядом, крутились вокруг меня, опасливо оглядываясь и вздрагивая от напряжения.
Я и сам, озадаченный промахами, почувствовал себя неуютно, а тут еще, стало слышно, что рядом, по густым кустам стланика, ходил кто – то, потрескивая валежником. В это время, ниже, в распадке, примерно в полукилометре, заревел визгливо и яростно раненный медведь.
Но делать нечего!
Не спеша и оглядываясь, следя за поведением Рики, которая дальше, чем на двадцать метров не отходила, я отправился в сторону дома. У меня остался один патрон с пулей и три заряда со вторым номером дроби, а кругом такая чаща и не видно далее десяти метров.
...Придя домой, обнаружил, что Уголек так и не возвратился - завтра пойду с утра обследовать это место – решил я.
Утром, поднявшись в половину шестого, перекусил, взял топор, нож и брусок, ружье с патронами заряженными пулями, и пошел искать Уголька, а если повезет, то и медведя.
По дороге расходившаяся фантазия рисовала эпические картинки, в которых медведь запутавшийся в стланике, лежал во весь свой немалый рост, а Уголёк, лежал рядом и зализывая раны, ожидал хозяина, то есть меня.
Я старался одергивать воображение, памятуя, что мажор мне может сильно повредить.
Гадая, куда делся Уголек, я припомнил, что он, после схватки с медведем чуть подволакивал заднюю лапу - у него на крестце я видел полосы медвежьей слюны. Можно предположить, что медведище не только помял его, но и сильно укусил за зад. Но куда Уголек девался после, я ума не приложу, так как он после всего произошедшего был достаточно бодр, чтобы убежать далеко вперед и от меня, и от собак.
Наконец, мы подошли к месту вчерашнего боя. Я уговорил себя не расслабляться и быть предельно осторожным, помня, что меня ждет дома семейство живого и здорового. Поэтому зарядил оба ствола пулями, а еще пару держал в правой руке наготове.
Решил обойти кругом вершину ключа и если ветерок нанесет запах, то собаки среагируют, во всяком случае я рассчитывал, что среагируют...
Но ожидания мои не оправдались: собаки крутились подле меня, далеко не отходя. Ходил я по просекам, узким и коряжистым, прорубленным в зарослях стланика и поднимаясь на склон ключа, вдруг услышал, как Пестря сухо, отчетливо и зло залаял в зарослях справа.
«Что это могло быть?», - думал я, слушая медленно удаляющийся лай, и на всякий случай остановившись, вытащил топор из заплечного мешка.
Пестря же полаял, полаял и через некоторое время пришел ко мне, и как я ни старался зажечь в нем энтузиазм преследования и борьбы, он наотрез отказался вновь лезть в кусты.
Его понять можно было: стланиковые заросли почти непроходимы и желания, столкнуться в них с раненым, а может даже со здоровым медведем не улыбалась ему.
Мне тоже не было резону продираться в кустах, где порой можно было пролезть только на четвереньках, рискуя каждую секунду попасть в лапы к медведю.
И я решил не лезть на рожон, а пошел далее, обследуя округу, осматривал окрестности в бинокль залезая на скалы, которые то здесь, то там торчали по склонам ключа.
Но все зря – ни медведя, ни Уголька я так и не нашел. Ругая на чем свет стоит своих собак, едва передвигая ноги, в два часа дня вернулся на станцию...
Последнее время, меня притягивает романтическая картинка.
Из окна дома видна натоптанная тропинка, петляя, идущая к невидимой через кусты молодой черемухи, речушке. В прогале виден только ее противоположный берег, высокий, светлый, поросший крупным сосняком, чистым, без подроста и трава невысокая, засыпана под деревьями, мягким слоем опавшей хвои.
Весь день с утра до вечера, берег освещается солнцем и тень от деревьев его незакрывает, а на бережке и правее, целый день играют меняя положение и передвигаясь, пятна солнечного света. Тот берег таинственно увлекает мое воображение редкой для леса чистотой и прозрачностью воздуха над ним. Живя здесь, я вдруг сознаю, что самое дорогое место для меня – это тот берег... А дом что? В доме этом я живу. А тот берег – это как символ чистого и радостного будущего!
Размышления:
Вспоминается разговор с Петей Радионовым на тему: нападают ли медведи на человека?
Петя, улыбаясь снисходительно, убежденно говорил, что медведи на человека не нападают, тем более летом. Я возражал, что конечно, медведи в основном не нападают на человека, но ведь нет гарантии, что все медведи одинаково миролюбивы в любое время года и при любых обстоятельствах.
А если это так, то человек предусмотрительный не будет полагаться на случай и постарается обезопасить себя по возможности. То есть в нашем случае, подальше в лес уходя, будет обязательно брать ружье... В доказательство, я процитировал афоризм «Осторожность =- это доблесть храбреца!»
Но, разговор наш закончился на полуслове, и каждый остался при своем мнении...
Но вот прошло время, и Пете, по какой – то надобности, пришлось пойти под вечер в лес, а точнее через лес на пилораму, где он работал, и где его ждали с какой – то дефицитной запчастью.
- Пошел я налегке, - рассказывал он мне некоторое время спустя, - и конечно без ружья.
Дело было под вечер и чем дальше я уходил, тем больше во мне росла уверенность, что сегодня я обязательно увижу медведя. И мысли эти отнюдь не делали меня смелее.
Время подошло к девяти часам вечера, стало смеркаться. И место такое сумрачное пошло: марь и бурелом, и пни торчат сред зелени, черные от времени и непогоды.
Иду и увидев очередной пень, с тревогой гадаю – это медведь! Но нет, это пень!
- Наконец увидел два темных пенька, только успел подумать: это медведь, как тут же один из пеньков зашевелился, и за ним двинулся и второй «пень» - это были медведи!
Когда я это осознал, у меня буквально волосы дыбом стали и я впал в оцепенение, которое случается с каждым сильно испуганным человеком.
- Я стоял, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой и обреченно следил за «пеньками», которые находились от меня метрах в восьмидесяти и к счастью, уходили неторопливо в сторону, от меня обратную.
Вскоре медведи скрылись, а я долго еще стоял и, судорожно открывая и закрывая рот, вдыхал воздух, как рыба на песке.
Немного переждав, я, дрожа всем телом, пошел дальше и успокоился окончательно не раньше, чем захлопнул за собой двери бригадного жилого домика…
Он, рассказывая это мне смеялся и говорил, что теперь он постарается не выходить далее пяти километров от поселка без ружья.
Вот вам и утверждение: «А летом медведи не кусаются!»
...Слышал я еще рассказы о встречах с медведем. Один знакомый говорил, что он встретил как – то медведя неподалеку от города.
- Дело было осенью, и со мной была собака - восточносибирская крупная лайка темной масти, смелая и злая. Гуран, так звали собаку, убежал куда – то в гору, а я отвлекся и стал собирать смородину. Вдруг с другой стороны куста возник медведь и страшно рявкнул!
Я обмер и глупо смотрел, как медведь, поднявшись на задние лапы, приближался ко мне, а у меня не было сил передвинуть ноги, и я обреченно ждал развязки.
Медведь был уже рядом и надвигаясь, казалось, зависал надо мной!
На моё счастье, откуда-то подскочил Гуран и принялся хватать медведя за «штаны» - длинную шерсть на задних ногах. Тут, медведь ещё пуще заревел и стал, отбиваясь, ловить Гурана, который яростно метался вокруг, не давая зверю возможности подойти ко мне...
Я же в это время, тупо смотрел, как они дерутся, отступая от меня все дальше и дальше.
Потом подошел к березе, у которой стояло мое ружье, не зная зачем достал длинный нож охотничий и воткнул его в ствол дерева! Да так и стоял, пока медведь с собакой не скрылись из глаз и я не очнулся окончательно...
Вот что может страх сделать с человеком!
...Остается к рассказанному добавить ряд моих размышлений.
Видимо на человеческую психику сильно влияют в этом случае страшные пугающие рассказы о медведях – людоедах, а человеческая фантазия эти случаи раскрашивает яркими красками подробностей.
И человек, «подготовленный» таким образом, не в состоянии преодолеть в себе этого «порога» обреченности и как правило, такие охотники и лесовики становятся жертвами медведей.
Уверен, - если человека готовить к встрече с медведем не запугивая его рассказами, да еще дать ему хорошее оружие, то он обязательно выйдет победителем из любой схватки со зверем.
Тогда этот человек, конечно, не будет поражен ужасом и не будет панически бояться, а может быть даже, напротив, будет стремиться встретить хищника и попробовать свои силы в единоборстве с ним...
Замечу еще, что люди, которые охотились когда-нибудь на тигра, идут на медведя совершенно спокойно.
Сегодня тринадцатое августа. На днях рискнул подняться на правый крутой скалистый склон распадка, по которому течет Курумкан. Погода стояла отменная и благоприятствовала восхождению: было не жарко, сильный ветер отгонял мошку и тянул по небу низкие облака, из которых по временам чуть капал дождик.
Главная тяжелая часть дороги была – дойти до скал, через нередко мало проходимые заросли кедрового стланика, по камням, прячущим опасные для ноги щели под толстым покровом мха. Выше – легче, наверное потому, что ощущение опасности придает смысл движению, возбуждает и заставляет собраться.
Тугой, упругий поток воздуха обдувал разгоряченное работой тело, дышалось легко, а сверху открылся такой вид – трудно отвести взгляд.
Где – то внизу, тонкие желто пыльные дороги, тесемками выписывали зигзаги, по которым туда и обратно редко – редко прокатятся медленно и беззвучно выкрашенные в яркий охристый цвет, «игрушечные» грузовики, «Магирусы».
Прямо напротив, через неширокую долину, громоздятся сопки противоположного склона, а дальше, на горизонте стоят чистые, безлесные заснеженные вершины, покрытые скалами и каменистыми осыпями…
Забравшись ещё выше, прыгая с камня на камень, обдуваемый душистым ветром, я, вдруг поймал себя на мысли, что ощущение восторга испытываемого мною, возвращает меня во времена юности и беззаботности: подумалось, что поэтому недаром написано так много стихов о горных вершинах и о вдохновении, охватывающем человека, стоящего высоко и далеко от обычного бытового ландшафта, и обычной равнинной суеты.
На вершине, а точнее, за границей склона, вдаль, расстилалось плато, заросшее стлаником - где реже, где гуще, а за ним – падь, по которой бежал ключ, впадающий в Муякан.
И снова, сколько не вглядывайся в округу - во все стороны вершины, вершины…
Рассматривая окрестности в бинокль, увидел крутые склоны, изрезанные морщинами распадков с ключами, бегущими по их дну.
Кое-где, несмотря на конец лета, видны были широкие наледи; совсем далеко, сквозь синеватую дымку, вздымалась отвесная скала, высотою метров в четыреста. .
…Такая жалость, что летнее время уже уходит, а я не могу обследовать, хотя бы часть этих гор и этих лесов...
Прервало мои грустные мысли квохтанье тетерки, которая, припадая, убегала – улетала от моих собак. Подойдя ближе, разглядел в камнях птенцов, которые совсем маленькие ещё и поэтому не летают и затаились здесь от собак.
Но при моем приближении, они взлетели неожиданно, растопорщив перышки на месте будущего хвоста.
Пройдя еще немного, видел «покопки» медведя совсем свежие и поэтому, двигаться стал медленнее, осторожно, осматриваясь и чутко прислушиваясь. Видимо здесь, изредка проходила медведица с медвежонком, которая по весне очень часто приходила на тоннельный «ствол», прямо к рабочей столовой.
... На станцию вернулся часов через шесть...
Спокойно и хорошо было на сердце: переоделся в чистое и сухое бельё, помылся, хорошо, с аппетитом поел и через некоторое время заснул, улыбаясь в полудреме, вспоминая всё увиденное за этот день.
…На душе снова неловко и сумрачно: никак не удается построить жизнь, так как хочу: то надо долго приготовлять еду, а то сонливость нападет.
Надо работать, а вместо этого падаю на раскладушку и лежу закрыв глаза час – другой, слушая музыку, пока не засну. Подумал, что пока есть возможность слушать передачи на английском языке, надо поскорее разделываться с латынью и приниматься за английский.
Очень жаль того времени, которое в моей жизни просочилось сквозь пальцы в обывательском времяпрепровождении, во времена блаженной юности.
Но сильно также осознание относительности всего происходящего и наверное, веря в эту относительность, не убиваюсь особенно. Жизнь есть жизнь!
Еще, впервые пожалуй за последние два месяца, стал замечать, как начинаю уставать от однообразия жизни: возобновились приступы беспричинной хандры, когда вдруг настроение падает и делать что то - читать, и писать, - не только нет желания, но даже смотреть на ручку и книги противно, так же, как видеть довольные и беззаботные лица вокруг.
Однако, надо усвоить раз и навсегда, что мое плохое самочувствие никак не может служить причиной осуждения образа жизни и образа мыслей людей, меня окружающих.
Последнее время, стал много равнодушнее к порядку, а иногда, не залезая в спальник, сплю прикрывшись теплой уютной овчинной шубой, а рядышком свернувшись посапывают Муся с Тимошкой. Тимошка заметно подрос и вовсю играет с мамкой в «войну», топоча лапками по полу и грозно горбя спину.
На улице много мошки и собаки, даже днем, норовят залезть под крыльцо. В это время, на крыльцо, на солнышко, изредка выходят Муся с Тимошкой...
Однажды, мне пришлось вызволять Пестрю из под этого крыльца.
Подозрительная Муся нападала на него под крыльцом, не давая тому выбраться и отступить. Тимошка в это время, застрял где-то среди ящиков в сенях и угрожающе шипел, а мамаша, от этого испуганного шипения, еще более разъярилась.
Кое – как удалось отбить благодарного, «напуганного» Пестрю от кошки-фурии!
Проказница Рика, стоит чуть отойти, тащит все со стола, - видимо придется как – то «учить» негодницу.
...Сегодня днем, в десяти шагах от крыльца, собаки загнали на невысокую лиственницу белку. Грамотно ее облаял только Пестря. Остальные собаки не горят рвением и гавкают более для приличия. Женя стрельнул эту белку, а Пестря, тут как тут, подхватил ее с земли уже мертвую и пустился с белкой в зубах, наутек. Не слушается меня совершенно! Кое - как отнял её, полу раздавленную и измусоленную собакой. Видимо тоже придется учить...
Размышления:
Хотелось бы попробовать написать большую статью о культе личности, начиная с предыстории, но отсутствие материалов делает возможным только план: думаю, что можно начать с описания корней и последствий древних тираний и проанализировав проблему власти вообще, перейти уже к культу личности в наши дни, привлечь эмоциональную оценку единоличного властвования в творчестве Достоевского, Толстого, Герцена и других писателей и философов.
...Взялся перечитывать дневники Толстого. Очень много верных пророческих мыслей и наблюдений. Читая их, ощущаешь, как тяжело и мучительно жил Лев Толстой последние годы своей жизни. Какой – то непрекращающийся кошмар, и чем ближе к концу, тем тяжелее.
Сегодня шестнадцатое августа. Осень приближается, хотя днем, по – летнему ещё греет солнце, но по ночам стало заметно холоднее.
Вода в реках по – осеннему кристально чистая, и дно речек отдает желтизной. Днем, на солнце, вода на перекатах чуть заметно блестит золотом, предвещая приход скорый золотой поры – осени. В природе, как мне кажется, постепенно разливается состояние одиночества, усталости, сдержанной печали, и умирания.
Птицы уже не шумят и не поют на все голоса. А может за лето, человек просто привыкает к их пению и перестает замечать их гомон.
Цвет хвои на окружающих сейсмостанцию лиственницах из сочно – зеленого перешел в просто зеленый. Впечатление, что деревья устали носить красивые одежды и готовы сменить праздник лета на будни зимы. Наступает пора пресыщения!
Сегодня двадцатое августа. Идет дождь. В окно вижу хмурое небо и деревья, раскачиваемые ветром. Мои собачки, почему – то ходят под дождем. Второй день подряд заставляю себя сесть за стол и заняться серьезно латынью ли, писать ли важное письмо домой или просто внимательно почитать. Но, как говорят в народе, «все валится из рук».
И причина, наверное та, что я засиделся здесь не выходя далеко от сейсмостанции. Печатные и письменные знаки опротивели и скорее всего, я устал от однообразия и монотонности быта, - необходимо на время сменить ритм жизни.
Читал пьесы Толстого и рассказы из последних. Еще читаю Тютчева, и нравится, но времени очень мало и видимо, унесу эти книги в библиотеку.
Читаю также Платона, но жалею, что у меня только первый том, а впечатление большое от диалогов и чтение доставляет удовольствие.
Тимошка растет и делается «чудным» котом: глазенки маленькие, глубоко сидящие, шубка пушиста, усы и брови белые и элегантные, характер диковатый и драчливый.
Мама – кошка Муся ежедневно приносит Тимошке несколько мышей: некоторых ест сама, а некоторых скармливает сынку.
Оборудовали на моем спальнике лежанку и днем спят, а по ночам охотятся – житье завидное. Собаки начинают привыкать к кошке, а кошка привыкает к собакам.
К осени, в окрестностях появились проходные белки и Пестря их отыскивает и облаивает, хотя и без страсти.
Один день белок вокруг домика скопилось множество. Они идут откуда-то сверху, через речку и уходят в сторону гор над Муяканом.
Видимо в тайге, с нашей стороны Курумкана, кедровые орехи не уродились и потому белки сотнями, снимаются с родных мест и путешествуют в поисках пищи...
Рику интересуют больше бурундуки, на белок она пока не лает, а я ее не неволю, - пусть растет и развивается. Время подойдет, и она непременно залает на кого надо.
В голове обрабатываю планы на осень, - если не помешают обстоятельства, постараюсь их осуществить.
Вчера вечером ходил в ближний лесок, и собаки - Рика и Пестря, загнали белку на невысокую, тонкую лиственницу, лаяли азартно, подзадоривая друг друга и я решил помочь им.
Взял камень и стал стучать по стволу. Но белка была крупная, уверенная в своих силах, сердито цокала, суетливо бегала то вверх, то вниз по стволу и после очередного сильного удара камнем она, сильно оттолкнувшись от ствола, прыгнула вниз чуть не на головы собакам, красиво планируя, широко расставив лапки и управляясь полётом хвостом, как рулем.
Достигнув земли, она мигом проскочила почти в ногах у собак и влезла на следующий ствол.
Собаки подняли гвалт, прыгали, толкали друг друга, но торопились и белку упустили.
Я снова стал ударять по стволу, и снова храбрая белка совершила свой грациозный полет, чтобы попасть на нижнюю ветку соседнего дерева, и снова собаки загалдели и запрыгали вокруг. Наконец, белка в третий раз, слетев на землю затаилась где – то в куче валежника в щели под валежником.
Собаки бегали вокруг этой кучи и недоумевали, а Рика, небольшенькая собачка, влезла под стволы валежника и сыскав щель, в которой затаилась белка, сердито фыркая и отдуваясь через нос, стала раскапывать ее. Белка, чуя смерть, рискнула прорваться. Рика схватила ее, белка цапнула в ответ Рику за морду и пока та разбиралась, за что и почему, белка, чуть помятая, но живая, влезла вновь на дерево.
И все – таки собаки поймали ее, когда она в очередной раз была на земле, спрыгнув с дерева. Пестря ухватил белочку поперек хребта, чуть придавил и отбежал, отгоняемый моими сердитыми окриками, оставив зверька на траве. Это был крупный, черного цвета белка-самец с пушистым черным хвостом.
Сегодня двадцать четвёртое августа. Несколько дней назад заметил: осень берет власть в природе. Неожиданно резко похолодало, стали лить дожди, то днем, то вечером, а то и ночью. Двадцать первого числа, в горах что повыше, выпал снег и вершины стояли непривычно серо – белыми.
У нас же в долине, в это время шел холодный крупный дождь; к вечеру вызвездило, подул холодный, пронизывающий сырой ветерок. К утру температура упала ниже нуля, на траве и хвое лиственниц осел тонкий иней, тропинка в сырых местах подстыла и чуть слышно похрустывала под ногой, тонким ледком.
На южных склонах вдруг объявилась малозаметная доселе, краснобокая брусника, еще с кислинкой, но приятная на вкус. В сосняках тут и там можно увидеть шляпки моховичков, маслят и изредка груздей.
Белочки по утрам и вечерам кормятся, спускаясь на землю, покусывая тут и там питательные и аппетитные грибки.
Собаки тоже стали активнее. С утра пораньше устраивают беготню, разогреваясь и разминая ноги по росистой травке, радуясь отсутствию мошки.
В доме стало холодно: днем холоднее, чем на улице.
Но я долго терпел, мужественно противился холоду и наконец не выдержав, растопил печь первый раз за лето.
В начале, изрядно наглотался дыму, зато через два часа в комнате стало тепло, и я в тонкой майке и тапочках сижу и пишу дневник...
Работаю по – прежнему один, но приятно, что никто не мешает: хочешь читаешь, а когда надо работаешь, никому не мешая, никого не обременяя.
Ближе к зиме, в природе все делается значительно спокойнее, словно обитатели тайги, задрёмывают. Летняя суета с загораниями и купаниями отходит на задний план.
В лесу стало тише, небо темнее, а люди становятся смирнее; как у Тютчева: «Ах! Умаял меня этот длинный день».
В который раз взялся перечитывать Лермонтова «Героя нашего времени» и вновь с удовольствием. Много метких, жестких замечаний о жизни и о людях, много картин природы и все написано поэтической прозой, хотя изобилие тонкостей и некоторая цветистость не дает до конца сосредоточиться на психологии героев.
Если отвлечься от сюжета и следить за мыслями и построением романа, то тяжело, не отдыхая, читать подряд хотя бы двадцать страниц: много событий и характеристик новых героев.
Отношение Лермонтова к жизни критичное, по – молодому злое и есть вера в людей сильных и не от мира сего – признак неудовлетворенной мечтающей молодости, бунтующей и не желающей поверить в неизбежность всех уравнивающей, смерти...
...Собаки сопровождают меня в столовую, на Восточный портал и терпеливо ждут, пока я выйду и попотчую их сладким кусочком. Сегодня Рика удивила меня сообразительностью - кинул ей сухую корочку, она взяла зубами и обмакнув в соседнюю лужу, съела его.
Сегодня третье сентября. Вечером, как всегда, ходил на источник и лежа в ванне, почувствовал, что идет дождь. Пришел домой и тотчас лег спать.
Утром проснулся необычно поздно, в половине седьмого и приподнявшись на постели, увидел в окно, что ветерок проносит по воздуху «белый пух», и сейчас же подумал: «Ну, вот начало осени».
Еще подумал и добавил: «Поздней осени».
Так и получилось, что ранняя осень длилась две недели, с 20 августа по 3 сентября. Все это время лес, окружающий станцию, меняет окраску: лиственницы прибавляют к зелени хвои, в начале чуть – чуть заметный желтый тон. Березки и большие, и карликовые быстрее поддаются похолоданию и почти все приобрели светло – желтый, а местами светло – красный цвет. Похоже, что кто-то раскрасил крошечные листочки акварельными, лёгкими, но яркими красками...
Похолодало заметно, и, главное, значительно холоднее стало днем.
На горах вот уже вторую неделю идет снег и вершины покрыты снегом, видимо уже на всю зиму. Вот и выходит, что здесь, снегу я не видел менее двух месяцев, потому что последний «весенний» снег шел 7 – 9 июля...
Ходил в лес на днях и упиваясь холодным чистым воздухом, смотрел по сторонам, видел приметы осени и думал, что каждый год с приходом этого времени года, испытываю в душе легкое чувство грусти по ушедшему, невозвратно, времени, - я вновь, на год ближе стал к смерти и дальше от времен детства и юности. И грусть эта щемит сердце и заставляет чаще задумываться над будущим и больше любить прошедшее...

И, главное, по осени обостряется чувство одиночества, которое в обычное время бывает едва ощутимо, хотя не забывается надолго. Но сейчас, постоянное ощущение заброшенности; нельзя сказать, что меня пугает или угнетает состояние одиночества, далеко нет.
Сознаю уже давно, что к этому отношение должно быть, как к явлению неизбежному. Но бывает, я забываю о том, что жизнь конечна, и гибель человека очень часто случайна и зачастую нелепа. Осенью, когда схлынет летняя суета, каждый думающий человек обязательно стоит перед проблемой подведения некоторых итогов.
К тому же, сегодня, я буквально остался один.
Ребята – гидрогеологи уехали все на попутных машинах в Нижнеангарск и в округе наступила осенняя тишина, изредка нарушаемая лаем моих бестолковых и голосистых собак. Для них, да и для меня райские дни наступили: еще достаточно тепло, но уже нет мошки, которая летом нудит у лица, не давая людям да и животным расслабиться. Причину этого «онтологического» зла невозможно объяснит через рациональные аргументы. Для чего на земле существуют эти кровососущие — один бог знает!
Сегодня одиннадцатое сентября.
Лес вокруг станции, побитый ночным морозцем, стал необыкновенно нарядного цвета – золотого, и склоны окружающие мой домик, тоже золотые. Это лиственница, отгуляв свой летний праздник, готовится к зиме, собираясь сбросить хвою и предстать перед трескучими морозами голой и одинокой. Днем температура не поднимается выше +15, ну а по ночам и ближе к утру моросит холодный мелкий дождь.
...Котенку Тимошке сегодня исполнилось три месяца. Он уже большой (по размерам) и дикий, по – прежнему сосет мамино молоко, а Муся, переполняясь родительской гордостью довольно мурлычет, слушая аппетитное Тимошкино чмоканье...
Собаки вчера весь вечер беспокоились и лаяли в темноту, вверх по течению Курумкана.
Сегодня утром я взял ружье и на всякий случай, и пошел вверх по берегу, и метрах в пятистах видел на тропинке, идущей по берегу, помет медведя. Но Пестря в это время, вместо медведя выследил и облаял белку.
Аппаратура барахлит вот уже третий день, и я никак не могу найти причину, хотя кажется все сделал, и подшипники вала и шестеренки часового механизма промыл и смазал, и прижимную планку протер и посмотрел, и ось барабана почистил – все напрасно.
К тому же, третий день болят зубы, чего со мной отродясь не бывало. Я думаю, что от недостатка витаминов и потому, усердно жую чеснок. Спать ложусь в десятом часу вечера и встаю в половине шестого утра. Такой распорядок дня меня устраивает.
Живу один и потому, мне немного надо: топлю печку один раз в день, а кашу себе и похлебку собакам варю один раз в два дня.
Сегодня, к вечеру поднялся сильный ветер, принес черные тучи, и пошел крупный частый дождь с грозой и молниями и трескучими раскатами грома. А ведь сегодня одиннадцатое сентября. Вчера Рика ближе к вечеру сильно нервничала, то и дело вылезая из под крыльца и, уставившись в вершину распадка, лаяла испуганно с подвыванием.
Сегодня я пошел прогуляться и в 100 метрах от дома рядом с тропинкой увидел свежие покопки медведя и подумал, что, вглядись я пристальней вчера вечером в чащу леса, может быть и увидел бы «хозяина».
Сегодня шестнадцатое сентября.
Вчера утром ходил в лес.
Проснулся в четыре часа утра, не спеша встал, помылся, поел холодного супу и, собравшись, отправился ровно в пять. Только – только начало светлеть, и на улице, откуда – то сверху, из темноты, упали первые снежинки.
Я колебался: идти – не идти и все – таки пошел, - ведь недаром я встал в такую рань и сломал свой режим, за которым стараюсь следить.
Пустившись в путь, имея впереди возможность снегопада, я совершил сразу две ошибки: надел вместо резиновых сапог кирзовые и не взял на руки ни варежек, ни даже верхонок. Об этом впоследствии сильно жалел и ругал себя последними словами...
Перейдя дорогу на перевал, я вошел в один из ближних распадков, пройдя по нему немного, стал подниматься на хребтик.
Рассвело, но небо закрывали низкие серые тучи и пробрасывал редкий снежок. Собаки вспугнули выводок рябчиков и гавкнув пару раз на них, убежали дальше, а я остановился, долго рассматривал рябчика в бинокль: он вылетел из кустов и сел на горелую лесину и не улетая, следил за мной, тревожно вытягивая шею и поворачиваясь на ветке вослед мне.
Наконец, я взобрался на самый верх горы, и оттуда, мне открылся чудный вид: кругом, насколько хватало глаз, разбросаны вершины скалистых гор, запорошенные снегом.
Червленое золото пожухлой хвои лиственниц, спокойно и мягко соседствовало с червлёным серебром покрытых снегом, каменистых осыпей.
Заросли лиственниц клиньями врезались, взбирались по распадкам почти к вершинам.
Золото лиственничных рощ, подчеркивалось нейтральностью темной зелени кедрового стланика, который составлял следующий уровень растительности.
Вспомнился предыдущий вечер, когда солнце, нависшее над хребтом, посылало прозрачное золото осенних лучей в долину, «посыпая» им золотистые лиственничные леса - получался красивый, необычный и редкий оттенок – золото на золоте…
Чем выше я поднимался по гребню, тем более величественный вид открывался: внизу подо мной лежали поселки, бежали речки, реки и ключи. Их течение ревниво укрывала тайга. И воздух на вершине, что ни говори, чище и прозрачнее, чем в долине.
...Время подошло к восьми часам, и снег разошелся гуще, видимость уменьшилась до полу километра, собаки устали, гоняясь за куропатками, которые подпускали нас совсем близко.
А куропач, гортанно ругая собак, летал почти по кругу.
Идти дальше не было смысла, да и время поджимало, и я повернул к дому.
Здесь я совершил третью ошибку - стал спускаться в долину ручья, вместо того, чтобы идти назад по чистым вершинам.
Итог: я продирался через, мягко говоря, мало проходимые заросли стланика, ко всему еще засыпанные снегом и ежеминутно рисковал не только сломать ружье, которое цеплялось за сучки и ветки, но и голову. Мог выколоть глаза, соскальзывая в кирзовых сапогах по стволам, или по предательски запорошенным, замаскированным камням. Руки мерзли, разбухли и не подчинялись командам. Ноги промокли и мерзли, ружье якорем цеплялось за что попало и болталось за спиной, больно колотя по бокам...
Ну и ругался же я!
Наконец, спустился к ручью, но идти вдоль ручья, хотя и вниз, тоже было чуть только легче, чем вверх. Заросли и колодник через двадцать-тридцать метров прижимались к воде. Неловко оступившись, переходя в который раз ключ, я булькнул в яму, вымытую в грунте быстрым потоком и черпнул сапогом воды…
Когда я вышел к дороге, вид у меня был жалкий!
Одежда промокла насквозь, сапоги разбухли напитав воду и хлябали, на ничего не чувствующих замерзших ногах. Руки покраснели и не хотели, а точнее, не могли расстегнуть пуговицы; ружье, мокрое и залеплено хвоей и листьями.
Я почти бегом бежал к дому!
Войдя внутрь, сбросил мокрую одежду и сапоги, переоделся и хромая, вперевалку, заковылял к горячему источнику; там, мигом скинул одежду и погрузился в горячее блаженство. Ноги и руки приятно покалывало...
Прошло десять минут и сырое морозное утро забыто. Пуская пузыри, я любовался причудливыми линиями на дне, созданные ясным солнцем, преломившимся в прозрачной воде.
...Тимошка подрос и одолевает меня игривостью. Нападает на Мусю, обхватывая ее за шею лапками, норовит укусить за голову и яростно когтит ее задними ногами. А Муся отвечает изредка, притворно яростно кусает, или сменив «гнев», на милость, принимается лизать упрямого драчуна, уговаривая не дебоширить...
Рано утром, Муся просится на улицу и вскоре приносит с чердака мышь, которую отдает Тимофею, а тот с кровожадным урчанием поедает ее в темном углу.
Еще одна особенность. Если они вместе подходят к миске, то Муся терпеливо ждет, как бы ни была голодна, пока Тимофей наестся. Выяснилось, что Муся ночами ловит мышей и складывает их на чердаке, а утром достает их и скармливает сыночку.
Вчера же в обед чистил ружье и решил стрельнуть из левого ствола пулей. Пули эти были положены Аверьяновым на место высыпанной дроби и были они 16 калибра, а ружье у меня 12 калибра. В качестве мишени поставил ящик, в котором раньше были аккумуляторные батареи. Размеры его приблизительно сорок шесть сантиметров на двадцать восемь, и я, установил этот ящик на расстоянии метров в двадцать пять...
Сделал первый выстрел – промах. Сходил за вторым патроном с такой же пулей... Снова промах! Я призадумался и сходил за третьим зарядом, и снова промах! И тут – то я впервые осознал до конца опасность моего положения в недавней стычке с медведем и понял, почему медведь, только после четвёртого выстрела ушел на рысях.
Выясняется, что я позорно мазал, потому что стрелял его метров с 30, и только последний выстрел достиг цели, - я это услышал, по характерному чмоканью.
Но, наверное, и убойность этих «снарядов» была соответствующая. Отныне и навсегда надо уяснить истину, что из каждой партии снаряженных патронов надо обязательно делать пробные выстрелы - один, а лучше два-три. Нельзя жалеть времени на правильную, хорошую зарядку патронов, так как в критической ситуации, такие промахи могут стоить жизни. Кстати сказать, когда я сделал выстрел родной пулей, она прошила ящик в том месте, куда целился, и вырвала изнутри батареи клок алюминия.
Сегодня девятнадцатое сентября.
За окном все те же золотые лиственницы, только золото это похоже на акварель, светлое и уже прозрачное, а это значит, что скоро упадет снег.
Листва с березок и берез опала и засыпала слоями ключ, из которого мы берем воду. Хвоя лиственниц своим чередом опадет, и когда это случится, упадет на землю большой снег. И вот тогда в наши края придет зима, окончательно и надолго!
И как обычно в конце осени чувство легкой щемящей грусти сменяется непременно удушливой тоской: нет желания ни читать, ни писать, пропадает охота жить, и только переживания за детишек и жену остаются.
Для меня всегда поздняя осень была временем, когда дома солят капусту, то есть промозглые, сырые, холодные дни с ветром и без солнца; в доме беспорядок, и мать солит капусту, целый день вручную шинкуя очищенные кочаны, и мы всегда вынуждены помогать её в этом однообразном труде.
Целый день едим как попало, потому что кухня завалена кочанами капусты и самое важное в ощущении этого дня: настроение у всех нехорошее, нервное. Да и погода, как правило, в эти дни, отвратительная...
Сегодня двадцать третье сентября.
С утра светит солнышко сквозь тучи, а снежок, падая на землю из туч, светится под лучами солнца.
Вздыхая думаю: наконец остался один, совсем один, и это на всю зиму, до следующего полевого сезона. Скольких полевиков я уже проводил за это лето?
Против окна осиротело торчат остовы палаток, с которых вчера только сняли брезент, и глаз не успел еще привыкнуть к этому виду. Уезжая, ребята вошли в дом, посидели на дорожку, пожелали мне здоровья, пожали руки и поехали вперед, к дому, зимовать в тепле и уюте города.
А мне надобно теперь ждать – в начале мокрого снега, который все кругом перекрасит в белое, потом морозов, которые заставят надеть валенки, шубу и прятаться в доме, улавливая каждую струйку тепла.
Здоровье сейчас, как никогда, нормальное. Система в питании и новый режим, несмотря на обилие работ, дают возможность иногда еще почитать и пописать. Когда я один, кажется, что время использую наиболее продуктивно и устаю меньше.
Вчера пробовал заряжать пули 28 калибра в пробковом контейнере, результат поразительный: пули идут точно в цель. Вчера же ездил на машине в поселок и наконец – то застал Валеру Михайлова – начальника промыслового участка, дома.
Посидел, поговорил с ним. Был еще Юра Лобанов – штатный охотник, бородатый, маленького роста, боевой мужичок...
Оформил заявку на охотничий участок – рискнул взять себе долину горного ручья от устья до истока с прилегающими лесами и скалами. Надо будет обязательно сходить осмотреть до отъезда домой, хотя бы нижнюю треть этого ключа и прикинуть, на что можно рассчитывать.
На строительстве новой сейсмостанции на Белых Озёрах, произошли два необычных случая, связанных с медведями...
В один из обычных вечеров, ребята – строители сидели у костра и пили чай, разговаривая. Вдруг, кто-то из них заметил мелькание тёмного пятна за валежиной и приглядевшись, понял, что это медведь, подкрадывается к костру.
Поднялась паника! Все бросились за ружьями и вскоре в окрестностях, укрытых плотными сумерками, раздались беспорядочные выстрелы. Медведь был смертельно ранен первой же пулей и с перебитым хребтом, пытался уползти в лес.
Его добили, но ещё долго не могли успокоиться наперебой рассказывая, кто что видел в этот момент. Потом, тушу средних размеров медведя, притащили к костру и разделали. Тут же из филейных частей нарезали мясо мелкими кусочками и пожарили на большой сковороде, на которой обычно жарили крупную рыбу...
Второй случай произошёл через неделю. Из бани, стоящей поодаль от дома будущей сейсмостанции, кто-то украл эмалированный таз с солёной рыбой...
Начали разбираться, и Толя Полушкин, заподозрив неладное, стал осматривать окрестности. За речкой, он и нашёл тазик, уже пустой и с вмятинами от когтей медведя на краях.
Все долго смеялись, представляя себе как вор-медведь, втиснулся в маленькую баню, захватил лапами таз с рыбой и на задних лапах, вынес его из домика, потом перешёл речку и уже там стал «разбираться» с краденой добычей...
Через несколько дней, памятуя, что медведь может вновь наведаться в баню, Толя с товарищами, установил петлю из тросика на крупную сосну, стоящую рядом с баней, в качестве наживки, приспособив крупного, сушёного леща...
Прошло ещё несколько дней и вот, рано утром, кто – то вышел из дома по нужде и вдруг заметил какое –то шевеление в стороне бани. Приглядевшись, этот «кто-то» понял, что рядом с банным домиком, на задних лапах стоит небольшой медведишко, и периодически тянет на себя правую лапу за которую его ухватила петля. Ворвавшись в дом, нечаянный свидетель закричал: - Полундра! Медведь попался в петлю!
Все повскакали с нар, схватились за ружья, но первым, к беспомощному воришке с опаской подошёл Игорь Михеев – бывший охотовед и хороший знающий охотник. Он на секунду опередил собиравшегося броситься на человека медведя и точным выстрелом в голову, всего метров с десяти, закончил мучения неловкого грабителя.
Разделывая этого зверя, мясо которого чуть попахивало рыбой, ребята гадали, когда этот незадачливый любитель солёной рыбки, пришёл к избушке и как долго он сидел здесь, как собака на привязи, раз за разом безуспешно пытаясь освободиться от петли, болезненно обхватившей его всего – то за одну лапу...
Вскоре, ко мне на станцию завернул отрядный вездеход, на котором ребята прислали мне с «Озерной» картонную коробку медвежатины. Сейчас нужды ни в деньгах, ни в продовольствии не испытываю. Ем медвежатину, сваренную кусками, и запиваю наваристым бульоном.
Собакам сырое медвежье мясо очень нравится, но вот кошка, несмотря на голод, отказалась есть медвежатину наотрез.
Медвежье мясо очень долго надо варить и даже тогда, начинать есть надо маленькими порциями, так как, хоть это и питательно, но очень тяжелая пища. Организм долго переваривает, и нередко случается, что с непривычки, у наевшихся медвежатины схватывает живот.
Отличительная особенность медвежьей плоти - жёсткость и сила – кости круглые и почти монолитные, то есть очень крепкие.
И это понятно - стоит посмотреть, какие ямы медведь копает, и какие при этом камни выворачивает...
...Последние ночи три, снятся разные сны: помню их отрывочно, и содержание чаще хорошее, хотя бывает, что проснешься и подумаешь: «Фу, черт, хорошо, что это был сон».
Взялся читать Томаса Вулфа, но перебивает его и притягивает «Идиот» Достоевского, хотя последний раз перечитывал эту книгу не далее, как в прошлом году. Но этот роман Достоевского, все также захватывает, хотя иногда трудно уже заметить подробности или особенность писательского метода.
Недавно тщательно проработал черновой вариант романа Достоевского «Подросток» и еще раз убедился, что писателей, подобных Достоевскому не было и нет и на Руси, и во всем мире. Тонкость замечаний, умение сконцентрировать внимание читателя на многочисленных сюжетных поворотах – эти завязки, нарастание конфликта с вовлечением в него все новых и новых действующих лиц и, наконец, «гроза, молнии и гром» – все сталкивается, клокочет – происходитразрешение конфликта. Но текст продолжается и снова все закипает, прирастает, - и вновь развязка, вновь столкновение и буря!
А сколько верно подмеченных философских и житейских истин, которые напряженностью сюжета часто перекрываются, и только доступны людям, хорошо знающим литературу, и нередко пишущим для себя или для печатания?
И еще, удивительный объем работ подготовительных, и эта методичность и строгость к себе, и сюжет, который месяц от месяца вырисовывается все яснее, всё четче. Экстраординарности становится меньше, переходы мягче, выступающих граней меньше.
Достоевский – художник, наверное хорошо знал «своего» читателя и писал, исходя из оценок его будущих героев будущими читателями, учитывая их уровень. Во всяком случае, мне это твердо показалось.
Художественность его романов, их объем, как мне кажется, тоже объясняется желанием передать всю насыщенность жизни чувствами, переживаниями, мучениями, счастливыми взлетами и оглушительными падениями.
Тонкость образов и характеров требует многословия, и подробности в описании самых незначительных происшествий, иначе все превращается в газетный репортаж, в очерк, в голую схему...
Тут важно, как вошел, как посмотрел, что сказал вначале, и о чем подумал, и как ответил, и как выглядел – только передавая все в подробностях и точно, жизненно, можно надеяться, что читатель правильно поймет, что хотел сказать, а точнее, что хотел показать автор той или иной сценкой романа, повести или рассказа.
Сегодня двадцать четвёртое сентября.
Вчера днем солнце весь день светило на небе, прорывая завесу из туч. К вечеру похолодало, и вызвездило небосвод яркими мерцающими звездами. Посмотрел на стрелку барометра: девятьсот двадцать миллибар - что – то низко слишком для такой ясной ночи. Лег спать рано, как обычно в девятом часу, долго еще ворочался, вспоминал прошедший день, обдумывал, что надо бы сделать завтра; изредка в голову лезла латинская грамматика, которую читал весь вечер. Наконец заснул…
И стали сниться сны отрывочные и нереальные. То медведи рыкали изюбриными голосами; то снилось «бабье лето» с золотом берез и огромным солнцем, встающим над горизонтом сквозь влажную кисею тумана...
В два часа ночи, прозвенел будильник. Я поднялся, накинул фуфайку на голое тело, надел штаны и вышел на улицу. На дворе было светло от выпавшего снега и очень тихо, непривычно тихо. Не слышно было даже шума Курумкана, который бежал по камням по – прежнему, но выпавший снег и еще сыплющийся с неба, как ватой, заполнил пространство вокруг и поглощал звуки, рождая тишину.
Такая тишина бывает только в начале зимы или в конце ее, когда нет еще мороза, на котором скрипит снег и трещат оглушительно деревья, но уже есть снег и ещё подваливает, обволакивая все молочной круговертью.
Утром, вскочив чуть свет, я сбегал на часок в лес полюбоваться на начало зимы и прогулять собак по первому снежку. Лес стоял нахохлившись, прикрыв не успевшее облететь золото хвои белой снежной шубой и только клин сосняка, росшего на том берегу речки, ярко зеленой полосой врезался в коричнево – белую тайгу.
Вчера еще, глядя с пригорка на противоположный крутой склон, я заметил, что из золотого, акварельного, цвет леса перешел в густой, коричнево – зеленый. Сквозь хвою лиственниц, просвечивала вечная зелень кедрового стланика и темно – коричневые южные бока стволов лиственницы, виднелись сквозь поредевшую хвою.
Сегодня снег утих только утром и тотчас стал таять. В начале на деревьях, потом на земле. Сейчас кое – где еще лежит островками, но к обеду, надо думать, растает весь. До прочного снега еще далеко. Воздух напоен сыростью, и над источниками повис шлейф водяного пара.
Сегодня двадцать седьмое сентября.
Дождик льет полосами, тепло, и не подумаешь, что через три дня наступит октябрь.
На днях, с утра ушел в горы далеко, поднялся высоко на границу растительности. В горах давно лежит снег: кое – где, по наддувам и рытвинам, снега по колено и больше. Выше в горах, видел три соболиных следочка.
Встретил на сравнительно большой высоте более или менее ровные площадки, «перевалы», как я их называю, и эти перевалы -типичные мари. Мох по колено, только, в отличие от низменных марей, этот мох покрывает камни, а не болота и кустарниковая чахлая худосочная растительность торчит из мха.
Встретил вверху медвежью тропку, чуть запорошенную снегом, и много его покопок.
По мари прошла, с полчаса передо мной, кабарожка.
На этих марях, наверное, в начале лета держатся северные олени и сохатые.
Вид сверху незабываемый, но этот суровый ландшафт наводит на мрачные размышления. Стланик на крутых склонах буквально стелется, ветви его не поднимаются и на полметра, а ползут, вытягиваясь по направлению господствующих ветров, вдоль земли.
Летом, видел на стланике много, еще зеленых, кедровых шишек. Но сейчас, на глаза не попала ни одной.
Собаки с утра сразу облаяли белку, а потом сникли, к следу соболя остались равнодушны, а в конце пути, норовили иной раз пристроиться в кильватер, раздражая меня своей пассивностью. Решил откормить их к началу охоты. Что – то получится?
Приходил Саша, тот подросток, который отдал мне Рику. Он со слезами на глазах, требовал Рику домой. Я еще подумаю, отдавать или нет, но не хочется, чтобы собачка превратилась в шавку дворовую, благо задатки у нее есть.
Сегодня приехал Нестер, новый напарник, хотя мы с ним уже жили месяц на Ковокте; я хочу воспользоваться случаем, уехать домой ненадолго: жена пишет, что болеет и что надо дом подготовить к зиме. Но погода, здесь, стоит плохая и проблематично будет выезжать и потом вылетать…
Настроение ровно спокойное, чуть грустное: вспоминаю дом, иногда вижу сны, тоже спокойные и грустные. Зима и мороз давят на человеческую психику, - ипохондрикам север противопоказан. Вспомнил Тютчева и подумал, если наше лето только пародия на итальянскую зиму, какова тогда итальянская весна?!
За время моей поездки домой случилась грустная история. Пропал Пестря!
Когда я уехал, он посаженный на цепь, перестал есть и голодал три дня, пока Нестер не отпустил его с цепи. Пестря тут же убежал и как позже выяснилось ушёл через перевал на базу отряда, туда, откуда я его привез на сейсмостанцию в Тоннельный.
Когда я приехал из отпуска и подходил к домику сейсмостанции, то свистнул и на зов прибежала радостная Рика и стала прыгать и облизывать меня от радости. Я недоумевал – где же Пестря?!
Когда Нестер, заметно опасаясь моей негативной реакции, рассказал мне всю историю ухода Пестри, я расстроился чуть не до слез. Ведь он был мне настоящим другом с самого начала пребывания здесь!
…В доме сейчас живем втроем: Нестер, Толя и я, и шесть животных: два щенка (Вьюге месяц и Гирею - три месяца) и три молодых собаки: Волчок, Соболь и Рика (все приблизительно 1 года возраста).
И ещё кошка Муся, которая совсем недавно, осиротела: Тимошка вырос и мы его отдали хорошим знакомым в посёлок - когда- то это всё равно надо было делать...
Соболь появился вчера: прибежал со «второго ствола» - это небольшой посёлок на перевале, где роют тоннель, навстречу западному и восточному порталу.
Появился и сразу пустился наводить порядок – драть Волчка и даже Рику. Между Соболем и Волчком идут жестокие битвы, в которых неизменно побеждает Соболь. Интересная деталь: Соболь защищает мои личные вещи в мое отсутствие и не дает приблизиться к ним никому.
Кроме того, он запрещает Волчку находиться рядом с общественной собачьей пищей и сердится невыразимо, если Волчок появляется поблизости от его чашки, - одним словом, терроризирует собачьих собратьев.
В доме другое противостояние – Вьюга на правах маленькой, «садится на шею» Мусе и в прямом и переносном смысле. Муся же, терпит до крайности и лишь, когда доходит дело до щенячьих зубов, острых, как шильце, она шипит, угрожая и начинает лапой со втянутыми когтями шлепать по лбу или, боднув щенка головой, переворачивает нахалку на спину.
Недавно Вьюга болела – опухало горло, видимо воспаление слюнной железы, но сейчас опухоль прорвалась, образовались свищи с копеечную монету в диаметре, которые заживают день ото дня.
Вьюга становится с каждым днем все живее и нахальнее.
Вначале по приезде на станцию она слабо держалась на ногах и квохтала, повизгивая, как растревоженная курица, но сейчас пытается иногда галопировать, а на Мусю, особливо с утра на свежую голову лает звонко и рычит яростно.
Сегодня седьмое ноября 1978 года.
...Не писал дневник около полутора месяцев, и накопилось всего изрядно, и новости, и размышления, и какие – то итоги. Начну по порядку.
...Уехал домой в Иркутск двадцать девятого сентября, оставив собак, сейсмостанцию и прочее на своего нового напарника Нестера, который недавно вылетел с дальней станции «Ангаракан» и еще до конца в себя не пришел: без радостной улыбки не мог смотреть на незнакомых людей...
Утром, я поднялся в пять часов, сходил на источник, поплескался в горячей воде, поглядывая на окружающие красивые горы в предзимнем наряде падающей на землю лиственничной хвои; на небо голубовато – белое, предвещающее хорошую, почти летнюю погоду. Придя в дом, позавтракал, собрал пожитки в рюкзак, посадил собак на цепь, пожал Нестеру руку на прощанье и зашагал в аэропорт...
Из – за гор всходило весеннее – чистое, крупное солнце, пронизывая лучами хрустальную прозрачность морозного осеннего воздуха. На склоне распадка пели весенними голосами запоздавшие с отлетом на юг невидимые глазу птички.
На душе – приятная тяжесть ожидания радостных перемен, которые дает дорога, ведущая домой, к месту, где тебя ждут дети, жена, родной и уютный домик: одним словом, ждет все, что мы привыкли обозначать одним коротким словом – дом.
В аэропорту купил билет без передряг, посидел, почитал подвернувшиеся под руку журналы, и через три часа пришел самолетик, в котором уместились все желающие улететь...
И наконец, мы отправились...
Бросало и болтало в воздухе не сильно, но некоторым женщинам понадобились пакеты, а я про себя подумал, что эти женщины, наверняка перед полетом плотно поели, а может быть и выпили по чарке на прощанье, и сейчас мучаются из – за собственной невоздержанности и представляют малопривлекательную картину.
Наконец, прилетели в Нижне-Ангарск, и здесь мне снова повезло, - на полосе стоял АН – 24 с пассажирами. Летчики ушли обедать и я, первым ворвавшись в здание аэропорта, успел купить последний билет на этот рейс.
Посидели, подождали, и вот я снова в воздухе, и через час с небольшим уже торопился к кассам Улан-Удэнского аэропорта. И представьте, что мне и здесь повезло! Сумел купить билет до Иркутска и даже не опоздал на самолет – какая неслыханная удача!
Нервы напряжены ожиданием до предела, невольно стиснуты зубы, и троллейбус, кажется, едва тащится.
В голове какие – то отрывки мыслей и ожидание скорой встречи, но именно ради таких вот моментов стоило жить в отдалении, скучать, томиться и считать дни.
Вот, наконец, и знакомый забор, покосившаяся калитка. Открываю входные двери и вижу знакомую картину: ребятишки сидят и смотрят телевизор, а жена сидит рядом и что – то вяжет, автоматически перебирая спицы и неотрывно глядя на экран: покой, спокойный вечер обычного трудового дня и мое явление – диссонанс, нарушающий отлаженную рабочую атмосферу моего дома.
...Дом – это мир, к которому я стремился все это время, мучаясь и переживая, торопясь и делая ошибки; дом – это тот запасной выход, в который можно выйти, не опасаясь быть отрезанным от жизни чужой подлостью и несправедливостью; дом – это место, в котором для меня сосредоточена основная ценность моей бывшей и будущей жизни: семья - жена и дети.
Иногда я, задумываясь над тем, что дети как-то уж очень быстро растут, и недалек тот день, когда с уходом детей в свою жизнь, дом перестанет быть домом, а превратится в обычное многоквартирное или индивидуальное строение, служащее защитой от непогоды и температурных колебаний.
И тогда, когда дети уйдут, я буду поставлен лицом к лицу перед одиночеством и старостью, и в этом весь трагизм бытия.
Ну, а пока дети маленькие, жена молода и здорова, и мысли о будущем бывают редко и ненадолго.
А как же яркое солнце, встающее из – за гор в далёкой сейсмологической избушке?
Все это на время забыто, упрятано подальше в подвалы памяти. Все чувства отданы встрече.
Дома накопилось много разной работы и отдохнув два дня с ребятишками, я принялся поправлять заборы, калитки, возить и рубить дрова, делать завалинки и ловить мышей и крыс, которых расплодилось великое множество за время моего отсутствия.
И как обычно, схлынул восторг неожиданной встречи и на его место заступила обыденность с заботами, неприятностями и даже ссорами. И ведь это можно объяснить. Жена становится все самостоятельнее и я, то есть муж, нужен ей все меньше и меньше, тем более, что я никакими деловыми качествами не отличаюсь и склонен скептически смотреть на происходящие или будущие перемены.
...Запомнился особенно один день, когда мы с женой водили Костю и Катю в больницу делать прививки. Пришли в больницу, раздели ребятишек, и Катя – смирная девочка – подошла к моему колену и простояла рядом все время, пока мы были там.
Костя же, раздевшись, тотчас пошел туда - сюда, сходил в регистратуру...
Убедился, что все на своих местах, ушел в комнату, где одевали малышей, посмотрел на все внимательно и пошел осматривать все подряд…
Прививки были сделаны, и мы тронулись домой маленьким караваном: Катюша на мне верхом, Костя ехал на плечах жены.
На дороге увидели двух голубей, запутавшихся в обрывках шнура и не могущих взлететь. Пришлось остановиться.
Катя боялась голубей и не смела притронуться к перьям, а Костя, напротив, полон был желания погладить и может даже больше, чем погладить. Пока мы распутывали и перерезали бритвочкой шнур, Костя норовил убежать от нас и упасть, где-нибудь поскользнувшись, в грязь. Катя стояла рядом и внимательно рассматривала сизарей.
И вот голуби освобождены и улетели на крыши к другим голубям, а в моей памяти остался этот случай и запомнился, наверное, надолго...
Возможно, умирая, перед смертью наряду с другими картинками увижу и эту: двое взрослых, сидя на корточках посреди чахлого скверика, распутывают голубей, рядом стоит маленькая девочка в красном капюшоне и внимательно наблюдает происходящее, а неподалеку вперевалку ходит светловолосый малыш в коричневой куртке с капюшоном.
Дочь Наталья стала совсем большая, ходит в четвертый класс, и ее приняли в пионеры. И как у всякого взрослого человека, у нее появляется характер и упрямство, но в общем – то она хорошая девочка, и мне кажется, взрослея будет все лучше и лучше.
У Катерины характер капризный, настойчивый, она подвержена переменам настроения и иногда способна закатить маленькую истерику. Хотя становясь постарше, становится спокойнее, самостоятельнее и уравновешенней.
Катя отрастила длинные кудрявые волосы, как у кинозвезды, а Костя, напротив, имел на голове небольшую растительность блондинистого цвета. У Кати глаза темные и кожа загорелая. Костя же почти не поддается загару – белолиц и голубоглаз.
Катя хорошо говорит и, подражая Наташе, сердитым голосом вещает брату: «Пекати» (прекрати), бессосный (бессовестный), наглый, кончай эти штучки, и так далее.
Однажды мы вместе Катей смотрели телевизор и она вдруг, повернувшись ко мне, кокетливым жестом поправляя кудрявые волосы спросила: - Папа, я тебе нравлюсь?
Не отрываясь от экрана я ответил: - Ты просто восхитительна! Ну просто какая-то кинозвезда.
Катя удовлетворённо вздохнула и продолжила смотреть телевизор…
Костя говорит плохо, его язык состоит пока из мягких согласных и гласных, единственно, что произносит сносно это: мама, папа, баба, но понимать – понимает уже многое.
Катюше два с половиной года, Косте полтора года. Когда Костя поест, жена его спрашивает: «Костя! Ты доволен?» - и Костя отвечает на своем языке, что он удовлетворен.
Пока был дома, повидал всех родных: живут как все: младший брат купил стерео-проигрыватель и магнитофон, но на удивление стал как-то тише и менее напорист – видимо его жизнь толкает на какие – то обобщения.
Маман живет и работает нормально, не болеет и даже держит двух поросят, которых купили на троих: сестра Лида, её муж Толя и мать. Племянники растут неудержимо, и Герка стал совсем большой, а Димка пошел в школу.
...Наконец, время моего отпуска подошло к концу, и вроде бы можно было пожить еще день – два, а то и недельку, но, как гласит народная пословица, «перед смертью не надышишься», и я решил, что лучше не откладывать, уехать и сохранить в сердце воспоминания об этой встрече, не досаждая близким долгими сборами и нерешительностью.
Жена, в дорогу напекла мне вкусных пирогов, связала теплую шапочку и перчатки, сшила теплые брюки. Я, сдерживая слезы, последний раз посмотрел на ребятишек и отправился. Жена провожала меня до вокзала.
Войдя в вагон, влез на третью полку, кое – как умостился на рюкзаке и, настроившись на дальнюю дорогу, уснул под перестук вагонных колес и неторопливый разговор попутчиков.
В Улан – Удэ, высадился из вагона в шесть утра, подрагивая всем телом от пронизывающего холода, сел в автобус, и в семь часов был в аэропорту.
Но здесь удача от меня отвернулась, и я просидел на скамеечке в зале аэропорта три дня и две ночи. За это время ко всему аэрофлотскому привык, знал в лицо всех попутчиков, прочитал три толстых книги, съел все домашние пироги, запылился, оброс, глаза ввалились и настроение установилось дорожное, без спадов и взлетов – обычное будничное настроение пассажира аэрофлота, желающего улететь как можно быстрее, но в душе готовым ко всяким неожиданностям.
Ни с кем не знакомился кроме молодого разговорчивого капитана с пушками на петлицах: как выяснилось в ходе дружеской беседы, звали его Вася, был командиром разведки в полку, служил с 1960 года, встречает жену и перед беседой со мной сидел три часа в ресторане аэропорта. Продувая простуженный нос, Вася рассказал пару занимательных историй из бытности его в должности ротного.
Не слушая моих вежливых возражений, изложил стратегию и тактику отношения командира к солдату, которая, по его словам, заключается в жестком обращении с солдатами, при тщательном соблюдении порядка в обеспечении солдат всем необходимым.
Я с ним согласился и подумал, что командиры остались такими же, какими были во время моей службы, десять лет назад.
За время сидения наблюдал за тем, как быстро и каким толстым слоем оседает пыль на стеклах витрины аптечного киоска и с сожалением думал, что ровно такой же слой осел у меня на голове, на моей одежде и, более того, ровно столько пыли я проглотил с воздухом внутрь...
Но всему бывает конец, настал конец и моему сидению. Я, наконец, улетел в Нижнеангарск.
Размышления:
Психология едущих и летящих мне кажется сродни психологии людей, стоящих в очереди за дефицитом. Чем ближе касса или прилавок, тем меньше человеческого остается в большинстве людей, летящих и едущих.
Слабонервные начинают мелко дрожать, делать ненужные жесты, толкаться, подозрительно оглядываются, боясь подвоха и неожиданностей. Более крепкие норовят проскользнуть вне очереди, лгут, изворачиваются, а заполучив билет, упиваются гордостью за свою пробивную способность и нагло с презрением оглядывают толпу, жмущуюся в очереди.
В этой ситуации терпят крах все иллюзии, навеянные школьным воспитанием; галантность, рыцарство не для тех, кто стоит в очередях и ни один из присутствующих с горечью подмечает в себе подленькое желание добиться цели любой ценой.
Если время позволит, то я вернусь к анализу состояния души человека из очереди.
...В Нижнее – Ангарске был в час дня, покрутился около кассы, навел справки и, убедившись, что улететь не удастся, навьючил рюкзак, прихватил коробку с лампами на двенадцать вольт, необходимых для освещения в избушке, когда генератор работает и, шаркая сапогами, отправился на «базу» Байкало-Амурской экспедиции, проще говоря, в вагончики.
На базе устроился в вагончике, протопил печь, вымыл голову, побрился, побрызгался одеколоном и, довольный собой, спокойно уснул в спальнике без вкладыша, подложив под чистую голову белую майку...
С утра, рано поднявшись, вышел на трассу с намерением остановить попутную машину, но мои ожидания и здесь не оправдались и не расстраиваясь, я пошел в аэропорт.
После довольно нервных двух часов стояния около очереди в кассу в Нижне-Ангарске, я услышал свою фамилию, произнесенную кассиром по списку на Северомуйск, сунул паспорт с деньгами через головы в окошко кассы и через некоторое время чьи – то руки мне вернули паспорт уже с билетом.
Как можно быстрее зарегистрировал билет и только тогда перевел дух. Признаюсь честно, я перестал верить в систему аэрофлота и «не говорю «гоп», пока не прилечу в Северомуйск...
В самолет я ворвался в первых рядах…
Вот наконец взлетели, и только тут я вздохнул облегченно. Выворачивая шею, всю дорогу смотрел в иллюминатор на посыпанные снегом озера, реки и горные вершины. Сурова природа восточного Забайкалья.
Горные массивы перерезаны ущельями, по которым с гор с шумом стекают прозрачные ключи, сливающиеся в горные речки, а те, в свою очередь, несут свои воды в реки, несущие спокойные воды по заболоченным поймам.
Вот, наконец, Северо-Муйский перевал, западный тоннель, стволы, а вот и посёлок Тоннельный, а рядом – серебряная лента Муякана.
Самолет приземлился, и в окно было видно, как ветер крутит поземку по летному полю... В двенадцать часов дня, я уже был на спуску к речке Курумкан и, не выдержав, свистнул собак... Через минуту на меня откуда – то сбоку из кустов налетела Рика и, визжа от радости, облизала мою одежду и руки. Но Пестря, несмотря на повторный свист, не явился...
Наконец, я вхожу в дом и застаю много гостей и большой беспорядок. Пол грязный, залит соляркой около печи, на обеденном столе – ворох грязной посуды, и запах солярки в жилом доме – все это привело меня в мрачное настроение, но еще больше я помрачнел, когда узнал, что Пестря сбежал из дому сразу после моего отъезда и с той поры не появлялся.
Каково мне было это слышать, если я целый год потратил на то, чтобы сберечь Пестрю, натаскать его к охоте, и вот за две недели до открытия охоты он исчезает. А сколько нервов я положил на его воспитание? И главное, я к нему привязался, как к своему ребёнку!
Переночевав, я стал готовиться к походу на речку Казанкан, где мне определен охотничий участок...
И, наконец, 3 ноября, утром, мы с Нестером и Рикой отправились в вершину Казанкана.
Отойдя недалеко от дома, стрелял белочку, которую грамотно и аккуратно облаяла Рика.
Чем выше мы поднимались вверх по течению речки, тем глуше становились места.
Тропа, петляя, то пропадала, то появлялась вновь, изредка приходилось преодолевать каменистые осыпи, подходящие прямо к воде. Пойма речки узкая, поросшая лиственничником и изредка непроходимыми зарослями кедрового стланика.
К полудню подстрелил еще белочку, и остановились. Вторую белочку стрелял четыре раза экспериментальными зарядами. Заряжал так: пороху ¾ нормального заряда, а дроби 2/3.
И выяснилось, что такой расклад никак нельзя считать лучшим. Личный опыт иногда разбивает в пух и прах книжные рекомендации...
По дороге встречали волчьи следы, следы соболя и белочки. Ночевать остановились в половину пятого вечера, пройдя за день около 10 – 15 км. Нарубили дров, сварили кашу, попили чаю и, подстелив под себя ветки, стланика, дружно уснули, благо ночь была теплая, перед снегом.
Ночью, небо то затягивало, то вновь видны были звезды. Рано утром позавтракали, попили чаю и решили идти на штурм перевала, в долину реки Муякан...
Часа через два после рассвета, подул пронизывающий холодный ветер, и чем выше в гору мы поднимались, тем резче дул ветер и глубже становился снег. Ко всему, путь предстояло прокладывать почти полностью по курумнику - каменной осыпи, предательски скрытому под снежным «покрывалом».
С грехом пополам перевалили гребень распадка, и что же перед нами предстало?
Подъем был весь впереди, и только где – то далеко вверху было видно, что собственно перевала нет, а долинка горного ключа сворачивает налево и прячется за скалой. Духом мы не пали, но сомнения в успешном окончании восхождения, вкрались в сознание.
Под пронизывающим ветром, еще час карабкались вверх, по колено в снегу, подворачивая ноги на невидимых камнях. Силы были на исходе - не знаю, как Нестер, а меня прошиб холодный пот. Хотелось пить, ноги, разъезжаясь в снегу, едва слушались меня, ружье болталось за плечами ненужным грузом цепляясь за стланик; то и дело снег попадал в стволы...
Наконец, я остановился, отдыхая и затравленно осматриваясь. Нестер тоже был на пределе. Шансов живыми выйти из этого преодоления было не так много: недалек был вечер, мороз крепчал, и еще неизвестно, что нас ждет на той стороне, скорее всего голые, почти отвесные скалы, полузасыпанные снегом.
...Мы повернули назад, - идти вниз намного легче. Вскоре вступили на наледь и где шагом, где прокатываясь по крутым спускам на мягких местах, вновь спустились в долину Казанкана. Остановились на берегу попить чайку. Развели большой костер, но ветер начисто сдувал жар костра в сторону.
Мокрая спина заледенела, и меня бил неудержимый озноб.
По пути провалился в воду левой ногой, и сапог смерзся, сжав ногу в тиски, препятствуя нормальному кровообращению, и нога стала подмерзать.
Хорошо Нестер держался молодцом: сходил за водой на речку, нарубил дров, достал продукты. Выпив три кружки обжигающего сладкого с молоком кипятка, я немного отошел, и когда мы тронулись дальше, то я был уже в норме.
Пошел снег, стало теплее, на подходе к прошлому ночлегу подстрелили еще белку.
На биваке занялись каждый своим делом. Нестер развел костер и варил ужин, я заготовлял дрова и строил шалаш – укрытие от снега. Стемнело в пять часов вечера, но у нас все дела уже были сделаны, и весь вечер, отдыхая, разговаривали, сидя у костра.
Ночь спали кое-как: было очень холодно, и оказалось, что даже большой костер не греет. Повернемся спиной к костру – мерзнут ноги и живот, если животом к костру ляжешь, то леденеет поясница...
Хорошо ночи длинные, успеваешь даже, урывками задремывая, восстанавливать силы, и к утру хоть немного отоспаться.
Ещё в темноте, позавтракали без аппетита, попили горячего чаю и пустились вниз по знакомой уже дороге, в сторону дома. Назад было идти значительно легче, да и погода восстановилась...
К дому подходили в пятом часу, уже в сумерках...
На сейсмостанции нас ждали очень нехорошие новости.
С сейсмостанции Кавокта, где мы с Нестером работали весной, седьмого ноября вечером, ушел вниз по реке с лёгким топориком в рюкзаке, одетый в осеннюю легкую курточку, один из двух операторов, Виктор Палыч, по прозвищу «Интеллигент».
Толя Полушкин, сбиваясь, рассказал нам, что Игорь — второй сейсмооператор и Витя, что – то между собой не поделили. Игорь вылил «бражку» которую поставил «Интеллигент», и тот, обидевшись, ушел в ночь со станции. Вот уже третьи сутки безуспешно шли поиски «Интеллигента», и самое реальное предположение, которое вертелось у всех в голове: Виктор Палыч замерз...
И точно. На связи, в семь часов вечера, стало известно, что Виктор Палыча нашли в пяти-шести километрах от сейсмостанции, неподалеку от речки, замерзшим, свернувшимся калачиком и лежащим головой к сейсмостанции...
А я вспомнив наши с Нестером приключения на Казанкане, готов был перекреститься. Ведь мы тоже могли замерзнуть, если бы я привычно упорствовал в желании пройти через перевал...
Назавтра, прилетевший самолет унес тело «Интеллигента», Игоря, Колю Аверьянова и еще двух наших ребят в качестве свидетелей для дознания и следствия в Нижнеангарск.
…И Виктора Палыча, и Игоря я совсем не знаю, но по рассказам ребят выходило вот что.
Виктор Палыч окончил торговый технику и работал в тресте кафе и столовых клерком. И каким – то образом получилось, а в торговле это частый случай, что его вдруг, посадили за небольшую растрату, в которой может быть и не он был виноват.
Так, в двадцать четыре года, молодой «торговец», попал на четыре года в лагеря. В лагере он проштрафился – ему добавили, а потом еще добавили, и в общей сложности, он отсидел 12 лет.
В лагере пристрастился к «чефиру» и «колесикам», -таблеткам с небольшим содержанием наркотиков...
Игорь, окончил пушной технику, некоторое время работал егерем в заказнике, и жил там один. Потом устроился в сейсмоотряд и вот уже три года работал здесь.
На Ангаракане, в одном из походов по окрестностям, отморозил себе пальцы на ногах, а в отпуске, в городе прихватил нехорошую болезнь и теперь успешно ее залечивал.
По рассказам ребят, это человек жесткий, бескомпромиссный, привыкший командовать и не терпящий неподчинения. Игорь по словам ребят, хотел, чтобы все жили так, как живет он сам, делали всё так, как делает он, ни на йоту не допуская самостоятельности.
Как правило, эти признаки сильного характера неуместны там, где люди живут небольшими коллективами, тем более, если люди живут вдвоем.
Много требуя от себя, Игорь много требовал от других и казалось, это хорошая черта, но вот когда люди подолгу живут оторвано от мира, это не всегда уместно, а иногда, в общении попадает, как говорят, «коса на камень».
И вот, волею обстоятельств поставленные друг против друга, два этих человека не смогли согласовать свои принципы, и дело пришло к трагической развязке.
По мне, так в жизни некоторые жизненные принципы взаимоисключают друг друга, и никакого мирного сосуществования между ними быть не может.
О подробностях этого дела я постараюсь написать рассказ...
...Прошел праздник Седьмое ноября, и, оставшись один, (ребята ходили и ночевали в поселке), я с грустью и горячо вспоминал дом и ребятишек, - их образ в памяти не потерял еще детальности и четкости.
Жалко жену и детей, немного жалел себя, но тут же и уговаривал: время идет быстро и скоро я вновь увижу их всех вместе.
Но горечь на душе от того, что по временам очень ярко ощущаю неостановимое движение времени и предвидение будущих утрат навевали тоску. Ребятишки растут уж очень быстро, и соответственно время прожитой жизни приближает меня к старости и неизбежному концу.
А сколько случайностей подстерегает каждого из нас в этой жизни? Пример тому – судьба Виктора Палыча.
Вчера, то есть десятого ноября, исчезла, а точнее убежала Рика и до сих пор ее нет. У меня на привязи сидит новый пес, но боюсь, что и этот ненадолго…
Сегодня семнадцатое ноября.
Утро. Не спится: проснулся в пять часов, час лежал, думая о чем-то, и встал в шесть, покормил собак и сел писать дневник. Кстати, Рика прибежала через два дня и громко радовалась, увидев меня и попав в знакомую обстановку...
...Живем втроем - я, Нестер и Толя, и поэтому большой беспорядок и в домике, и в распорядке дня: приходится корректировать свои планы, совмещая с общими планами. Толя пилит дрова, а я, закончив свою рабочую пятидневку, три дня был в гостях на сейсмостанции «Озерная».
...Поднялся в воскресенье в пять утра, разогрел завтрак, поел, покормил собак. Собрался в дорогу и еще затемно отправился, ведя Рику на поводу.
Шел в основном по дороге, и около поселка шумели, свистели и стреляли охотники - народ рано встающий и непоседливый.
За поселком к нам прилепился кобель волчьей масти. Волчек, как я его окрестил, прицепился, да так и остался на всю дорогу.
В длинный переход, одел самодельные обутки и раскаялся – войлочные подошвы скользили, идя по пыльной дороге, загребал острыми носами пыль, а острые камешки, впиваясь в мягкие подошвы, мешали ходьбе.
Выйдя в долину Муякана, с удивлением заключил, что снегу по соснякам совсем нет, поэтому следочков не видно и мой поход частично потерял смысл.
Но шел упорно и методично; ноги устали где – то часам к трём дня.
Сел пить чай на берегу промерзшего до дна ручья, прикидывая в уме: по карте еще часа три ходу, и надо торопиться.
Испивши кипяточку заваренного брусничкой, пожевал корочку промерзшего хлеба, отдохнул и прибавляя ход, тронулся скорым шагом, дальше.
Особенностью этого похода было то, что я не знал, где стоит новая сейсмостанция и потому, надо было быть особенно внимательным...
Пройдя километра два, увидел слева, на краю вырубки, чуть заметную крышу ладно поставленного дома и вдруг уловил в воздухе едва различимое гудение мотора.
Сначала не поверил своим ушам: ведь если это работает двигатель, тогда этот дом – сейсмостанция, и я уже на месте.
Не веря до конца в предположение, все – таки свернул с дороги и пошел к дому.
Подходя ближе, увидел еще дворовые постройки, и теперь уже сомнения рассеялись: я пришел к сейсмостанции. В окне мелькнула голова Кондакова, который услышал, как залаяли собаки, и вышел встречать.
Первые минуты хозяин держался скованно – видно, что не ожидал гостя, но я делал вид, что меня это не касается. Разделся, разулся, попросил мягкую обувь, сел пить чай, и ощущение неловкости в хозяевах прошло.
Люда, жена Володи Кондакова, молодая здоровая женщина с приятным напевным голосом, освоилась быстро и по – домашнему в халате делала свои дела. Сашка – двухлетний сынок, мальчуган смышленый и развитый, пристал ко мне показывая книжки с картинками, подписи к которым знал наизусть, но сам говорил только последнее слово из строки и вообще говорил в основном слова без первого слога.
Стоило мне вникнуть в это, и ключ к расшифровке его речей был подобран. Люда с Сашкой, чуть погодя пошли мыться в баню, которая топилась с утра, а мы с Володей заговорили об охоте, о том, что есть и чего нет из зверья в округе.
Выяснилось, что к озеру, на которое ездят рыбачить любители из поселка, ходит медведь, а было это в ноябре; и что этот медведь еженощно приходит к избушке рыбаков из госпромхоза, а рыбаки не рискуют ночью, этого медведя атаковать.
Володя, рассказал также, что этот медведь на днях съел тушку убитой собаки, оставленную на льду озера.
За такими разговорами время идет незаметно...
Настала моя очередь идти в баню. С каким удовольствием я плескал горячую воду на уставшее тело, благословляя добрым словом людей, строивших эту баню, а после бани, поместившись в спальник с чистым вкладышем, заснул крепко и проснулся лишь утром в шесть часов. Начинался новый день, и мы с Володей, еще в темноте, попив чаю, на рассвете тронулись в путь на речку Амнунду.
Шли долго: вначале по дороге, по марям и перелескам, потом без дорог уже по мало проходимым кустарникам, где часто попадались следы косуль и даже сохатых. Часа через три ходу, наконец, пробились к реке и остановились пить чай.
В этом месте, река образовала сеть отделенных друг от друга крупно гравийными отмелями, проток. Вдали, чуть различимо глазом, белел Северомуйский хребет, и обозначалась долина реки Муи.
Направо, через Муякан и дальше видны постепенно сходящие на нет вершины Северомуйского отрога, отделяющего пойму Муякана от реки Муи.
Невысоко над вершинами, стояло яркое, теплое солнце, и, попив чаю, я задремал, удобно устроившись на ветках березы, занесенной на отмель наводнением и оставленной там ушедшей водой.
Кругом уже лежал небольшой слой снега, но солнце светило так ярко, что слепило глаза, отражаясь от снежной глади. Было совсем не холодно и потому, я почти мгновенно заснул, утомлённый вчерашним сорокакилометровым переходом и ранним вставанием, сегодня.
...Отдохнули и тронулись в обратный путь, решив пойти напрямик, и только в темноте пришли домой, изломав ноги в непроходимой чаще, окружающей сейсмостанцию.
По дороге я случайно совсем близко – метрах в двадцати пяти – видел кабарожку, убегавшую от наших собак. На солнце светились не только остевые волосы ее шубы, но и усы на ее мордочке, хотя, может быть мне привиделось. Кабарга была черная, высотой с хорошую собаку, на тоненьких, сильных ножках.
Не замечая меня, она, размеренно проскакала мимо, по большой дуге, а вскоре появились и наши собаки, тяжело дыша и высунув языки.
Там же, недалеко от станции, встретили следы небольшого медведя, который проходил здесь дня три-четыре назад, и Волчок, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, пописал на следы хозяина тайги.
А я, видя это, грустно усмехался, думая «Если бы вот также в присутствии медведя, ты посмел это сделать, тогда я сказал бы, что ты не боишься никого, кроме своего хозяина.
За все время этого похода, я убил только четыре белки и разочарованный вернулся к себе на сейсмостанцию. На обратном пути нашел горячий источник, недалеко от дороги, и это послужило хоть каким – то утешением.

Сегодня двадцать третье ноября.
Скоро месяц, как я выехал из дома: время летит быстро, и впечатлений и событий не так много. Начал ставить капканы на соболя, пока только пять штук. Заготовленную приманку ни хвалить, ни порицать пока не берусь: время покажет.
Приманка состоит из «проквашенных» белок, немного масла сливочного и глицерина. Капканы № 2 сравнительно большие, с двумя пружинами, и ставил их пока только в вершине маленького ключа, что сразу слева от станции падает с горы по крутому руслу.
Поставил пять дней назад и, пойдя проверять, обнаружил в одном капкане пищуху вместо ожидаемого соболя. Поэтому снял три капкана и оставил только два, стоящих в одном месте под выворотнем: приманка посередине (белочкина тушка), капканы по сторонам узкого прохода, замаскированные еле – еле сухими листьями.
Все это время регулярно ходил в лес, осматривая и приспосабливаясь к окрестностям: много кабарги, особенно на нашем берегу Курумкана вверху, на плоскогорье, но соболя значительно меньше и ко всему охотники везде поспели.
Я определил по следам, ставя капканы в ключах расположенных напротив сейсмостанции, что одного соболя уже изловили неизвестные охотники-капканщики. Ставит кто – то капканы, привязывая приманку на наклонный ствол дерева и выставляет капкан перед приманкой (беличьи тушки).
В большом ключе, назовем его Широкий, кто – то ставит капканы, и проторил тропу в вершину ключа. Здесь живут три сохатых, кормящихся в округе и уходящих отдыхать на день в непроходимые заросли стланика (умно придумано, ни человек, ни собака, ни волк подойти незаметно не сможет).
...Проверяю охотничью амуницию и прихожу к выводу, что лучшая одежда для нынешних мест: резиновые прочные сапоги с каблуками и толстыми стельками в них, шерстяные толстые носки и мягкие суконные портянки. На себе – нижнее белье, мягкие штаны из хлопчатобумажной ткани или сукна и куртка суконная с капюшоном и карманами, - двумя наружными и одним большим внутренним, для бутербродов и бинокля.
Напишу о собаках: сейчас имею две собаки Рику и Волчка. Обе «бусой» масти, чем – то похожи друг на друга. Волчок начинает неплохо работать по белке, поиск достаточно широкий, голос глухой, басовитый, азартен до того, что найдя белку, лает и дико воет, бросается на дерево и старается влезть на него.
Характер же уравновешенный, спокойный и ласковый. Рика белку ищет неохотно, далеко от меня не уходит, облаивает зверька хорошо, но был случай – грызла белку, за что была строго наказана. Она проявляет интерес и к соболю, но след скоро бросает. Обе собачки чрезмерно интересуются кабаргой...
Допишу после, надо собираться в лес – выпала пороша.
Утро двадцать четвёртого ноября.
Продолжу повествование. Собаки в лесу, ведут себя как новички, интересуются всяким свежим следочком и потому, много времени бегают бесполезно для себя и для меня.
Рика «гуляется», и я вчера видел, повязалась с Волчком, а значит, в конце января надо ждать потомство. (Запомнить – повязалась 23 ноября). Хочу себе оставить пару кобельков, и как бы дальше моя жизнь ни сложилась, постараюсь их вырастить и натаскать...
Вчера по пороше ходил в лес: вышел как обычно уже выхожу в начале восьмого. Чуть – чуть рассветало. Прошел по правому берегу вдоль горы, и тут собаки исчезли на час или более. Где были и что делали – не имею понятия.
Перевалил гривку и пустился по ключику вверх, в надежде встретить свежий соболиный след, но тщетно: ни следочка не попалось до самой его вершины.
С трудом, где прыжками, а где ползком пересек, поднялся на осыпь. Снег свежевыпавший таял на брюках и фуфайке и спустя некоторое время застывал ледяной коркой.
Собаки, разгребая снег грудью, едва тащились по прорытой мною в снегу канаве. Бесконечно торчащие тут и там, туда и сюда кусты стланика, мешали ходьбе, подставляя подножки и, как живые, цеплялись за одежду.
Поднявшись на плоскую вершину гривы, встретил, наконец, соболиный след, но собаки, измотанные походом, чуть прошли по следу и бросили, не веря в возможность догнать проворного зверька.
Я тоже не расположен был личным примером вдохновлять их на охотничий подвиг. Одежда промокла и встала коробом; стучали и трещали при ходьбе заледеневшие штаны; даже рукавицы, застыв, перестали гнуться. Мерзли ноги в дырявых резиновых сапогах, и хотелось есть. Так, не солоно хлебавши, я возвратился на станцию, разочарованный, но не сдавшийся: идя по тропе, размышлял:
«Много ли надо человеку – здоров, ноги идут, легкие дышат, голова работает, глаза впитывают отражение земной действительности. И никакого сожаления по поводу неудач – главное, жизнь идет и я живу, двигаюсь и даже о чем – то иногда думаю.
Дома меня ждет семья, малыши – детки и жена – близкий человек. Ради этого можно потерпеть и померзнуть. А на сейсмостанции лежит стопка подобранных мною книг, которые помогут проникнуть в необычность и суровость мира древней Греции, и, быть может, во сне после прочтения этих книг я смогу перенестись в Элладу, край цветущих слив и доблестных мужей... Много ли надо человеку?»
...Теперь о личных планах. К сожалению, забросил латынь и систему усовершенствования тела, но верю, что это ненадолго и через малое время снова буду до одури долбить учебник латыни и отжиматься и приседать до ломоты в мышцах. Внешне я вновь изменился: побрил волосы на голове и отпускаю бороду, и забавно – борода растет быстрее, чем волосы на голове.
Из города привез с собой кипу книг, которые хочу проработать со вниманием, и еще накопился десяток сюжетов, которые надо будет воплотить в складные рассказы. Времени на все: писание, чтение, охоту не хватает и видимо, придется выбирать что – то одно, хотя бы на время.
Сегодня первое декабря.
Зима вступила в свои права: снегу накапливается изрядно, и мороз день ото дня крепчает. С охотой по – прежнему никаких сдвигов, личные планы терпят провал: ни физические упражнения, ни занятия латынью не возобновил, и когда начну – неясно. Но это висит у меня над душой постоянно, и только суета мешает приступить к занятиям, а на очереди русский язык и английский.
Сейчас еще читал Гомера в школьном переложении и много сравнивал.
Жестокие, целеустремленные люди Ахилл и Одиссей, но в отличие от первого, Одиссей не горд, а хитер и способен снести оскорбления, но злобу обязательно затаит и отплатит впоследствии вдвойне.
Хочу, не прерываясь, прочесть Вергилиеву «Энеиду» и затем, прочтя Цицерона, принудить себя вновь заняться латынью. Хотелось бы выписать литературу по истории Греции, греческих авторов и желательно прочесть Эврипида, Софокла и прочих «классиков».
Сегодня четвёртое декабря.
Мороз с каждым днем крепчает: утром на нашем термометре – 32, а днем столбик спирта не опускается ниже – 25. солнце день ото дня ходит все ниже и ниже, путь его по небу короче и короче.
Светает в семь тридцать, а темнеть начинает в четыре часа. В мороз источники парят, распадок только на три часа освещается лучами солнца. Затем, светило прячется за вершины гор, и приходят сумерки, скрипучие от мороза.
Снег порошит по утрам, но на удивление всем, пока чуть прикрыл землю в долине. Конечно, на горах его уже давно по колено.
Собаки дрожат от холода и жмутся друг к другу. Только Соболь, новая моя собака, у которого шуба на редкость пышная, чувствует себя по – домашнему. Свернется калачиком и спит недалеко от крыльца. Два дня подряд ходил в лес с собаками и возвращался ни с чем: в такой мороз и белка, видимо редко выходит из гнезда, а следов зверя не видел уже давно; разве вот кабарги много в округе. Но я собакам не даю ее гонять, чтобы не испортить их, если пойдут, за соболем.
Соболий свежий следок видел всего раза три и всегда в конце дня, когда собаки устали, а мне надо торопиться к дому. Витя, мой приятель из посёлка тоннельщиков, достал двадцать пять капканов, но поставить их никак не решусь – выбираю место получше и жду, когда приманка заквасится.
...Толя Полушкин сегодня отбыл в отпуск, и я остался на время один на станции – Нестер на базе ждет вертолет, снова на Кавокту.
В доме прохладно, несмотря на то, что топлю печь часов по шесть в день. Это потому, что нет завалинки: земля промерзла, и в щели из под пола дует. Окна не оклеены бумагой и не замазаны, в потолке недавно обнаружил щель. Конечно, я постарался заткнуть видимые щели, но дуть стало чуть меньше, а пол по – прежнему ледяной. Ноги мерзнут, когда сидишь за столом в тапочках или туфлях. По утрам ворочаюсь, стараясь запахнуться в спальнике поплотнее и укрыться от прохлады, но это уже не сон, а маята.

Продолжение: Четвёртоедекабря.
Размышления:
Читаю Вергилия, иногда вслух. Улучшается дикция и обостряется зрительное внимание. «Георгики» нравятся удивительной широтой стиха, его звучностью и информативной насыщенностью. Конечно же и перевод, наверное, это часть подлинной поэзии. Латынь звучит, когда читаешь оригинал. Начал читать «Русский язык» параллельно с латынью, может так будет лучше и продуктивнее заниматься иностранным языком. Слушаю передачи на английском языке. Утром с шести часов передают хорошие музыкальные программы...
Часто, вдруг приходит мысль о суете всей нашей и моей также жизни. Честолюбие и зависть заставляют и меня к чему-то стремиться и чего-то желать.
Интересно, что никаких оправданий такого положения кроме слабости духа своего не вижу, но не обидно, потому что все так живут. Наверное поэтому, все начинания продолжаются через «не хочу».
Сегодня, двадцатое декабря.
В доме прохладно, топлю печку, а за стенами дома по ясному, звездному, черно – синему небу с яркой луной над скалами, несется яростный ветер, заставляя даже деревья стонать и скрипеть, пронизывая все кругом тридцатиградусным морозом, предвещая перемену погоды и хотя бы на время избавление от холода...
За это время учил и запоминал языки: взялся к латыни пристегнуть еще английский и русский, который или забыл, или вероятнее всего, никогда не знал. Из книг прочел биографию Сократа и «Энеиду» Вергилия, которая произвела большое впечатление – подобного я еще не читал и думаю, что подобное создать не может уже никто.
Величайшая картина – ближе и естественнее, чем Гомер и вместе с тем сохраняет масштабы национальной эпопеи. «Иллиада» для греков, «Энеида» для римлян заменяли должно быть национальные гимны и могли служить символом этих стран...
Поставил капканы - двенадцать штук по распадкам вокруг станции, используя в качестве приманки квашеное мясо белки: посмотрим, что выйдет из этой затеи. Ходил на Белые озера, но об этом подробнее:
...Проснулся часа в три ночи, посмотрел на часы, поворочался с боку на бок, подремал до четырёх и не торопясь поднялся. Принес дров, плеснув солярки, растопил печь, поставил греться суп и чай и стал собираться в дорогу. Взял кружку, ложку, котелок обернутый куском полиэтилена; сложил продукты: сахар кусковой, колбасы килограмм, жиру полкило, мешочек галет, две банки тушенки, рису килограмм, подумал, подумал и не взял соль, так как соль есть во всех строениях по пути, а вес в рюкзаке приходится считать на граммы.
Взял бинокль, патронташ, топор, нож. Продукты и снаряжение уложил в мешок, привязал к поняге, позавтракал, вспоминая, ничего не забыл ли, и отправился. Выйдя из дому в половину шестого, напоследок закрыл у печи поддувало, оставив догорать дрова, разбудил Нестера, наказав, чтобы он следил за печью.
Собаки, посаженные мною на цепь дня за 2 до похода, увидев меня в охотничьем снаряжении, радостно заскулили. Отпустил их с цепи, стал оглаживать прыгающих и веселящихся питомцев. Наконец, караван тронулся: впереди бежали собаки, заметно сзади шел я, поскрипывая ремнями поняги и похрустывая снегом под заледеневшими вмиг, каблуками резиновых сапог.
Стоял тридцатиградусный мороз, и с ясного неба светила луна – полная, как старинная монета. Там же, хрустальным бисером подмигивали мириады звезд.
Над Курумканским источником, высокими клубами поднимался пар, напоминая картины весенних туманов.
В темноте, далеко расстилались волнистой пеленой белые вершины хребта, сливаясь с предрассветными тучками, тянущимися полосой в сторону восхода солнца.
Пройдя по дороге километра три, я свернул в лес, собаки, оживившись забегали взад и вперед, отыскивая в темноте невидимые для меня следы и устраивая погоню за кабаржками, которых в этом году было много повсюду.
В этой суматохе как – то незаметно пропал Соболь, и я его больше не видел за все время, проведенное в лесу. Свистеть я поначалу не стал, мотивируя тем, что собака должна находить хозяина сама, иначе ее можно списывать с самого начала в дворовые псы, а позже мне стало не до Соболя.
Рика вдруг насторожилась, подобралась и, высоко взлетая над землей, делая смотровые прыжки, кинулась в придорожный кустарник на склоне высокой горы. Пройдя за ней, я увидел, что Рика подняла соболя, и в тайне надеялась услышать собачий радостный лай вот сейчас, через минуту – другую, тронулся следом.
Но проходила минута, другая, прошло ещё десять минут, а лая все не было...
А вот и Рика появилась – она сбилась со следа. Наставив ее на след, вновь иду, цепляясь за кусты и скользя на склоне, вновь надеясь. Но Рика опять «скололась» и снова я, выправляя след, разобрал строчки заячьих и собольих тропок, и вновь иду, хотя надежда чуть теплится, уже остается только мое упрямство.
Решил пока не устану, лезть по крутому склону: заросли сменились скоплением камней, на которых того и гляди подвернешь ногу или ударишься головой о торчащие острые гранитные кромки.
Соболю, конечно это нипочем, но я, пока выбрался на вершину, вспотел на три раза, проклинал и соболя и бестолковую Рику, но не унимался и упрямо тянулся по следу. Прошел час, два, три, а соболь, не спеша, впереди меня, может быть опережая на час моего ходу, петлял, осматриваясь и пробовал, правда неудачно, подобраться к рябчикам в лунках.
Потом перешёл с южного склона на северный и обратно.
По следам я определил, что соболь, в очередной раз переходя с югов в сивера, видимо, увидел меня и собаку и посмеявшись, налюбовавшись на то, как я тащился по его следу, уткнувшись в землю и подгоняя лениво идущую впереди Рику, пустился не спеша, с горы.
А мы, выйдя к этому месту, примерно часа через два, тоже пустились по чаще вниз, оставив надежды добыть сегодня хитрого соболя.
Пока ходили по горам, я видел следы нескольких изюбрей, вспугнул пару выводков рябчиков и пообещал себе прийти сюда в белом халате, в соответствующую погоду.
Когда мы вышли к месту начала погони, на часах было два часа дня. Соболь неторопливо пересек последнюю ложбинку и ушел в пологие горки, на берег Муякана.
Возникло малодушное стремление вернуться на станцию, а ходу до нее два с половиной часа. Но я его подавил и пошел в обратную сторону, в сторону сейсмостанции «Озёрная».
Рика, удивившись такому решению, долго не хотела верить в происходящее, всем своим видом показывая мне, что, дескать ты хозяин маленько заблудился, наш дом в другой стороне! И доказывая это, сидела на дороге, позади меня и поворачивала голову в сторону сейсмостанции, уверяя меня в ошибке.
Её настойчивость была смешна и наивна и, бормоча под нос: «Нет, Рика, я не заблудился, и все идет по плану»,- мы зашагали на Белые озера.
На Собольем ключе попил чаю в зимовье в компании двух охотников, думающих здесь провести неделю. Передохнул немного, болтая с ними о погоде и охоте. Было пол пятого, и я решил дойти до Белых сегодня же, попрощался и затопал в темноту по наезженной дороге.
На пилораме встретил двух человек с собаками, поболтал и с ними.
Выяснилось, что один из них охотник со стажем, охотился в этих местах еще лет пять назад и жил тогда на Муе. Второй был милиционер из Северомуйска: крепкий, светловолосый, в форменной шапке с опущенными ушами. Они жаловались, что встретили – таки «парной» след, как выразился старик, но собаки тащились рядом, вовсе не думая зажигаться энтузиазмом, несмотря на подбадривания и ругань хозяев.
В разговоре нашли общих знакомых, поругали каждый своих собак и довольные встречей, расстались. Они стали готовиться к ночлегу в щелястом домишке с дымящей печкой, а я пошагал дальше.
Взошла луна, идти стало веселее, да и разговоры дали пищу для размышлений, а когда не думаешь о дороге, она сама стелется под ноги.
Мороз крепчал, потрескивали деревья, кругом тихо – тихо, и четко видны границы угрюмых гор, заледеневших в величавом молчании...
Небо черное, с крапинками мигающих звезд и блином желтой луны, освещающей студеный покой ночи.
На сейсмостанции «Озерная» был в девять часов вечера, но её обитатели ещё не спали. Люда и Володя играли в карты, а Сашка лежал в постели, додумывая думы дня. Было тепло, уютно и чисто. Поужинав, я устроился на гостевом диване и расслабился...
Разговорившись, уснули только в первом часу.
Наутро проснулся поздно, в семь часов, торопясь, но тихо, стараясь не шуметь, оделся, попил чаю, сидя у еще теплой с вечера печи, похрустел сахаром рафинадом, стесняясь этого неприятного звука и вышел осторожно, прикрыв входную дверь.
В сенях выложил из мешка лишние продукты: тушенку и рис, жир и пачку патронов, надел на плечи понягу, слушая, как Рика бьется снаружи и визжит жалобно, стараясь пробиться в сени к хозяину; открыл тонкую, дощатую дверь, и морозный снег захрустел под ногами.
Мы пошли в поход в соседний ключ с перемерзшей до дна водой в основном русле.
Но в долину мы не пошли, а пройдя еще километр – полтора по дороге, свернули направо и стали взбираться на крутую гривку, поросшую мелким частым сосняком.
Попадались следы кабарги, соболя и белки.
Наконец, Рика замедлила ход, стала вертеться на месте и, подняв голову, внимательно осматривать и прослушивать вершины молодых сосен. Я сразу увидел белку, которая затаилась, надеясь на невнимание непрошенных посетителей; а когда она поняла, что ее увидели, поторопилась заскочить ближе к вершине, мелькая белым брюшком.
Рика залилась истерическим звонким лаем. Я снял ибросил рукавицы на снег, прицелился, прикрыв туловище белки стволом, стараясь не повредить шкурку, и выстрелил.
Зарядом, ударившим кучно, снесло несколько веточек, которые легко упали на снег, а белка забилась в вершинке, тело ее, свесившись через сук, подергалось и затихло. Рика, недоумевая, понюхала срубленные ветки, побегала вокруг дерева и уставилась на меня в немом вопросе.
Я долго разглядывал все и так, и этак, и в бинокль, и без и, не решаясь тратить еще один патрон на зверька, достал топор, срубил сосенку и в сломанных ветках под стволом легко отыскал пушистую белку. Меня не мучила совесть, потому что эти заросли рано или поздно надо будет проредить, да и неизвестно, сколько выстрелов понадобилось бы затратить, чтобы сбить белку на землю...
Продев передние беличьи лапки в петельку, подвешенную к поняге, не торопясь, пошел дальше. Вскоре, встретил следы соболя, крупные и четко отпечатавшиеся, видно, «котишка» бежал, и недавно совсем - им было от силы несколько часов.
Рика привычно пошла по следу метров двести и, привычно убедившись в недосягаемости их обладателя, вернулась и стала таскаться поблизости, то и дело ложась в снег и вылизывая лапы от надоедливых, намёрзших между пальцами, ледышек.
К часу дня, я, не то чтобы умотался, а, скорее, сознание бесперспективности все чаще заставляло меня думать об обеде. Наконец, выбрал место, остановился, разгреб снег, достал топор и харчи, развел костер; набрав снегу в котелок, вскипятил чай, заварив кипяток веточками брусники. Поел, обстоятельно пережевывая галеты с сухой колбасой и кусковым сахаром, прихлебывая душистый чай из зеленой эмалированной кружки, постукивая о промёрзшую землю, замерзающими в резиновых сапогах, пятками.
Носки в сапогах, отогревшись у костра, стали подмокать. Поэтому, подрагивая от подступающего холода, не стал засиживаться у костра и пошел дальше. На гребне, обдутом постоянными ветрами, со скальными останцами, среди зарослей багульника, Рика вдруг заметалась и унеслась куда – то под гору, скачками.
Чуть пройдя в этом направлении, увидел следы только что пробежавшего галопом сохатого. Сердце всколыхнулось и успокоилось, увидел возвращающуюся Рику – к сохатому она не питала ни вражды, ни даже любопытства. Так, не солоно хлебавши, в сумерках, мы возвратились в гостеприимный дом, бестолково помотавшись по широкой пойме, в надежде на случайную встречу с соболем.
...Назавтра, картина повторилась. Хотя, я видел сохатого и даже стрелял по нему. Но, видимо, от неуверенности в себе, уже заранее настроившись на пустую ходьбу, плохо целился, и сохатый ушел...
Произошло это вновь на вершине ближнего на сей раз склона, безымянного ключа. С большим трудом взобрался почти до границы растительности. Рика на время куда – то исчезала, и осталось мне дойти совсем немного до намеченной вершины, ну может метров пятьдесят.
Вдруг, за спиной услышал непонятный шум и, оглянувшись, присел от неожиданности в снег. Перпендикулярно моему ходу, как в тире, откуда – то справа появилась фигура разбрасывающего ноги в быстром беге здоровенного сохатого, за которым чуть в отдалении следовала немного испуганная Рика.
До сохатого было метров восемьдесят, но я находился выше него, а он бежал по дуге, по краю площадки, обрывающейся крутым спуском. Поэтому я долго высчитывал упреждение и в следствии этого, стрелял торопливо и на авось. Сохатый, не обращая внимания на громовые выстрелы, постукивая камнями осыпи под снегом, бежал, нельзя сказать, что быстро, а как – то нескладно, выкидывая копыта далеко вперёд и ворочая тяжелым туловищем.
Рика подумала, наверное, что выстрелы – это команда, по которой надо подходить к хозяину и, не сожалея ни о чем, прибежала ко мне, маленькая и потешно встревоженная...
Мне оставалось только ругать себя и разводить руками.
Добавлю в завершение, что еще утром, Рика лаяла на волков, которые, видимо тоже заспались, потеряли бдительность, а может быть хотели поймать и скушать зазевавшуюся Рику.
Я прошел по их следу и установил, что волков два, и что они в этом ключе ходили уже несколько дней.
К вечеру мороз усилился, и я решил ввиду безнадежности этих походов вернуться домой, на Курумкан и заняться делами...
...Утром, когда я выходил из домика на Белых озерах, луна светила в полную силу, и стоял мороз-трескун, под пятьдесят градусов.
Покряхтывая и охая от яростного мороза, я шагал плотно прижимая каменную резину каблуков к дороге, ругая шутливо и мороз, и ленивицу Рику, и вообще весь собачий род.
Вскоре, по следам у обочины и по настороженному поведению Рики, понял, что незадолго до меня по дороге шли волки, по временам делая мочевые метки на выступающих предметах и для чего – то разгребая снег под соснами, до земли. Это были их владения, и они совсем меня не боялись, а при случае, могли бы меня, с большим аппетитом, съесть...
...На солнце восходе, мороз достиг наивысшей точки, и у меня прихватило нос и правую щеку. Хорошо еще, успел оттереть и поморозил только верхние слои кожи...
Солнце всходило красиво и медленно: из – за высоких безлесных каменистых гребней хребта, прорывалось голубыми полосами сквозь морозный туман и там, где дорогу им преграждали вершины, голубой цвет, менялся на белёсо – голубой.
Справа, в сером небе, еще не ушел за горы бледный диск луны, а над долиной Муякана стлался туман-пар, - видимо где-то здесь, из земли били горячие ключи.
Солнце, наконец, поднялось выше и золотом высветило и снег, и сосны, и наледи прикрытые узорчатым покровом измороси.
Сегодня, двадцать девятое декабря.
Утро...
Мороз снова поприжал; на улице за тридцать, а дома, против ожидаемого тоже холодно. Несмотря на производимое домом впечатление добротности и основательности, он совершенно не держит тепло и соответственно, пропускает внутрь холод. Для меня это неприятная неожиданность.
Надо было летом через «не хочу» законопатить щели, засыпать потолок опилками и сделать высокую завалинку.
В холода, под утро, пробы воды из радоновых источников в бутылках, замерзают в полуметре от печки – сильно дует морозом из-под пола...
Вчера Нестер уехал на базу в Тоннельный до восьмого января, и я могу отдаться работе и чтению, никому не мешая, и никем не стесняемый, на время отложив заботу об охоте, которая, как большое обещание самому себе, тяготит и принуждает бросая все, уходить в лес.
...Вновь на днях был на «Озерной» - поставил шесть капканов и безуспешно ходил по следам сохатых и изюбрей. Распадок рядом с «Озерной» станцией очень хорош, и надо будет весной, если время позволит, поставить в среднем течении ключа, где-нибудь в сосняке, зимовьюшку. Спускаясь с гривки по крутому спуску с осыпями, встретил свежие следы изюбрей, которые кормились в этом месте, разгребая снег до травы и, видимо, питаясь ею.
По моим подсчетам было три зверя: бык, телка и теленок, мне даже показалось, что я слышал свист изюбренка.
Быка я вспугнул и он, громко стуча копытами по камням, вихрем унесся в гору, задевая рогами за кустарник. Место характерное для зверя: мелкие рытвины, круто спускающиеся вниз параллельно друг другу, заросшие кустами багульника и частыми рощицами осины, березы и сосны.
Но скрадывать на этой горе зверей надо снизу – оттуда виднее, да и уходить изюбри будут или вверх, или вбок.
...За это время хорошенько постараюсь уяснить для себя, что охота – это тяжелый, надоедливый труд. Это каждодневная ходьба по двадцать пять-тридцать километров и в основном хребтами и гривами, а не по дну ручья или реки.
Зверь, соболь, и даже белка держатся повыше и охотник, если он упорен и опытен, должен ломать ноги именно по горам, не надеясь на легкую добычу внизу, в чистых сосняках.
...На обратном пути к сейсмостанции, Рика облаяла двухбелок около дороги и в конце пути отстала от меня и ушла в поселок. Меня это не разочаровало. Всю дорогу вертелась в голове мысль, что Рику надо отдать хозяину.
Размышления:
...На станции «Озерная» по вечерам разговаривали о том о сем и как-то, затронули тему психологической совместимости. Володя Кондаков пытался уверить нас, что на «старшем» по станции лежит большая ответственность, и поэтому он вправе командовать, указывая, что делать и как делать. Но я возражал ему, исходя из собственного опыта и наблюдая жизнь других ребят на станциях.
По – моему, основное условие успешной и мирной работы без конфликтов на отдаленных станциях, это ясное понимание каждым, что когда живут двое в маленьком домишке из месяца в месяц, то не может быть ни старшего, ни младшего, а обязательно должен быть коллектив, и решения должны приниматься сообща, стараясь обсуждать каждую мелочь.
И работа должна делиться поровну, в противном случае необходимо должно возникнуть недовольство «подчиненного» «начальством», а это недовольство, в свой черед, по логике жизни, сделает въедливым и упрямым «старшего», или «начальника».
Армейский стиль работы недопустим тогда, когда двое находятся в равных экстремальных условиях и живут вместе: вместе работают, едят, спят.
Лучший вариант сочетания людских характеров, когда тот, что постарше годами и напористей характером, уравновешивается более младшим и менее себялюбивым, без претензий на исключительность. А такие характеры иногда встречаются.
И начальнику отряда, при подборе кадров и в дальнейшей работе нельзя, по-моему, сосредотачивать внимание на проблеме «начальник – подчиненный», а как можно чаще подчеркивать, что сейсмостанция – это единый организм и что работа наша – это наша жизнь, в которой бывают и удачи, и провалы, и очень важно в работе и в трудной жизни, относиться спокойно и к радостям, и к переживаниям другого.
Доводы об ответственности одного, несостоятельны, потому что несчастный случай или даже смерть, все ставит на свои места, заставляя еще раз задуматься о ценности некоторых положений в жизни.
Очень важно также, чтобы на базе ценили и уважали людей, работающих на отдаленных станциях, не досаждали им мелочной опекой, внимательно прислушивались к просьбам и пожеланиям их, сдерживая раздражение, которым ничего нельзя исправить и которое есть, на мой взгляд, проявление бесхарактерности и эгоизма.
Особенно рвущихся к «власти» и командованию индивидуумов, надо осаживать, иногда доводя такого человека до увольнения.
Я как-то подумал, что зная, как тот или иной человек живет в семье, можно на семьдесят процентов сказать, как он поведет себя в обстановке совместного одинокого или точнее «отдельного» житья.
Однако терпимость, эту замечательную черту характера человека доброго, нельзя путать с беспринципностью и угодничеством.
...Подводить итоги за год сяду в новогоднюю ночь...

Сегодня, одиннадцатое февраля.
Прошел ровно год, как я устроился в Институт Земной Коры, оператором на сейсмостанцию.
На дворе начинает светить солнце, которое в январе появлялось редко – редко.
В конце января – начале февраля, стало проглядывать по временам голубое, особенно высокое на фоне белых горных массивов, небо.
Зима перекатилась на весну, хотя ночью еще около минус сорока, но днем значительно теплее и светлее.
Лиственничник, коричневой полосой стоит между белизной снега под окном и «сахарными» головами скалистых вершин на горизонте.
В душе, уже обдумываю путь домой, все чаще вспоминаю жену и ребятишек, представляю себе, как с рюкзаком оттягивающим плечи, буду подходить к знакомой калитке и войдя во двор, сдерживая нетерпение, буду тихонько стучаться в мерзлые окна домика. Потом тень мелькнет в большом окне сеней, и кто – то из своих отопрет двери...
Настроение не рабочее, не боевое, хотя надо бы закончить охотничий сезон и добить учебник латыни, но, видно, я по – прежнему не ценю время, - так как много разговариваю последнее время и мало делаю.
Хочу домой, хотя и понимаю, что там меня ожидает большое количество дел и проблем и возможно, вновь придется уехать в поле, не сладив с быстро бегущим временем и сдерживая слезы при расставании с детками.
Стараюсь отогнать невеселые мысли о будущем, но не отчаиваюсь, а просто нет желания смеяться и позировать: ничего хорошего ожидать и не приходится. И это закономерно и логично. «Все, что изменяется или делается – все к худшему»,-можно коротко сказать, рисуя контуры такой жизни….
Размышления:
Недавно подумал, что у самоубийц по идейным мотивам искренне серьезное отношение к жизни и смерти, и совсем мало ребячества и веселости. Основная масса людей напоминает страуса, прячущего голову в песок в надежде избежать опасности. Не то с самоубийцами, если это делается осознанно и добровольно. Когда понимаешь бессмыслицу жизненной суеты, тогда можно оправдать закономерность решения покончить с собой и тем самым проявить высочайший волевой акт.
...Интересен случай с самоубийством, немецких социал-демократов, Лафаргов – мужа и жены, ещё в начале двадцатого века. Чувствуя надвигающуюся старость и каждый, боясь потерять любимого человека, они решили вмешаться в решение судеб и распорядились своими жизнями сами, избегнув тем самым унижений дряхлой старости, такой обычной в любом современном обществе. Но на это способны, наверное только революционеры по характеру. Обывателю, на такой шаг решиться трудно...
Сегодня шестнадцатое февраля.
Весна близится неумолимо: температура поднялась до отметки в минус десять градусов и это, пожалуй, первый день за последние сорок-пятьдесят суток.
Днем, небо голубое – голубое и сверху, ярко светит все еще холодное солнце.
Видимость увеличилась по горизонту до нескольких десятков километров. Горы, их вершины видно хорошо и далеко.
Начинает поддувать весенний, пронзительный шумливый ветер.
В такие дни, при взгляде на вершины, по коже пробегает озноб – наверху этот ток воздуха, наверное холоден и беспощаден. Все живое, кажется, избегает бывать в такую пору там, под темно – синим, почти черным, опаленным свирепым морозом, небом. И только белые пушинки облаков, беспечно летят высоко-высоко.
В безветренные дни, в затишье на «югах» почти тепло и как – то особенно пахнет снегом и багульником.
Начинаешь верить, что зима уходит и скоро, пять градусов тепла будет казаться прохладной серостью.
Изюбри держатся в чистых, малоснежных сосняках, находя здесь и корм, и отдых после крещенских морозов.
Два дня ходил за сохатым в районе между аэропортом и Курумканом.
Первый день выправил след где-то за два часа и Волчок погнал сохатого по кругу. Я шел сзади, подбадривая отстающего и теряющего интерес кобеля, пока мы вновь не догнали зверя.
Сохатый лег в чаще кустарника, и я только услышал, как затрещал багульник под напором зверя. Волчок в этот раз сплоховал, прозевал сохатого и лишь разобравшись в происходящем, метнулся в погоню, но тщетно: сохатый ушел под гору и снова лег там, а я, выйдя на высоковольтную просеку, посидел на чурке, полюбовался открывающимся видом, пожевал бутерброд и пустился вниз, к посёлку в долину Муякана.
Вечером, на станции накормил собаку досыта и лег пораньше спать.
Назавтра, я переменил тактику. Как только высадились из попутной машины, сразу взял Волчка на поводок, потея и отдуваясь поднялся на гору, вышел на брошенный вчера след и двинулся по нему вперед, держа Волчка сзади на поводке.
Вчера, когда мы сошли с его следа, сохатый полежал в кустах, дождался сумерек и тронулся в район кормежки. Он, долго искал переход через крутобокий распадок и не найдя подходящего спуска, решился перейти где попало.
Попав на обледенелые камни, видимо поскользнулся и съехал на брюхе, по довольно крутому склону головой вперед. Потом, поднявшись на плоскогорье, бык снова лег и уже при луне, поднялся не торопясь и ушел кормиться на марь, покрытую кустарниковой березой.
Здесь, я отпустил Волчка, который начал нетерпеливо натягивать поводок и освободившись,большими прыжками ушел в чащу.
Я же, идя по следу гадал, далеко ли от нас зверь и слыша крик кедровки, думал о том, что, может быть, она с дерева видит черную спину сохатого и его горбатую голову с длинными, настороженными ушами.
Перейдя дорогу, углубился в заросли багульника на крутом горном склоне. Свистнул бежавшего в стороне Волчка, но он не подошел ко мне, а, пробегая где – то выше по склону, пересек след сохатого. Прошло минуты две и тут Волчок залаял быстро и часто, как лает на человека.
Я кинулся бегом на лай, но кусты стеной встали впереди и с боков, как можно затрудняя бег, цепляясь за одежду и ударяя больно по лицу тоненькими гибкими веточками.
Голос Волчка удалялся, то замолкая, то вновь возникая в порывах ветра: сохатый уходил.
Вскоре натолкнулся на следы и догадался, что зверь в начале нехотя, потом все быстрее и быстрее бежал прочь от собаки и неведомой опасности, которая кралась вслед за нею. Думаю, что он догадывался, по чьему наущению так горячилась собака, и предпочел спастись бегством, что Волчок и позволил ему сделать.
Еще добрых два часа преследовали мы оторвавшегося от нас сохатого, но в конце концов, наломав ноги в болотине, покрытой цепким кустарничком, бросили гон, сбившись со следа. Дело осложнилось еще тем, что чьи – то две собаки вышли на нашего сохатого и пустились гнать его, затаптывая следы и угоняя зверя все дальше.
Я, правда, остался доволен: натаска Волчка идет своим чередом...
Сегодня вечером прочитал «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Фридриха Энгельса. Думаю, что во многом не соглашусь с ним, но для критических замечаний надо быть хорошо знакомым со многими науками о человеке: антропологией, археологией и так далее. Следует отметить уничтожающую оценку капиталистической цивилизации, духом которой до сих пор является нажива...

...А время, между тем, неспешно двигалось к весне!
Морозы схлынули и вместе с оттепелью, пришли снегопады завалившие и лес, и горы пуховым одеялом мягкого снега...
Я занимался своей работой, в лес не ходил и налаживал, часто барахливший сейсмограф...
Сегодня на сейсмостанцию, зашли необычные гости. Это был корреспондент журнала «Вокруг света» Андрей и художник из Питера Юра Орлов.
Я накормил их свежими щами и разговорившись, узнал, что Андрей, искал лавиньщиков, героев его предполагаемого очерка, но по ошибке, попал к сейсмологам.
Гости видимо были впечатлены условиями моей жизни и потому, Юра, уже через несколько дней, пришёл ко мне в гости, со своей невестой Таней, которая приехала на БАМ чтобы повидаться с ним. Я вновь покормил гостей и сводил их на горячие радоновые источники, показывая всю красоту тайги, окружающей эти источники...
Наше знакомство продолжилось, когда я попал к Юре в гости в посёлок, где он жил в Доме быта, с администрацией которого заключил контракт по созданию интерьера, то есть написание нескольких картин и создание больших плакатов, для фронтона двухэтажного брусового здания. Юра узнал, что не так давно я был художником-оформителем и потому, попросил помочь ему в этих работах.
Я согласился...
...Пока Юра заготавливал материалы для работы, я успел сходить на Белые озёра со своим новым знакомым Васей Дмитриевым, ловить ондатру.
Мы прожили неделю на таёжном полуострове, окружённом озёрами и полноводными протоками. Спали у костра, в спальниках и по утрам охотились на уток, которых вокруг было в изобилии. Эти озёра, в пойме реки Муякан, были вместилищем множества водоплавающих птиц и прочей дикой живности, в том числе ондатры.
С вечера, мы с Васей выставили в прибрежных зарослях осоки, капканы, а рано утром, ещё в полутьме рассвета, я пошёл проверять их. Первый был пусть и подходя ко второму, я вдруг заметил в зелени травы какое-то движение и увидел ондатру, сидевшую на кочке и казалось не замечавшую меня.
Я подкрался к ней и придавил её в воду, резиновым сапогом. Только позже, увидев у неё на ноге капкан, я понял, что она была поймана ещё ночью и отсиживалась на кочке не зная, как освободиться...
Пока Вася спал, я успел скараулить уток, севших в небольшой заливчик, рядом с нашей стоянкой и добыл жирную крякву, которую мы и сварили на завтрак, когда Вася наконец проснулся.
Он рассказывал, что промучился всю ночь от холода, и только на рассвете угревшись от поправленного мною костра, заснул уже до утра...
...В том походе, уже перед выходом домой, я добыл косулю, чем и спас не только себя но и Василия, от «голодной смерти».
К тому времени, мы уже подъели все запасы, дробовые заряды на уток тоже закончились, и мы ели поджаренных на костре ондатр, которые по вкусу напоминали зайчатину – ведь и те и другие были грызунами...
...В последний день, перед возвращением на сейсмостанцию, я пошёл вниз по течению Муякана, огибая большое озеро, на котором мы стояли, справа. В одном месте я встретил свежие медвежьи следы и совсем недавний его помёт. Естественно, я насторожился и шёл внимательно всматриваясь вперёд и по сторонам.
Выйдя на чистое место, я увидел впереди неширокий залив и на противоположном берегу, вдруг заметил какое-то подозрительное шевеление. Остановившись, я достал из рюкзака бинокль и вглядевшись, различил на той стороне, в зарослях молодого осинника, косулю, которая не обращая на меня внимание, поедала молодые листочки с осинок...
Медленно опустив бинокль, я поднял ружьё, прицелился и выстрелил. Движение в чаще прекратилось. Торопясь, я обошёл озеро по периметру и когда пришёл в осинник, то почти сразу увидел лежащую под деревцами косулю...
Я, конечно обрадовался, потому что мы с Василием, были теперь спасены от «голода»!
Назавтра, мы вынуждены были срочно эвакуироваться со своей стоянки.
Началось большое наводнение, вызванное таянием снегов на окрестных горах.
Вода с утра, пошла «валом» и мы, едва успели собрать свои вещи, поспешили уходить из опасного места. Однако, выяснилось, что уже оказались окружены водой и пришлось брести по воде, выбираясь на сухое место.
Вася был обут в короткие резиновые сапоги, а у меня были ботфорты и потому, я взвалив его на плечи, осторожно ступая по воде, которая местами была уже выше колена, кое-как пробрался к возвышению, на котором росли молодые сосёнки.
Поплутав некоторое время в незнакомых местах, мы вышли на дорогу, и вскоре увидели на краю большой вырубки знакомую избушку сейсмостанции, где я ночевал не один раз в течении зимнего охотничьего сезона, в гостях у Володи Кондакова...
Хозяева нам обрадовались, напоили чаем, а мы в свою очередь поделились с ними мясом добытой косули. В тот же день, мы отправились в сторону Тоннельного, однако вынуждены были возвратиться и ночевать на станции, потому что ручьи, наполненные талой водой, превратились в «громокипящие», непереходимые потоки...
К утру, когда вода спала и речки вошли в свои берега, мы, воспользовавшись этой паузой в наводнении, преодолели самый опасный участок обратного пути...
Ночевать остановились в пойме Муякана, в странном месте, на берегу заросшей высокой осокой, озеринки.
На одном из сухих, крупных деревьев, стоявших неподалеку от воды, было гнездо крупного орлана, который носился над нашими головами, явно с недружелюбными намерениями.
Через какое –то время, громадные хищные птицы успокоились, но мрачноватый ландшафт, невольно «напрягал» нас и мы с опаской поглядывали на гнездо, сидели у большого костра.
Вася, в этот раз, приготовил косулятину и мы ели свежее мясо без хлеба, жмурясь от удовольствия, поглощая порцию за порцией сочное, свежее жаркое!
У нас ещё оставался жир, и на нём, Вася готовил свеженину в большом, простреленном пулей алюминиевом котелке, подобранным нами где – то по дороге. Этот роскошный ужин и тревожная ночёвка у загадочного озера, запомнилась мне надолго...
Стоит рассказать подробнее и о моём напарнике в этой охоте.
Вася Дмитриев, родился в Ленинграде, в семье потомственных врачей. Он и сам поступил на медицинский факультет в институт и собирался продолжить семейную традицию.
И тут с ним случилось несчастье – он влюбился в женатую красавицу и совсем потерял голову. После скандалов и разбирательств, Вася вынужден был бросить институт, свою жестокую любовницу и уехал на БАМ, где находили себе убежище, многие люди с душевными травмами. Вот и Вася, поработав здесь штатным охотником в промхозе, устроился к нам на сейсмостанцию, залетел куда-то в горы, поработал там, потом перешёл к лавиньщикам и там женился на вдове начальника отряда, которая осталась с дочкой после трагической смерти мужа – начальника лавиньщиков...

Несчастье в этой семье случилось неожиданно!
Маленькая дочь, катаясь на санках с горки, сломала себе руку и так плакала и мучилась от боли в руке, что отец, не выдержав этого зрелища, в каком – то истерическом припадке, схватил ружьё, выскочил в сени и выстрелил себе в сердце...
Надо отметить, что на БАМе, такого вида происшествия, случались довольно часто. Видимо, тому причиной, была географическая изолированность многих поселений, в которые приехали и где жили, чаще всего люди из больших оживлённых городов не привычные к такому однообразному быту.
На этой же почве, часто случались и семейные трагедии, с изменами, ревностью и внезапными психическими срывами...
Женщин здесь, сравнительно с большим количеством молодых и привлекательных мужчин, было немного и потому, многие жёны, окружённые таким количеством привлекательных «самцов», сходили с ума и это служило почвой для многих семейных трагедий.
...Один из моих приятелей, директор дома культуры, как-то уехал в долгую командировку и в его отсутствии, его жена, недавно родившая малыша, соблазнённая демоническим красавцем молдаванином, изменила ему.
Когда наш друг возвратился в Тоннельный, через какое-то время, об этой измене, рассказала ему соседка-сплетница, всё видевшая или всё слышавшая...
Разгорелся скандал. Обманутый муж схватив альпийскую кирку, пытался убить «прелюбодея», которого едва спасли, прибежавшие соседи по общежитию...
В итоге, несчастная «изменщица», уехала на «материк» с ребёнком, а потом писала бывшему мужу слёзные письма и каялась во временной слабости.
Молдаванин, тоже вынужденный был уехать, а наш друг внезапно запил, страшно душевно «раненный», всем случившимся...
Этот мой знакомый, почернел лицом, очень переживал произошедшее, однако, так и не простил свою бывшую жену, родившую ему ребёнка. Он, несколько раз ездил на родину, борясь с душевной травмой и в конце концов, уехал с БАМа, не справившись с убивающими его воспоминаниями...
...Незаметно, наступило лето. Дневники я уже не писал, а работал с Юрой в посёлке и жили мы вместе в том же Доме быта, который и оформляли. На сейсмостанции, вместо меня работал мой сменщик, которому я отдавал свою зарплату...
Однажды, в составе небольшой «рыболовной экспедиции», мы съездили на рыбалку, в верховья Верхней Ангары.
Приехали на место на ГАЗ – 66, и остановившись на берегу, довольно широкой реки, стали закидывать сетку, а кто-то с удочками ушёл вверх по течению...
Часа через два, все собрались ужинать. В сетку, к тому времени попал крупный, блестевший серебряной чешуёй сиг, а ребята, поймали ещё несколько крупных харьюзов, из которых и сварили замечательную уху. На всю команду, была только одна бутылка водки и потому, каждому досталось по паре глотков.
Но и этого было достаточно, чтобы захмелеть и воодушевиться.
Напомню, что на БАМе был сухой закон и выпивку было очень трудно доставать.
А я, вообще, в течении года не пил ни грамма и потому чувствовал в себе пробуждение необычайных интеллектуальных силы...
Но потом, стоило мне выпить хотя бы рюмку водки, как я начинал чувствовать, что работа моего мозга слабеет и как бы затуманивается нездоровым ядовитым «туманом».
Юра Орлов, в тот вечер, уже после ужина, предложил мне поплыть на резиновой лодке, колоть рыбу с фонарем, и я согласился.
Мы сели в резиновую лодку-двухместку и отплыли.
Некоторое время, мы видели ещё на вершинах деревьев, оранжевые сполохи от большого костра, но вскоре потеряли его из виду и увлеклись рыбалкой.
Однако рыба, почем – то не шла на свет, а мы, понемногу отдалялись от места стоянки, а когда «очнулись», то было уже поздно. Плыть по течению большой таёжной реки легко и приятно...
Над тёмной рекой, уже поднимался серый рассвет и мы уже уплыли так далеко вниз по течению, что возвращаться не было смысла...
И мы отдались на «волю волн» и течения, по очереди правили лодкой, которую несло вниз и довольно быстро.
Вскоре, над глухой, непроходимой тайгой встало яркое словно умытое солнце и мы, забыв обо всем, любовались красотой совершенно дикой природы...
Плыли мы несколько часов, и неизвестно что было бы дальше, но Юра вспомнил, что совсем недавно, был в этих местах в зимовье, на берегу реки, у местного егеря...
Тогда мы решили пробиваться туда, а уже оттуда, выходить на трассу и на попутке, возвратиться в посёлок...
Мощная сибирская река несла нашу лодочку среди необъятной и могучей тайги и мы изредка заглядывая вниз, под лодку, видели в тени, стоящих около дна крупных харьюзов, которых наша лодка совсем не пугала. Наверное они, эти рыбы и людей – то видели в первый раз...
К полудню, мы совсем осовели от бессонной ночи, и то и дело принимались дремать по очереди – ведь надо было ещё и рулить лодочкой, чтобы не попасть в какой-нибудь, завал из упавших в реку громадных елей, обрушившихся в воду вместе с отступающим под напором течения, берегом.
Юра, рассказал мне, что в этих местах осенью, браконьеры ловят байкальского омуля, который громадными косяками, длинной в несколько километров, идёт в верховья реки на нерест.
Такие «рыбаки», стоя на берегу, большим сачком диаметром в метр-полтора сакуют рыбу идущую одна рядом с другой вверх по течению, сплошной живой, холодной массой.
- Некоторые умеельцы – рассказывал Юра – вылавливают до тонны такой классной рыбы и до времени прячут её в выкопанных на берегу, ямах. Эти ямы, часто находят местные медведи и жируют здесь, вплоть до времени залегания в берлоги.
- Рыболовная инспекция, в это время выставляет кордоны на дорогах и совершает облёты реки на вертолётах. Однако браконьеры, хорошо знают тайгу и умеют вовремя спрятать пойманную рыбу и самим спрятаться от инспекции...
...К полудню, у нас от голода и бессонницы начались галлюцинации. Например, мы вдвоём, вдруг увидели на берегу зимовье и человека с собакой, вышедшего на высокое крыльцо домика...
Когда же подплывали ближе, то вместо домика оказалось упавшее дерево с громадным корневищем, которое и принимали за зимовье...
Наконец, ближе к вечеру, Юра начал узнавать окрестные берега и мы, выйдя на отмель, перетащили несколько раз свою лодку через песчаные, намытые водой, косы, прежде чем увидели на высоком берегу реки, зимовье егеря.
Егерь был дома с каким-то приятелем и они были несказанно удивлены, когда увидели нас поднимающихся по тропинке от реки. Они и предположить не могли, что кто – то будет добираться до зимовья по реке!
Выше по Верхней Ангаре никаких жилых поселений вообще не было, а вниз, до ближайшего села было около сотни километров...
Зевая, попили чаю с хозяевами, перекусили и растянувшись на полу около печки, тут же заснули мертвецким сном, до следующего утра...
Назавтра, попрощавшись с егерем, вышли на трассу, которая проходила нескольких километрах от берега реки и зимовья. «Голоснули» первому же встречному «Магирусу», сели в уютную кабину и за разговорами, незаметно доехали до Тоннельного.
Водитель рассказывал случаи встречи с медведями, которые прошлой осенью, уходя от пожаров в Баргузинской тайге, шли на север и в основном по строящейся трассе.
Видели их здесь во множестве и потом, голодая, они стали выходить к человеческим поселениям вдоль БАМа и питались на свалках.
Там их и добывали испуганные близостью хищников, поселяне – строители магистрали...
В Тоннельном, мы узнали, что наши попутчики по рыбалке даже и не пробовали нас ждать или искать и уехали в посёлок на следующий вечер, наловив несколько десятков килограммов сигов и харьюзов. Они верно рассчитали, что два сильных мужика в тайге не пропадут, даже если и заблудятся...
Потом мы несколько недель упорно работали над интерьерами, а подустав, вновь уходили в тайгу.
За время нашей совместной работы, мы с Орловым, несколько раз ходили в окрестные таёжные урочища и об этих походах, я, впоследствии написал рассказ, который и помещаю в приложении...
Кроме этого, я успел съездить летом на рыбалку в район Белых озёр, с другим своим приятелем, откуда мы возвратились с рюкзаком отборных полуторакилограммовых карасей. Об этой рыбалке тоже есть рассказ, который, тоже будет выложен в приложении...

...Так получилось, что я на сейсмостанции, за эти последние месяцы, поработал совсем немного, и уехали мы вместе с Юрой в Иркутск, в начале осени, после моего добровольного увольнения из Института Земной Коры...
…Добравшись, на попутной «вахтовке», до Нижнеангарска, мы договорились с отплывающим в Листвянку, на юг Байкала, буксиром и погрузив багаж, устроились на судне. Это трёхдневное путешествие запомнилось нам надолго...
Буксир, тянул из Северобайкальска, на юг несколько барж с грузами и на каждой барже был свой шкипер. Где-то в районе острова Ольхон, к нашему буксиру, рано утром причалила маленькая лодка в которой сидели рыбаки, привезшие нашему капитану несколько вёдер пойманной рыбы, в основном омуля и харьюза...
Рыбаки эти, были односельчанами нашего капитана и стояли в палатке, прямо под высоким скалистым берегом. Они ловили омуля и харьюза, по браконьерски. Но кто же этого не делал из местных жителей, на Байкале, во времена всеобщего запрета рыбалки.
В тот день на буксире, в кают-кампании, состоялся праздник – был день рождения одного из шкиперов с барж.
Это был молодой симпатичный цыган, отчаянно влюблённый в радистку с нашего буксира и эта пара, сидя рядом за праздничным столом, ворковала как голубки...
Мне из этого «финального заплыва», запомнился суровый и бесконечный Байкал, а также замечательно дружная команда буксира, во главе с молодым капитаном...
Прибыли мы в Листвянку вечером и выгрузившись на причале, душевно попрощавшись с командой, договорились с попуткой и в тот же вечер уехали в Иркутск, ко мне в Нахаловку...
На этом закончилась моя Бамовская «одиссея»!


Но память об этой поездке, сохранилась во мне на всю оставшуюся жизнь!
Свои дневники, я распечатал ещё живя в Питере, а совсем недавно, эту распечатку я привёз в Лондон и постарался сделать из неё книгу. Перепечатывая давние эпизоды, я невольно забывал где я и сколько мне лет, - настолько захватывали меня, моё сознание вышеописанные картины простого таёжного быта и необычной дикой природы...
Хорошо или плохо это у меня получилось, насколько я смог передать ту атмосферу одинокой но наполненной событиями жизни, - уже судить моим читателям...

...В добавление к сказанному, хочу раскрыть один секрет. Ещё в начале своей работы в отряде сейсмологов, я не сдержавшись и чтобы прервать постоянные «подначивания» обнаглевшего юнца Бойцова, ударил его, да так, что сломал челюсть...
На следующий день на меня завели дело и после разбирательств, я уже летом, вместе с участниками и свидетелями этого происшествия, ездил на нашей отрядной машине на суд, в Нижнеангарске. Я был осуждён на год административных работ, по месту «совершения преступления». Поэтому и не мог уехать домой, и поэтому же, тосковал и мучился вспоминая любимых детей и жену...
Во многом, этим и объяснялась ситуация с переездами и перелётами с сейсмостанции на сейсмостанцию весной того года...

Ниже помещаю ту объяснительную записку, которую у меня потребовали на работе:






Зав. лабораторией сейсмологии
.


Объяснительная записка

Вечером 12 марта приехали с рыбалки в 10-ом часу вечера. Сели ужинать, вшестером. Когда поели, выйдя из-за стола, четверо ушли в комнатку с нарами. Я остался сидеть за столом, думая о своем и не желая слушал разговор, в котором помянули, в первую голову, начальника отряда нелестным словом, посмеиваясь, изобразили, как начальника можно выдвинуть из вертолета через аварийную дверцу. Перемежая эти шутки с соленым словцом.
Я отметил про себя, что в мое отсутствие, по моему адресу, тоже возможны были различные шутки обо мне непечатными словами и поговорками. И я, стал внутренне накаляться. Разговор между тем, перешел на «начальников вообще», и упоминали мое имя в связи с тем, что Володя, де, тоже начальник, «бугор», как выразился Бойцов. Кто-то подсказал «кочка». «Во-во! «Кочка», - посмеялся Бойцов, лежа на нарах, сытый, веселый и довольный.
«Начальства развелось — некого на … посылать», - подытожил он, и разговор развивался дальше. Я кипел и уговаривал себя не обращать внимания на болтовню. Но я хорошо знаю, что если не пресечь подобные разговоры во время, то «травля» в начале словами, а потом и делом развернется вовсю, и потом, может быть, уже ничем не остановишь эскалацию нахальства.
Надо учесть, что разница в возрасте между мной и Бойцовым — 10 лет, и у нас совершенно разные взгляды на жизнь и на происходящее в отряде. Но тогда, я молчал до поры до времени, думая, что молчание — это тоже отрицание, в какой-то ситуации. А Бойцов не скрывал своих взглядов и пропагандировал их, удивляясь, что есть люди, которые их не разделяют…
Разговор, между тем, продолжался в том же духе, и не слышать этих гадостей было просто невозможно. Но некуда было деться, а на улице ночь и холодно, да и разговоры подобные бывают очень часто, и от них не спрячешься.
И когда Бойцов еще раз повторил поговорку про начальство, меня взорвало.
Я поднялся, и, крикнув, чтобы он наконец прекратил болтовню, ударил его в ярости и … тотчас понял, что нервы вышли из-под контроля, и что так возражать, даже наглецам, нельзя!
Но то, что сделано, не воротишь. Я виноват... Нельзя доказывать верность твоей жизненной позиции кулаками, и меня за ошибку ждет наказание.
В разъяснении хочу добавить, что «матерщина» - это не только бескультурье или бравада, но, прежде всего, проявление отношений к человеку. Человек, который может позволить грубое слово по отношению к товарищу, без особой на то причины, наносит тяжелейшее оскорбление, хотя есть много людей, которые, наверное, не разделяют моего убеждения.
Мне кажется, что в сейсмологических отрядах, в силу специфики нашей работы, наплевательское отношение к этому может привести к тяжелейшим последствиям. Здесь, как нигде, важно бережное отношение к чувству собственного достоинства каждого, будь то начальник отряда или простой новичок-сейсмолог...
Следователи, по факту избиения завели дело и через несколько месяцев состоялся суд в Северо-Байкальске. Ехали туда на машине все вместе: я, свидетели и сам Бойцов. Суд принял к сведению что я не хулиган и назначил только административное наказание…


Интересно, что уже позже, я узнал, что Бойцов на БАМе стал одним из лучших бригадиров! Думаю, что урок который я ему преподал подействовал на него благотворно…

Роман написан по мотивам дневников, за 1978 год.




ПРИЛОЖЕНИЕ:




П О Х О Д  Н А  М У Ю

РАССКАЗ

За зиму, я устал: от однообразия, от невозможности поменять хотя бы на время обстановку, от невозможности побыть, хотя бы несколько дней наедине с самим собой…
А в природе происходили радикальные перемены…
Солнце с каждым днём поднималось всё выше и выше над землёй. От яркого света, цветовые контрасты становились заметнее и ярче: синее – синее небо, тёмный почти чёрный лес вокруг, белый – белый снег, спрессованные кристаллы которого, играли всеми цветами радуги, всем спектром блеска драгоценных камней, под лучами солнца. Днём на солнцепёке появились проталины, промерзающие за ночь, и превращающиеся к утру следующего дня в хрустящий ледок.
В душе воцарилась тишина и покой ожидания больших перемен. Но моему физическому телу, нестерпимо хотелось выйти, прекратить однообразие зимней жизни, начать путешествовать. С появлением явных признаков пробуждения природы от зимней летаргии, в теле пробуждались новые силы, и искали выхода. В голове затеснились планы будущих походов…
Знакомый Толи Копейкина, моего напарника и сменщика по сейсмостанции Виктор, водитель геологического ГАЗ – 66, пообещал подвезти меня до района Белых Озёр, вниз по Муякану, километров сорок.
План этого похода созревал давно. Я много слышал о Муе, в которую впадал Муякан, и наконец решил дойти туда пешком и увидеть «святые места».
По карте я наметил приблизительный маршрут, набрал продуктов на дорогу и решил взять с собой собаку – Волчка, который совсем недавно «прибился», к нашему домику, да так и остался здесь жить…
Все мои предыдущие собаки постепенно исчезли из моей жизни. Вначале Пестря, осенью, когда я летал в отпуск, ушёл меня искать вдоль трассы БАМа и не вернулся. Потом Лика убежала, увязавшись за кем – то в посёлок и её, кто – то из начинающих охотников забрал на промысел. Изредка на станции жил Каштан, собака моего приятеля Жоры с Тоннельного портала, но они с Волчком часто дрались, ревнуя друг друга к «хозяину», то есть ко мне и потому, Каштан часто убегал либо в посёлок, либо к Жоре…
Один Волчок был предан мне по – прежнему. Это была собака, появившаяся на сейсмостанции уже во взрослом состоянии. Роста он был среднего, но серая, волчья шкура, тяжёлая голова и опущенный книзу хвост, делали его очень похожим на настоящего волка, а точнее, на уменьшенную копию. Думаю, что в его генах было действительно много волчьей крови...
Наконец наступило долгожданное утро. Виктор подъехал к нашему домику, часов в восемь утра, когда солнце золотым пылающим шаром , поднялось над крутым склоном напротив, заставляя синеющую тень утренних сумерек прятаться под скалами и береговыми обрывами. Смёрзшийся снег искрился и хрустел под ногами, почти не оставляя следов на поверхности.
Я забросил тяжёлый рюкзак в кузов, а сам, вместе с Волчком, забрался в тесную кабину. Волчок испуганно прижимал уши к голове, косился на Виктора и вздрогнул, когда мотор машины завёлся. Толя Копейкин вышел на крыльцо, протирая заспанные глаза, и помахав нам рукой, ушёл в дом, в тепло и уют человеческого жилья…
Поднявшись по крутому, но короткому подъему, от домика на шоссе, мы объехали Тоннельный посёлок стороной и помчались на восток, навстречу солнцу, вниз по широкой, белой - снежной речной долине. Снег ещё лежал повсюду и было довольно холодно. Сквозь щели в дверце кабины, холодный воздух, попадая внутрь, смешивался с теплом, идущим от нагревшегося мотора, с запахами бензина и моторного масла.
Виктор рассказывал мне о своих неладах с молодым начальником геологической партии, Потаповым; о том, что он здесь уже давно и ему надоела такая кочевая жизнь.
Потом он отвлёкся, и криво улыбаясь, спросил, как я не боюсь один ходить по дремучей тайге. Я засмеялся: - А как же ещё ходить по тайге, если не в одиночку? А если ещё собака с тобой, то это вообще роскошь...
Виктор недоверчиво покрутил головой, глядя на дорогу впереди машины. А я продолжил: - Когда я один – я свободен. Пусть бывает холодно и голодно, но зато, я могу делать то, что захочу – идти, если надо, а если захочу, то могу целый день спать у костра или в зимовье. А хорошая собака, послушна, как воспитанный ребёнок и потому не в тягость…
Я хотел продолжить, но увидел, что Виктор удивлённо качает головой из стороны в сторону, и замолчал. То, что я говорил, трудно было понять человеку, который никогда не любил природы, и ничего не хотел о ней знать.
Конечно, он многие годы работал в геологических экспедициях, но природу, дикую природу, воспринимал не как чудо, а как угрозу и помеху комфортной жизни. Таких людей в современном мире большинство и во многом, социальные конфликты возникают из непонимания этим большинством роли и значения природы в жизни современного человечества.
Абсурдность и бессмыслица городской жизни во многом обусловлена отрывом городского человека от природных корней. Ведь человек был и остаётся частью многообразного мира природы.
Обособление, выделение человечества из природной гармонии, несогласие с её законами, приводит к вырождению человека, к образованию социальных феноменов, угрожающих самому существованию человечества…
Дорожная колея была на удивление ровной и накатанной и потому, мы мигом долетели до развилки, на Белые Озёра. «Запыхавшийся» ГАЗ – 66 остановился, я выпустил на волю Волчка, а потом выпрыгнул и сам. Довольная, обретённой свободой, собака сделала несколько радостных кругов, а потом остановилась над валуном на обочине, задрала заднюю ногу и сделала мочевую метку…
Для Волчка поход начался…
Я вынул рюкзак из кузова, пожал руку Виктору, оставшемуся в кабине, захлопнул дверцу и машина, газанув, скрылась за поворотом…
И для меня поход тоже начался…
Пройдя вдоль пустынной дороги километра полтора, я свернул налево, по крепкому насту, искристому и белому, легко перешёл долину Муякана и через час – полтора, уже на левом берегу, вышел на берег широкой наледи...
Неподалёку, на наледи, с торчащими изо льда ветками ивового куста, я заметил, что – то чёрное и подойдя ближе, понял, что это наполовину съеденный лось, с большой вытянутой, чёрной головой и торчащими из наледи ногами, полу занесёнными снегом.
«Волки поработали – вздохнув, подумал я. – Они сгоняют копытных на лёд, валят поскальзывающихся зверей и загрызают…»
Мой Волчок, обнюхал мёрзлую тушу, повилял хвостом, но увидев, что я не проявляю интереса к мёртвому зверю, потоптался на месте и побежал вперёд...
Наледь была шириной километра два и расстилалась впереди ровным, белым полем.Я шёл не торопясь, вглядываясь в ледовую поверхность…
Где – то посередине этого пространства, подо льдом услышал журчание воды, но глубоких и широких трещин ещё не было и я, легко перешёл на другую сторону Амнунды – так называлась небольшая речка, текущая здесь летом.
По-тунгусски это название означает – Большая Наледь…
Потом, чуть поднявшись в предгорья, я по пологому склону, пошёл кромкой леса вслед за солнцем, поднимающимся над горизонтом – Муякан тоже делал пологий поворот направо…
Я решил избегать дорог и людей и потому держался левого берега – трасса здесь шла по правой стороне реки. Зимой, на этой стороне Муякана, кроме охотников никого не бывает.
Остановившись ненадолго под уютной сосёнкой, я вскипятил чай и поел, запивая чаем бутерброды с полу копчёной колбасой. Костёр протаял в снежном насте лунку и погрузился в снег…
«Надо будет на ночлег остановиться на проталине – подумал я - иначе к утру костёр углубится в снег на полметра и перестанет нормально греть мои бока…»
Не встречая звериных следов, я заскучал и решил спуститься поближе к руслу реки.
А время, между тем, неумолимо приближало вечер. Солнце, повисло над горной грядой, сделав за день большую дугу.
Подул холодный ветер; пахнущий мороженным воздух, щипал за щёки и холодил руки. Я надел меховые рукавицы, застегнул ватник на все пуговицы. Волчок набегавшись за день, рысил впереди, валкой, однообразной трусцой…
Перед нами неожиданно открылась панорама – широкая речка, со снегом и ледяными проталинами поверх зимнего льда. Переходить реку мне показалось опасным. Потоптавшись, я вырубил себе посох и тыча его острием в ненадёжные места, медленно тронулся вперёд.
На противоположном высоком берегу, я заметил в сосняке несколько проталин и глянув на заходящее солнце, решил здесь ночевать…
Поднявшись от реки на берег, я осмотрелся и выбрал место для ночлега.
Сбросив рюкзак, собирая дрова для ночного костра, я, вдруг услышал потрескивание льда под чьими – то лёгкими шагами.
Поднял голову, увидел посередине покрытой льдом реки, самца косули, с аккуратными рожками на голове, осторожно переходящего на другую сторону, как раз там, где я сам переходил полчаса назад.
Козёл, несмело ступая, продвинувшись несколько метров, останавливался, нюхал воздух и вновь медленно двигался к противоположному от нас берегу. Острые его копытца с хрустом пробивали ледовую корочку, и именно этот неожиданный звук привлёк моё внимание.
Уставший Волчок, лежал под кустами, и высокий берег скрывал от него косулю - на странные звуки он не среагировал.
Я поднял бинокль и разглядел маленького оленя в подробностях: поджарое туловище с рыже – коричневой, плотной шерстью, длинная шея и маленькая, словно резная головка с чёрной точкой носа. Двигался он на длинных, стройных ножках с чёрными же копытцами. Зверь был силён, упитан и быстр. Перейдя реку, он, в несколько высоких и длинных прыжков вскочил на берег, и исчез в тёмном сосняке…
Я уже развёл костёр, когда холодное, но чистое солнце, зацепилось нижним краем за лесистый горизонт, прокатилось по его неровному краю и спряталось за горы.
Вначале это был небольшой огонь, чтобы приготовить горячий ужин…
Потом, когда я не спеша поел и попил крепкого чаю, разглядывая детали темнеющей, широкой заснеженной панорамы, в наступающей ночи разложил большой огонь, устроил лежанку головой навстречу ветру, дующему вдоль речного русла.
Полулёжа, опершись на локоть, я сосредоточенно вглядывался в причудливые извивы оранжевого пламени и обдумывал, что и как делать завтра…
Волчок, свернувшись клубком, спал неподалёку, за спиной и мне не было одиноко.
«Живая душа рядом – думал я. Ничего не просит, живёт рядом, не надоедает, но если придётся, - то будет спасать меня рискуя своей жизнью, вопреки инстинкту самосохранения…»
Незаметно, в воспоминаниях и размышлениях о смысле жизни, прошёл вечер и наступила глубокая ночь. Я несколько раз задрёмывал, просыпаясь поправлял костёр не вставая с лежанки. Когда дрова, заложенные с вечера, прогорели, поднялся, поправил костёр. Постоял, вглядываясь в чёрное, звёздное небо.
-Завтра будет погода хорошая – небо ясное и это хорошо – прошептал я…
Заложив на угли несколько сухих сосновых стволиков, поплотнее один на другой, дождался пока огонь вспыхнул ярким пламенем, лёг, укрывшись полиэтиленом лицом к костру и почти мгновенно заснул – сегодняшний день был необычайно длинным…
Проснулся часа через полтора от сильного холода. Встал, пошатываясь и теряя равновесие в полусне наложил дров припасённых ещё с вечера и вновь заснул, ощущая сквозь дрёму, как морозный воздух пробираясь под одежду, холодит бока и низ спины…
Когда костёр прогорел. Вновь встал, подложил дров и снова задремал…
И так продолжалось всю длинную ночь…
Часов в пять, когда стало невыносимо холодно и невозможно заснуть даже на полчаса, я окончательно проснулся, поставил на остатки костра кипятить воду для чая и чтобы согреться, стал рубить новые дрова – заготовленные с вечера закончились…
Вскоре на востоке проклюнулась заря, появилась на горизонте светлая полоска и незаметно расширяясь, превратилась в рассвет.
Серо – белые, заснеженные пространства, промороженные ночными холодами, окружали нас со всех сторон, и не верилось, что днём выглянет солнце и вновь будет тепло и весело…
Волчок тоже проснулся, зевнул, широко разевая пасть, потянулся всем телом, потом сел и стал слушать шумы и шорохи просыпающегося леса.
Он не обратил внимания на громкий, резкий треск, подмерзающего на реке льда, но вглядывался и вслушивался в темнеющий на другом берегу сосняк.
«Звери сейчас кормятся, и может быть, собака слышит их шаги по насту» – думал я, прихлёбывая обжигающе горячий чая…
Уходить от тёплого костра не хотелось, но меня ждали впереди новые интересные места и встречи…
Вздохнув, я вскинул на плечи тяжёлый рюкзак, постоял ещё какое – то время, грея руки над умирающим костром, и наконец решившись, двинулся вперёд, навстречу светлеющему с каждой минутой синему небу, в сторону встающего солнца.
Передо мной, слева направо протянулась низкая, укрытая, девственно белым снегом долина, ограниченная с обеих сторон горными отрогами. И мне предстояло идти до конца этой долины, до слияния Муякана с Муей!
Дул свежий попутный ветер, казалось уносивший остатки ночи в прошлое. Волчок, убежал вперёд деловитой рысью и скрылся в сосняке, на ходу принюхиваясь и навострив уши. Вскоре, собака появилась из леса уже подальше и впереди, пересекла поляну и вновь исчезла из виду…
Я на ходу согрелся, сонливость прошла. С любопытством, вглядываясь в открывшиеся, незнакомые горизонты, решил перейти Муякан и преодолев невысокие холмы, разделяющие две реки, выйти на близкую уже Мую - я видел впереди, вдалеке, на северо-востоке, высокие отроги Муйского хребта.
Взошедшее солнце, залило золотистым светом, необъятные, снежно – белые пространства, покрытые тёмной зеленью щетинящихся лесов. Я повеселел и пошел быстрее. Воздух был холоден и чист. Дышалось легко…
Чуть ноющие от вчерашней усталости мышцы ног и спины разогрелись, размялись и я, широко и упруго шагая вперёд и вперёд, вглядывался в открывающиеся панорамы, старался запоминать путь, надеясь рано или поздно сюда вернуться.
… Неожиданно, вышел к широкой, недавно отсыпанной и утрамбованной трассе и решил какое –то время двигаться по ней, а потом уже свернуть направо.
Вдруг, словно в фантастическом фильме, на пустынной дороге впереди появилась движущаяся точка, которая, приблизившись, превратилась в огромную, чёрную с серыми подпалинами, овчарку.
Волчок, испугавшись, прижал уши и шёл рядом со мной, задевая по временам левую ногу. Овчарка же, чуть скользнув по нам взглядом, пробежала мимо и удаляясь исчезла.
Я объяснил её появление здесь тем, что она видимо, принадлежала одному из лесорубов живущих в здешних стоянках дорожников. И вот, она решила сходить в гости на соседнюю стоянку, а может быть потеряв загулявшего хозяина, ищет его…
Я вспомнил Уголька, собаку Толи Копейкина, который прошлой осенью прибежал на сейсмостанцию проделав по тайге около двухсот километров.
Уголёк принадлежал моему напарнику по сейсмостанции, который отдал его на время, в бригаду лесорубов, рубивших лес на трассе, далеко впереди основного массива строительства.
Что – то или кто – то не понравился собаке, и она решила самостоятельно вернуться к хозяину. В тайге, даже собаки становятся самостоятельными и полудикими…
Пройдя ещё с километр по шоссе, я свернул направо и пошёл вперёд по старому следу вездехода, углубляясь в густой лес…
Часа через два ходу, перейдя лесистую возвышенность я спустился в долину большого притока Муякана, вышел на реку и пошёл низ по течению.
Кругом ещё лежал снег и на льду реки, были отчётливо видны все следы. Я заметил разлапистую дорожку, тянувшуюся вдоль берега и вглядевшись понял, что это крупная выдра переходила из одной полыньи в другую…
Чуть дальше, я увидел замечательную картину: справа, из каменистого берега вырывался на поверхность подземный ручей, или даже небольшая речка. Бегучая вода, «стояла» чуть вышеуровня берега, вспучиваясь большим круглым пузырём, в несколько метров диаметром, выдавливаемым изнутри земли.
Эта подземная «речка», скатывалась в реку стремительным потоком, через который я не мог перепрыгнуть – поток был шириной метров десять…
Идя вниз, вдоль этой незамерзающей промоины, я вдруг услышал, откуда-то сверху гортанный крик не-то птицы, не-то зверя. Остановившись, покрутил головой и неожиданно заметил пролетающего надо мной белого, одинокого лебедя.
В речном ущелье, всё было покрыто снегом, на повороте, река подмывала почти отвесный, многометровой высоты склон, со скальными останцами на гребне…
И на фоне этого масштабно-величественного пейзажа, сурового и холодного, долго летел и кричал одинокий лебедь, уже почувствовавший весну и прилетевший откуда – то издалека, может быть из Западной Европы, а может быть с озёр северной оконечности Британских островов, откуда-нибудь из Шотландии или Уэльса.
Кругом расстилался заснеженный заледенелый ландшафт и вдруг, словно из сказки – появился этот лебедь, посланец или предвестник неизбежной весны и лета, следующего за ней…
Мне вспомнились символические картины Рериха из Индийского цикла и я подумал, что это хороший сюжет для подобной картины: снег, скалы, река подо льдом, узкая полоска открытой воды посередине и одинокая белая птица, летящая навстречу весне.
Этот лебедь, как символ неизбежной весны осталась в моей памяти на всю жизнь…
Вскоре, я поднялся с реки на невысокий берег и пошёл вперёд по заснеженной тропке.
Уже собираясь останавливаться обедать, вдруг увидел впереди крышу охотничьего зимовья. Подойдя поближе, сбросил рюкзак, и осмотрелся…
Следов человека вокруг не было, а значит, в зимовье уже давно никто не останавливался. Рядом с избушкой, на высоких, гладко ошкуренных столбах был срублен лабаз. Я понял, что там наверху, в деревянном срубе с крепкой крышкой, охотники прятали от хищников вещи и продукты.
Осторожно открыв, припёртую снаружи колом дверь избушки, я вошёл внутрь. Деревянный пол из толстых плах, закопчённый потолок, маленькое оконце с видом на реку, печка, столик, нары. Всё сухо и чисто. Пахло прокопчённым деревом. На нарах лежал крапивный мешок, в каких обычно перевозят картофель или лук… Мешок был завязан…
Я потрогал содержимое руками и испуганно отпрянул - в мешке, как я ощутил пальцами, были соболиные шкурки…
«Как же так - недоумевал я, быстро выйдя из зимовья и оглядываясь. – Ведь в мешке несколько собольих шкурок, а это по нашим временам большие деньги…
«И потом, почему охотник здесь их оставил? – спрашивал я сам себя, озираясь.
– Может быть что-нибудь случилось и охотник погиб, а может быть хуже того – убит!?»
Я запаниковал, закинул рюкзак за спину, быстро начал уходить вниз по реке и только пройдя по берегу несколько километров, немного успокоился.
Я, вдруг вспомнил рассказ моего Бамовского приятеля…
… Недавно, арестовали тунгуса – охотника, который по пьянке кого-то порезал в посёлке и сбежал в тайгу.
Милиционеры организовали облаву, снарядили вездеход, вооружились автоматами и поехали к зимовью, где жил сбежавший преступник. Один из милиционеров, будучи в отпуске, ушёл на охоту, побывал в этих местах и узнал преступника. И у «беглого» тунгуса была собака, которая знала этого милиционера…
Когда ночью окружили зимовье, этот сержант, подойдя тихонько к зимовью отманил собаку и начал кормить её мясом…
В это время оперативники ворвались в зимовье и застали там крепко спящего преступника…
… Я вспомнил эту историю и подумал, что может быть, случайно попал в одно из его зимовий, в котором, этот охотник оставил в своё время добытые собольи шкурки…
А забеспокоился я не зря.
В тайге очень трудно что – то скрыть и люди рано или поздно узнают, что я был в этом зимовье. Лучше сразу уйти, не давая повода подозревать меня в чём - то неблаговидном. Кроме того, я был с ружьём, а охота в это время уже запрещена и появление с ружьём и собакой в тайге, есть нарушение правил и законов.
Конечно закон дурацкий, и может касаться только городских охотников, которые ходят по пригородным лесам, где кроме зайцев и лисиц, никаких опасных хищников больше нет.
Но, к сожалению, этот закон распространяется и на глухие таёжные места в которых полно медведей, по весне встающих из берлоги злыми и голодными. А ещё кругом полно волков и рысей…
В таких местах тебя могут съесть напавшие медведь или волки, могут покалечить лоси и кабаны – секачи…
К сожалению, охранители заявляют во всеуслышание: «В такие времена в лесу нечего делать!..»
Но ведь весна - замечательное время для походов и для исследования незнакомых таёжек и глухих урочищ! А что в таком случае остаётся делать, таким любителям приключенческих походов, как я?
Вообще, современный охотничий кодекс во многом исходит из признания любого человека в лесу – браконьером. Но очевидно, что это не так. И уж во всяком случае, надо исходить из презумпции невиновности.
Кроме того - охота - это ведь образ жизни, а как можно лишать человека жизни на время, на отдельные части годового цикла?
К сожалению, такую крепостническую точку зрения защищает и нынешний закон!
…Обо всё этом, я размышлял, пока обедал и пил чай на берегу заснеженной реки…
Во второй половине дня поднялся ветер, сосняк вокруг зашатался и зашумел. С потемневшего облачного неба посыпалась мелкая снежная крупа…
К вечеру, я спустился к Муякану и заночевал вторую ночь в сосновом бору, в ложбинке, около незамерзающего ручья.
Сухих дров кругом было много и я хорошо спал у большого костра, горящего ярким и тёплым пламенем. Волчок, где – то нашёл остатки зайца и ел его, с хрустом разгрызая кости.
– Это ты хорошо придумал – похвалил я его. – У меня для тебя продуктов нет, а остатками моей каши ты очевидно не наедаешься…
Волчок при этом глянул на меня, вильнул хвостом, и на всякий случай оттащил свою добычу подальше от костра…
Утром вновь был ветер, но и солнце проглядывающее сквозь белые пушистые облака, на синем небе. Зимой таких облаков не бывает…
Потеплело…
Когда я спустился в низину, на стрелке при слиянии Муякана и Муи снегу стало поменьше и кое – где, из промёрзшей земли торчала только серая, прошлогодняя трава…
Тут, в широкой пойме, где солнце не имеет горных преград, была уже настоящая весна!
Деревья стояли поодиночке или группами, а между ними пространства, заросшие высокой, вытаявшей травой, прибитой к земле прошлыми зимними снегопадами и морозами. В низинах торчали куртины кустарников, таких густых, что их приходилось обходить вокруг…
Я вышел на лесную дорогу петляющей по широкой равнине среди отдельно стоящих островков крупных сосен.
Вдруг, с одной из них снялся глухарь и, пролетев вдоль дороги сотню метров, снова сел в ветви, большой пушистой сосны. Волчок помчался следом, по зрячему и какое – то время спустя, раздался его звонкий лай.
Перезарядив ружьё мелкой картечью, я начал красться, аккуратно подходить к дереву, на котором сидела крупная птица. Ветер дул откуда – то сбоку и шумел, качая ветки. Прячась за стволы, от дерева к дереву, я шёл на лай и наконец, увидел собаку, а потом вглядевшись, заметил чернеющего среди зелёной хвои глухаря.
Он сидел на толстой ветке, близко от ствола, крутил головой и глядя вниз, скрипучим голосом раздражённо хрюкал на собаку.
Последние шаги я делал очень медленно…
Убедившись, что расстояние между мной и глухарём не более пятидесяти метров, я поднял ружьё, затаив дыхание прицелился и нажал на спусковой крючок. Ветер слегка заглушил грохот выстрела, отдача чуть толкнула в плечо, А птица, всплеснув крыльями, упала с ветки к ногам Волчка.
Я видел, как моя собака прыгнула на глухаря, схватила, несколько раз прикусила и бросила птицу…
Глухарь лежал неподвижно чёрный, с промельком белого в распустившихся крыльях и алые брови на угловатой, клювастой голове нависали, над закрытыми серой плёнкой, глазами.
Когда я подошёл, Волчок повилял хвостом, «поулыбался» прижимая уши к голове и обнажая белые зубы, словно хотел сказать: «А что хозяин? Выстрел был неплохой…»
Я воздержался от комментариев…
Ведь в сидящую мишень и не охотник может попасть.
Отрезав глухариные лапки, покрытые как у дракона, чёрной роговицей чешуек, я бросил их Волчку и тот, похрустывая, прожевал и проглотил их.
Я, как обычно, быстро снял перья со шкурой, а она у глухаря толстая и достаточно прочная. Тушку завернул в полиэтилен и уложил в рюкзак. «Теперь у меня есть килограмм - полтора свежего мяса, и немного косточек для Волчка» – думал я, весело улыбаясь и бодро шагая дальше по дорожке…
Вскоре, выйдя на открытое место, увидел впереди широкую спокойную реку – серо свинцовую, холодную гладь воды, с морщинками волн, закручиваемых течением. Пойма расстилалась на несколько километров вширь, без деревьев, без кустарников, покрытая высокой, серой, прошлогодней травой.
Вырвавшийся из леса ветер, с тихим шуршанием шевелил медленными волнами, её густые заросли …
По небу бежали тёмные тучи и солнце скрылось за ними, хотя в воздухе заметно потеплело.Внезапно, впереди, на берегу реки завиднелись какие – то строения и я понял, что это лагерь одной из геологических экспедиций, которых на БАМе работало множество.
Через некоторое время, я подошёл к деревянным домикам и палаткам, перед которыми стояли колёсный трактор Беларусь и ГАЗ – 66 с тентом. Меня заметили, и какой – то мужичок, в штормовке, пошёл мне навстречу.
- Издалека? – спросил он поздоровавшись, и когда я сказал, что из посёлка, с сейсмостанции, он заулыбался и произнёс – А я вас помню…
- Мы недавно у вас ночевали. Мы ещё с вьюками на лошадях шли…
Я кивнул. Действительно, недели три назад, в нашей избушке ночевали геологи, которые шли с лошадьми, на Мую…
Мужичок пригласил меня в столовую – в фанерный вагончик, в котором были ещё люди. Я поздоровался и пожилая повариха, в ситцевом переднике, предложила мне поесть и я, не стал отказываться…
Она наложила мне полную чашку гречневой каши с тушёнкой и налила кружку компоту. Скинув рюкзак у входа, я сел к столу и начал есть, а все рассматривали меня с удивлением, изредка задавая вопросы. Второй мужичок, в замасленной спецовке, видимо шофёр «Газика», спросил недоверчиво: - А где ты ночевал то? Тут до посёлка очень далеко!..
Я прожевав ответил: - В лесу, у костра. Я привык …
Мужичок покачал головой: – Холодно ведь и потом звери - пояснил он.
- Ну, я с собакой. Она если что даст голос – ответил я, но про ружьё не сказал. Перед заходом в лагерь геологов, я спрятал его в рюкзак, разложив предварительно. От греха подальше…
Повариха сходила на кухню, вынесла полбуханки чёрствого хлеба и отворив дверь, бросила его Волчку, который спокойно лежал у большой квадратной палатки…
Поев, я поднялся, поблагодарил хозяев и сказал, что мне надо идти.
- Куда ты? – всполошился первый мужичок, который бывал на сейсмостанции. Оставайся ночевать. Место найдётся, ужином покормим…
Я вежливо, но решительно отказался: - Я всего на пять дней свободен. Потом моя смена на сейсмостанции и поэтому, мне надо быть в посёлке через два дня…
Волчок, увидев, что я снова надел рюкзак, удивился и был явно разочарован – ему здесь нравилось.
А мне не хотелось оставаться среди малознакомых людей, разговаривать о ненужных мелочах, зависеть от чужого распорядка и привычек…
И потом, я уже привык к свободному одиночеству…

…Отойдя с полкилометра от стоянки геологов, я стал что – то весело насвистывать и собака посмотрела на меня с недоверием.
А мне было хорошо.
Я сэкономил на обеде почти час и впереди было ещё полдня светлого времени, за которые я мог попасть в интересные красивые места. Я радовался весне и свободе, своему здоровью и даже тому, с каким деловым видом трусил впереди Волчок!
И вдруг замурлыкал песню: - А я простой, советский заключённый и мне товарищ серый, брянский волк...
Закончив петь, я засмеялся вслух, а Волчок нервно оглянулся…
Вскоре, снова начался лес, появился снег лежащий местами в тени деревьев.
Продравшись сквозь чащу ельника, растущего полосой по дну распадка, я вошёл в заросли ольхи с редкими соснами и тут, вспугнул двух сохатых - наверное поднял их из лёжки.
Они, мотая головами и стуча копытами по валежнику быстро скрылись в лесу.
Волчок, примчавшийся на звук откуда-то справа, пустился догонять их.
Через короткое время, я услышал снизу, из пади лай и только решил посмотреть чем это облаивание закончится, как появился он сам, на галопе, торопясь и часто дыша. Но увидев меня собака перешла на рысь, и больше далеко от меня не убегала. Видимо лоси напугали его своими размерами и грозным видом.
Пройдя ещё километров пять, я остановился ночевать в глухом сосняке с еловым подростом, в тени которого, толстыми пластами ещё лежал снег...
Как обычно, я собрал изрядную кучу дров для ночного костра, потом развёл огонь, натопил воды из снега и стал варить глухаря, нарезав мясо на куски, а кости бросил Волчку.
Собака искренне этому обрадовалась и долго виляла пушистым хвостом, одобряя мои действия…
Уже в темноте, я поел сварившейся глухарятины, чуть припахивающей хвоей и ягодами. Насытившись, привычно попил чаю и устраиваясь на ночлег, сняв сапоги, вынул сырые портянки и оставшись в шерстяных носках, вновь обулся.
Потом, вырезал палочки из веток ольхи и повесил портянки сушиться над костром. Влажная ткань сразу заледенела, потому что температура воздуха была минусовая. Во время перехода по еловым чащам, перебираясь через глубокие снеговые поля, я несколько раз набрал в сапоги талого снега и поленился вовремя переобуться - иногда, перед ночлегом, очень спешишь выбрать хорошее место для стоянки…
… Ночь была холодная и ветреная, я неважно спал и под утро, когда ветер утих, наложив гору сухих дров на костёр, наклонив палочки с портянками поближе к костру, заснул, в полудрёме видя эти «флаги» развевающиеся над огнём…
Когда я проснулся, уже светлело в дальнем углу неба - холодный рассвет привычно поднимался над землёй и над кострищем торчали только голые палочки - портянки сгорели…
Я чертыхнулся, поднялся шмыгая просторными без портянок сапогами, сходил в кусты и вернувшись, стал кипятить чай…
Вдруг, Волчок, лежавший метрах в десяти от костра, под ёлкой, вскочил и косясь в сторону еловой чащи, подошёл ко мне поближе, насторожённо вперил взгляд туда и обнажив белые клыки, утробно заворчал. Я на всякий случай, подтянул ружьё к себе и ждал в напряжении, гадая, что могло так напугать собаку…
Волчок порычал ещё какое-то время, потом постепенно успокоился, лёг и снова задремал…
«Интересно, кого это он там услышал – думал я, прихлёбывая терпкий от крепости чай?
- Волки, должно быть, или медведь. Они уже поднялись из берлоги и сейчас бредут по тайге в места летнего обитания, голодные и злые – еды в эту пору в тайге для них нет. Иногда они нападают на лосей или оленей, подкрадываясь к ним по насту…»
Я ещё какое – то время был настороже, но потом забылся, задремал, вспоминая, что нечто подобное, уже бывало в моих таёжных походах.
Когда я охотился зимой на Белых Озёрах, однажды, в долине соседнего ручья, Рика - моя молодая собака похожая на маленького львёнка из-за густой гривы и коренастого сложения, вдруг, выскочив из еловой чащи, намётом прибежала ко мне и развернувшись, поднявши шерсть на загривке дыбом, начала глухо лаять, оборотившись в сторону, откуда прискакала:- Бух, Бух, Бух…
Я хотел погладить и успокоить её, но она вывернувшись из под моих рук, не отрывая взгляда от ельника, продолжала бухать - так собаки обычно лают на крупных хищников…
Я заинтересовался, не поленился вернуться в чащу и увидел там, среди ёлок, следы двух волков, которые на махах, только что проскакали мимо и убежали за ручей. Я понял, что они выслеживали Лику, но она их учуяла и примчалась ко мне за подмогой…

...Когда проснулся, солнце уже поднялось над лесом, и я вскочил, дрожа от холода – костёр прогорел полностью.
Даже не попив чаю на дорожку, я собрал рюкзак и быстро, пошёл в сторону сосновых лесов, темнеющих на склонах предгорий.
На ходу разогрелся, но идти без портянок в хлябающих сапогах, было очень неудобно. Сапоги вертелись на ногах в разные стороны и даже слетали, когда я переходил глубокие влажные полосы снега…
Солнце поднялось над лесом, большое и чистое, повисло в тёмно-синем, глубоком весеннем небе и под его лучами снег начал таять.
Вскоре, совершенно неожиданно вышел на разъезженную, грязную лесовозную дорогу и пройдя по ней километра два, увидел впереди, на большой поляне среди чистого сосняка, временный посёлок лесорубов.
Навстречу мне выскочили две крупных собаки – лайки и Волчок, пошёл рядом со мной, опасаясь драки с превосходящими силами противника…
Городок был безлюден и только в столовой суетился молодой азербайджанец в грязном белом переднике.
Я вспомнил, что мой знакомый, Петя Лыков, работает в лесу, где – то в этих местах и когда спросил о нём повара, тот сказал, что Петя здесь, но сейчас, как и все на лесосеке.
Азербайджанец показал мне домик, где жил Петя и я, войдя внутрь, скинул рюкзак, ватник и сапоги и взобравшись на нары, заснул чутким сном.
Разбудил меня шум трактора за стеной и только я успел одеться, как вошёл Петя, улыбающийся и довольный, пожал мне руку и пригласил на ужин, в столовую.
За ужином, Петя познакомил меня с ребятами из бригады и они удивились, что я «вышел из леса». Обычно, в это время в лес никто не заглядывает...
Им тоже был непонятен мой восторг перед наступающей весной и необъятными таёжными просторами, таящими столько тайн и чудес…
После ужина все собрались в нашей избушке и я рассказал о своём походе, умолчав, однако, о встреченной зимовейке и шкурках соболя в мешке.
Стали вспоминать интересные и страшные лесные встречи.
Петя был хорошим охотником, вырос в прибайкальской тайге недалеко от нынешней большой стройки. Он и здесь, по первому снегу брал отпуск и уходил соболевать, но, не имея своего, законного охотничьего участка, делал это крадучись и осторожно. Найдя «ничьё» зимовье, он выставлял капканы, на чужом «путике» – охотничьей тропе в тайге, вдоль которой ставились ловушки, и каждый день ходил их проверять. Иногда, соболюшка попадала в капкан, чаще нет, но несколько штук, молодой охотник за сезон ловил…
Однажды, Петя, сбившись с пути, заночевал в тайге у костра, а утром, отойдя метров пятьдесят от ночёвки, увидел свежие медвежьи следы – хищник караулил человека всю ночь, но к костру выйти побоялся.
Он истоптал в том месте снег, ходя ночью по кругу, пока охотник задрёмывал у большого костра…
В другой раз Петя пошёл проверять дальние капканы, но назад возвратился напрямую, срезав петлю на тропе.
Следующим утром, он пошёл по вчерашним своим следам, и в сосновом перелеске, рядом со своими следами, нашёл медвежью лёжку. Снег под брюхом хищника протаял до земли - медведь долго лежал, головой по ходу следа, ожидая возвращения человека…
- Он ждал меня, чтобы наброситься, задавить и съесть – с дрожью в голосе подытожил рассказ Петя!
Все невесело засмеялись…
В балке – так называют брусовые домики лесорубов - было жарко, потрескивая, топилась металлическая печка и в углу, на верёвке, сушились портянки. Люди, разместившись на широких нарах, внимательно слушали рассказы и сопереживали рассказчику…
- Но самое страшное, мужики, - продолжил свои воспоминания Петя – было тогда, когда я, неожиданно встретил в тайге хозяина участка на котором я нелегально охотился и капканил…
- На время я увлёкся установкой капкана и вдруг, подняв голову заметил мелькнувшую среди сосен фигуру человека.
Я остолбенел, потом, на дрожащих ногах отошёл от капкана и спрятался за дерево.
Мужик был с карабином, но без собаки и шёл по моим следам. Заметив меня, он снял карабин с плеча и ждал.
Я постоял, постоял за деревом, а потом вышел на чистое место и пошёл мужику навстречу.
Меня била дрожь, но я подошёл поближе и поздоровался. Потом объяснил, что выскочил из посёлка в лес на недельку, что было правдой…
Мужик оказался спокойным человеком, поверил мне, а когда я продолжил, объясняя, что завтра выхожу в посёлок – даже улыбнулся и пригласил меня в гости, в базовое зимовье. Я конечно отказался…
- Я догадываюсь, в каком моём зимовье ты живёшь, - как бы, между прочим, проговорил он на прощанье и помахав рукой, ушёл своей дорогой…
Петя, сделав паузу в рассказе, подбросил в печку дров и потом закончил.
- Я в тот же день собрал свои капканы, забрал спрятанные в зимовье шкурки и вечером же, стал выходить на трассу, ловить попутку до посёлка - зимовье стояло недалеко от дороги…
Все молчали, представляя, как бы они сами себя повели на месте Пети…
Печка трещала смолистыми дровами и гудела трубой, как паровоз.
Ветер снаружи, плотной массой воздуха, порывами, ударял по двухскатной крыше домика и бревенчатые стены в этот момент чуть вздрагивали …
Другой лесоруб – Виталий, тоже охотник, но местный, с Витима, вспомнил недавнюю историю загадочной смерти охотника – тунгуса Алексея Соловьёва, из таёжной деревни на Витиме… Фамилия русская, но такие имена давали раньше тунгусам при крещении, русские священники…
- Тут история тёмная – начал Виталий. Этот Алексей был здоровый парень, хороший охотник и смелый человек.
Был у него друг, тоже местный, русский, Пётр Акулин. Они иногда вместе охотились и если надо, то медведя добывали сообща…
- Друзья друзьями, а как напьются, то начинают драться, да до крови. Чёрт знает почему.
Может из соперничества, а может просто силы некуда девать…
- Но за Алексеем водился грешок. Ведь в тайге ничего не скроешь, это не в городе.
Он парень был на ногу быстрый и собак имел хороших. И вот перед началом сезона, по самым лучшим участкам пробегал ходом и как сливки снимал – добывал ранних соболей…
Об этом многие догадывались, знали, но поймать его никто не поймал, да наверное и не хотел связываться – Алексея, многие побаивались…
- И вот как - то раз, года два назад, по весне, встретились друзья уже после охотничьего сезона, напились и как всегда подрались в конце, и разошлись - их участки рядом были…
Поутру, Пётр, пошёл к Алексею похмелиться и мириться и увидел, что сидит около зимовья собака и воет, а рядом лежит Алексей, уже мёртвый и неподалёку валяется его карабин…
- Пришлось Петру выходить в деревню, сообщать о смерти… Следователь, на вертолёте прилетел из района, допрашивал Петра, что да как…
- Пётр говорит: - Да не убивал я! Зачем мне? Мы же с ним друзья – приятели были…
- Так ничего следователь и не добился, улетел назад и тело Алексея забрал – говорит для экспертизы.
А потом слух по деревне прошёл, что признали Алексея самоубийцей…
- Конечно, всякое может быть, но я в это не верю – закончил рассказ Виталий.
Все надолго замолчали, а потом стали расходиться спать…
-Завтра на работу – пояснил Петя, хотя назавтра была суббота. Лесорубы старались побольше денег заработать или дни к отпуску приплюсовать. Стройка торопилась на восток, а лесорубы готовили площадки для работ…
Я долго не мог заснуть и всё думал о судьбе этого Алексея…
Мир тайги, за последние годы изменился, и изменились отношения людей в тайге. Раньше охотничий участок был семейной собственностью. Обезличить тайгу не смогли самые тупые чиновники. Сейчас не то…
...Государство подмяло под себя личность гражданина страны, лишило инициативы, - обезличило его. Главные начальники леса сегодня сидят в Москве, но они просто чиновники. Они не знают леса и его законов, и не хотят знать. Они не охотники, не охотоведы и даже не лесоводы.
И так везде. Во всех министерствах. Там, где управляют специалисты, там дела идут неплохо. Но специалистов наверху всё меньше, а управленцев всё больше.
Мне вспомнился афоризм Лао-Цзы: «Там, где появляются понятия справедливости и несправедливости – появляется зло…»
Перефразируя можно сказать: «Там, где появляются чистые управленцы, воцаряется номенклатурный беспорядок и некомпетентность»!
Благодаря управленцам сидящим в министерстве, охота превратилась в дорогостоящий спорт и количество охотников резко уменьшилось…
Охота всегда была средством освоения, познания мира, его узнаванием и уроком жизни. А сейчас, множеством запретов, и потому, охотничество превратилось из трудного, но удовольствия, в казённую обязанность.
Раньше в лесу жили по принципу: «Закон тайга – хозяин медведь».
Ты боялся делать плохое, потому что от опытного взгляда лесовика ничего нельзя скрыть и никто не скроется… А сейчас?
Я как – то встретил на своём участке охотника с собакой. Его собака нашла меня на склоне горы, а хозяин шёл низом распадка. Я увидел мужика и крикнул ему, а потом спустился вниз и мы, вскипятив чаю, попили – поели, поговорили…
На участке, я бывал редко и потому, не рассердился, когда встретил тут постороннего. Но мужичок испугался и чувствовал себя виноватым…
После этого, мужик никогда не появлялся больше в районе Белых озёр…
Собака у него была замечательная. Крупная, ростом почти как волк, чёрной с белыми пятнами масти, спокойная и умная. Звали её Бой. Этот Бой, на пару с другой крупной лайкой местного лесничего – Грумом, сгоняли с гор крупного изюбря и останавливали на льду реки, вцепляясь с двух сторон в морду уставшего быка – рогача. Хозяину оставалось только подойти поближе и дострелить зверя….
Я, думая обо всём этом заснул очень поздно и когда проснулся, то солнце стояло высоко в ясном небе и Пети в домике уже не было.
Все уехали на работу.
Я услышал за дверьми собачье рычание и вышел наружу. Солнечные лучи нагрели заснеженную землю, появились лужи – проталины и запахло отогревшейся сосновой смолой. Волчок, прижавшись к стене дома испуганно вздыбил шерсть, а рядом, наступая на него, стояла рыже – белая, крупная и сильная собака, скаля острые зубы и готовясь перейти от угроз к действиям.
Я прикрикнул на шустрого незнакомца, и он отошел в сторону, кося на меня злым глазом. «Какой красавец – подумал я. Чей это интересно?»
Зайдя в столовую, я попил чаю, поел и расспросил дежурного по лагерю об этой собаке.
- Это Вася – тракторист, купил щенка в питомнике восточносибирских лаек, в
Улан – Удэ и привёз сюда – рассказывал дежурный, сидя напротив меня и попивая чай. – Красивый пёс, но бестолковый. Вася собирается его на унты пустить. Глуп, как пуп…
- И это не первый случай – продолжил он. – Я знаю многих охотников, которые растили щенков из питомника. Они вырастают красивые, как на картинке, но к охоте не приспособленные…
-Вася, в начале зимы, случайно встретил медведя – шатуна. Так этот кобель так испугался, что умчался в лес, оставив Васю с медведем разбираться. Василий имел только дробь в стволах, поэтому стрелял в воздух и медведь ушёл…
А могло быть и хуже…
Дежурный вздохнул: – Разве это собака, которая хозяина бросает?
… Доев завтрак, я попрощался с дежурным и сопровождаемый довольным Волчком, пошёл напрямик, через холмы, на трассу. Надо было возвращаться на базу. Отсюда ходу до сейсмостанции было часов восемь…


Февраль 2003 года. Лондон

Амнунда



Мы с Юрой Соколовым, работали лениво и не потому, что не хотели скорее закончить, а потому что устали.
И надо было, как - то переломить ситуацию. Вот мы и решили сходить в лес – на время поменять обстановку.
Договорились с директором Дома Быта, в котором мы делали интерьеры и наружную рекламу о небольшом «отпуске» и мигом собрались в поход.
Юра Соколов - так звали моего друга - был художником и приехал на БАМ, можно сказать по комсомольской путёвке. Правление Союза художников Ленинграда, направило его в служебную командировку, в подшефный Тоннельный отряд, который строил знаменитый Северо-Муйский тоннель. В этом отряде много ребят приехали из Ленинграда…
Мы познакомились с Юрой ещё зимой, когда он с журналистом из журнала «Вокруг света», забрел к нам в избушку, на радоновых источниках, километрах в шести от посёлка Тоннельный. Журналист искал отряд лавиньщиков - вот они по ошибке и пришли к нам – сейсмологам. Я угостил их чаем, объяснил ошибку, и попутно рассказал немного о нашей работе.
В следующий раз Юра пришёл уже один и остался на целый день. Мы сходили на горячие радоновые источники, искупались, а потом сидели и разговаривали, попивая чай с вареньем, которое мы с напарником Толей сварили по осени сами, из смородины, растущей в двадцати шагах от домика, на берегу таёжной речки…
Позже Юра предложил мне помочь ему сделать интерьеры в поселковом Доме Быта, и я согласился. Моя вахта на сейсмостанции продолжалась пять дней, а когда работал мой напарник, я отдыхал и мог делать, что захочу. Вот я и решил подработать в качестве художника по интерьерам, под началом Юры…
…Мы с вечера собрали рюкзаки, приготовили патроны для моей двуствольной ижевки и проснувшись на рассвете, вышли на трассу, ловить попутный «Магирус» - так назывались немецкие самосвалы работавшие на Трассе.
Вскоре подъехал один из них и молодой шофёр, приветливо улыбнувшись, открыл нам дверцу кабины. Мы, рассыпаясь в вежливых благодарностях, взобрались внутрь, На ходу уже, устроились поудобнее и стали расспрашивать водителя, как работается.
Он говорил, что работы много, но недавнее наводнение, после двух суток дождя, посмывало все мосты, и приходилось, преодолевать реки вброд, даже теперь, когда вода спала.
Посмеиваясь, он рассказал, что его друг чуть не утонул сам и утопил «Магирус» на одном из таких переездов.
- Воды было ещё полно, а он рискнул проехать и его машину, вода чуть не перевернула - снесла в промоину, из которой сам «Магирус» уже не мог выбраться…
Хорошо друг сам спасся - закончил водитель и резко притормозил перед ямой, выбитой колёсами тяжёлых грузовиков…
Проехав так, под разговоры, километров тридцать мы сошли на очередном повороте, почти на берегу Муякана.
Река в этом месте, текла, неторопливо извиваясь по всей ширине долины.
Глядя на полосу речной воды шириной метров шестьдесят, Юра хмыкнул и обернувшись ко мне спросил: - Ну, а теперь как?
«Будем посмотреть» – подумал я, но промолчал, закинул рюкзак на плечи и предложил, уже на ходу: - Давай пройдём вдоль берега и может быть из подручных поваленных деревьев, соорудим плот и переправимся…
На наше счастье, в очередном заливчике, увидели уже сколоченный плот, сделанный рыбаками, видимо, ещё по весне. Плот состоял из четырёх брёвен, сбитых вместе металлическими скобами.
Посередине, был закреплён стояк - толстый кусок бревна, на который мы взгромоздили наши рюкзаки, а сами встали на плот - Юра впереди, а я позади с шестом в руке, чтобы править.
Оттолкнулись… Течение мягко извлекло нас из заводи и понесло вниз.
Юра, стоя впереди пытался загребать, но только мы выплыли на глубину, как плот погрузился под воду и мы вместе с ним, почти по колено.
Я засмеялся, но увидев растеряно – напряженное лицо напарника, удержался от комментариев и балансируя, стараясь не упасть с невидимого под водой плота, начал грести, что есть силы. В этом месте, река делала поворот вправо и мы, стараясь держать полузатонувший плот носом к берегу, чуть оправившись от испуга, нервно хихикая и покрикивая, подгребали шестами...
Через какое-то время плот, наконец, ткнулся носом в противоположный берег и мы, вздохнув с облегчением, спрыгнули прямо в неглубокую уже воду, неся рюкзаки над головой. Ружьё, я повесил за спину, чтобы, когда начнём тонуть сами, не утопить его!
Но всё к счастью обошлось. Мы были психологически совместимой, скоординированной парой и потому, умело действовали сообща…
И потом, Бог смелым помогает…
Выжав мокрые портянки, мы переобулись, и весело болтая и комментируя неожиданное приключение, пошли в сторону Амнунды. Название реки было не-то тунгусским, не-то бурятским, и означало в переводе - наледь.
На этой реке, зимой, в сильные морозы, образовывалась громадная наледь с километр шириной и километра в три длинной. Высота льда посередине достигала трёх-четырёх метров, и потому наледь стаивала только к началу июля.
В начале лета, лёд лежал на гальке речного дна, как громадные бело - голубые катера, выброшенные неведомой волной на берега. Зрелище потрясающее, если учесть, что в июне бывают иногда очень жаркие дни, эдак под тридцать с плюсом.
Свернув, мы обошли широкую пойму речки и по прямой, перевалив по тайге небольшой гребень, стали спускаться в долину Амнунды.
Тут, на пологом склоне заросшем мелким, редким сосняком, мы и увидели удивительное сооружение, явно сделанное человеческими руками…
Надо сказать, что в этих местах, до БАМа вообще не было людей, и только по долине Муякана проходила оленья тропа, по которой изредка кочевали с места на место местные «индейцы», охотники и рыбаки - тунгусы. Между Уояном - тунгусским поселением на Верхней Ангаре и русским селом на Витиме, было километров двести непроходимой тайги…
Подойдя ближе, мы осмотрели это сооружение на сваях и поняли, что это гроб- домовина, для умершего здесь, в окрестностях, человека, скорее всего охотника- тунгуса. Мы посидели немного под этим гробом на сваях, начавшим уже рассыпаться и гнить. Естественно, в домовине, уже никого не было - тело постепенно съели и растащили лесные звери и птицы…
Над нашими головами светило яркое солнце и листва чуть тронутая утренними морозцами, играла всеми цветами радуги. Вдоль реки тянул лёгкий, ароматный ветерок, а впереди на сходе земли и синего неба громоздились, далёкие и близкие горы.
Тишина стояла необычная и потому, нам невольно взгрустнулось…
«Вот жил - жил человек, а потом умер - то ли заболел, то ли медведь заел. И вот его тут, на просторе похоронили несколько лет назад, а сегодня и следа от его тела не осталось! Только эта домовина стоит полусгнившая, на ошкуренных от коры сосёнках (чтобы мелкие хищники не смогли забраться в гроб).
Вдруг, откуда-то издалека донёсся протяжный звонкий рёв и я встрепенулся, узнав песню гонного изюбря.
«Ничего себе! - восхитился я. Время к двенадцати дня подкатывает, солнце почти в зените, а олени ещё ревут…»
И действительно. Такое я слышал в первый раз. Обычно изюбри во время гона, заканчивают реветь до восхода солнца. Но здесь такая глухомань, что их никто не тревожит и потому, они ревут круглые сутки с небольшими перерывами…
Спустившись к реке, мы вышли на круглую, травянистую полянку, когда из под ног у нас вывернулся серый зайчишка, проскакал немного до противоположного края опушки и остановился, затаившись у нас на виду. Юра, увидев зайца, дрожащим от волнения голосом попросил у меня ружьё, долго целился и наконец нажал на спуск.
Выстрел грянул и заяц, упал, забился на секунду и затих. Юра исполнил танец «добытчика», и радостно блестя глазами воскликнул: - Ты видел! Я его добыл и теперь мы его съедим, сварив ритуальный супчик с зайчатиной!
Я понимал его охотничью радость. Для него – это была первая охотничья добыча в жизни и он заслуженно гордился этим…
Он, как настоящий охотник, пошёл в лес и подстрелил зайца и теперь своей добычей будет угощать меня и есть сам…

…Я считаю, что охота намного человечнее и честнее, чем выращивание домашних животных с заведомой целью съесть их сразу после «технологичного» убийства или сделать из своих одомашненных «друзей» тушёнку.
На охоте всегда присутствует момент соревновательности человека и дикого животного. Но в жизни «цивилизованного» обывателя, почему-то этот благородный процесс, почти спорт встречает негодующее осуждение. Вполне фарисейское, если учесть, что этот обыватель, заготавливая мясо впрок, промышленным способом, уготовляет смерть для миллионов «домашних» животных.
Мало того. Он всякими зверскими ухищрениями старается выращивать этих животных как можно быстрее и с соответствующими мясными кондициями!
Я знаю примеры, когда мясо изготовители на свинофермах, выкалывают глаза (тоже промышленным способом) молоденьким свинкам, чтобы они лишённые зрения, не могли «волноваться» и поэтому, мясо делалось какого-то особого качества…
Я бывал на мясокомбинате и могу заверить вас, что по сравнению с таким «цивилизованным» убийством охота - это действительно аристократическое занятие. Зверства цивилизованного человека в век всеобщей индустриализации - это не для слабонервных. Я даже написал киносценарий на тему мясокомбината и назвал его: «Мир – это ложь»!
Однако возвратимся в долину Амнунды.
Мы вышли к подошве высокой горы, над которой ветерок проносил клочья тумана из-за хребта. И там, на высоте, под близким солнцем, увидели мы пасущихся оленей - маток. Они были далеко, на горных луговинах - морянах и как ни в чём не бывало ели сочную травку, переходя с места на место, как пасущиеся коровы. Я с восторгом показал их Юре.
- Ты посмотри - с волнением говорил я, - они ведь ни на кого внимания не обращают. Тут им безопасно, словно – в воплощённом раю!
Я размахивал руками, радовался в предвкушении замечательных дней и ночей на свободе, вдали от сиюминутной людской суеты…
Мы остановились на песчаном берегу хрустально холодной и прозрачной Амнунды. Наготовили дров на ночлег, сварили рагу из зайца и с аппетитом поели постненького, энергетического мяса и запили всё ароматным, со смородинкой, чаем…
День между тем клонился к вечеру и увидев, прямо от кострища, высоко вверху на маряне, вышедшего пастись изюбря, я схватил ружьё и торопясь, перейдя реку по брёвнышкам, стал подниматься по крутому, травянистому склону, навстречу вершине, скрываясь за скалистым гребнем, торчащим на метр в высоту из склона.
Я вспотел, то и дело останавливался, делал передышки и украдкой рассматривал с высоты, открывающуюся далеко-далеко окрестную тайгу и широкую речную долину. Вид был во все стороны замечательный.
И там, откуда мы пришли, за рекой, громоздились двух-трёх километровые горы, уже Муйского хребта.
Поднявшись достаточно высоко, я выглянул из - за камней, и увидел метрах в ста от себя, пасущегося оленя. Он, словно услышав или учуяв меня, поднял голову, с развесистыми рогами и долго, не меняя положения тела, смотрел в мою сторону. Стрелять из гладкоствольного ружья было далековато, и я просто любовался сильным красиво-грациозным животным, из своего укрытия…
Шоколадно-коричневого цвета, с серовато белыми на концах рогами, с сильной шеей и мощной грудью, он действительно напоминал по статям быка. Только был стройнее и насторожённо - энергичнее.
Он видимо заметил меня, но не убежал, а стал не торопясь уходить в противоположную сторону. Когда олень скрылся за бугром, я ещё какое - то время видел его покачивающиеся рога…
Спускался я с горки не спеша, любовался закатом и дышал полной грудью чистым, горно-таёжным воздухом…
Далеко внизу, полоской стали, поблескивала лента речной воды, и хорошо был виден наш бивуак с чёрным кострищем и крошечной фигуркой человека рядом.
...Вскоре, на долину реки спустились сумерки и в тёмно-синем, ясном небе загорелись первые звёзды. Они были крупные яркие, и их постепенно становилось всё больше. Когда наступила полная темнота, какая бывает только осенью, небо, словно мерцающий серебристый ковёр укрыло землю…
Мы, не спеша, разговаривая, сварили ужин, поели, попили чаю сидя у большого тёплого костра...
Природа вокруг дышала чистотой и покоем…
Откуда-то издалека, донёсся звук изюбриного рёва и я решил ответить…
Отойдя от костра в прохладную тишину ночи, нарушаемую плеском водных струй в реке, я продышался и приложив ладони рупором ко рту, затянул «боевую» песню – вызов изюбря.
Начал я высоко, почти визгливо – раздражительно и закончил низким басом и басом же, после короткой паузы выдохнул, в конце, как это делают изюбри…
Я постоял ещё какое – то время прислушиваясь и не получив скорого ответа, вернулся к костру.
Разговор продолжился. Юра рассказывал, как он путешествовал по крымской яйле и во время вьюги чуть не заблудился! Тогда, он испугался снежного бурана на всю жизнь…
- Я уже думал, что придётся ночевать в снегу, когда вдруг увидел сквозь снег очертания знакомого большого дерева, росшего на развилке. До метеостанции, куда я шёл в гости к друзьям, оставалось меньше километра по дороге, которую я хорошо помнил ещё с прошлого раза…
В костре громко щёлкнуло догорающее полено и тут, с противоположного берега реки, из темноты, очень близко, раздался громогласный рёв…
Мы вскочили, я схватил ружьё, но рёв закончился, и наступила тишина.
Юра, взволнованным голосом, полушепотом спросил: - Кто это?!» – я так же шепотом ответил, - Это бык – изюбрь… Прибежал бороться и отвечает мне… Когда надо, то они намётом несутся навстречу сопернику…
Отблески костра, оранжевыми бликами освещали часть берега с нашей стороны, а за рекой, затаилась насторожённая темнота...
Крадучись, я отошёл от костра метров на двадцать и стал вслушиваться. Через какое - то время, мне показалось, что кто-то ходит на той стороне по стланиковой чаще и трещит сухими ветками.
Я вновь напрягся и заревел изо всех сил, как можно более грозно и устрашающе. Но бык на той стороне молчал…
Я подождал ещё несколько минут и вернулся к костру, где сжавшись в комочек, в ожидании продолжения «яростного диалога», сидел встревоженный Юра.
Его глаза поблескивали при отсветах костра. Когда он подбросил большую охапку дров, костёр запылал, разгоревшись и я, устроившись на прежнее место, стал объяснять Юре, что бык прибежал, посмотрел на нас и на костёр, но переплывать реку не решился…
- А в такой темноте ничего не видно в десяти метрах… Так что мы можем не беспокоиться… Даже если зверь будет совсем рядом, то я его не смогу стрелять. В темноте в лучшем случае можно только заранить зверя и он уйдёт далеко….
Юра промолчал, но было видно, что он совсем не горит желанием охотится на такого «зверя» - ведь это не заяц…
Речка, очень близко, мерно и убаюкивающе шумела и мы посидев ещё какое-то время, легли спать, заложив в костёр пару крупных, сухих коряжин…
Несколько раз за ночь я просыпался от холода, вставал, подкладывал дров в костёр и снова ложился, убедившись, что Юра не замерзает и не горит. Но дрова были ольховые и потому не стрелялись искрами и мы могли спать спокойно…
Проснувшись, последний раз уже на солнце восходе, я заставил себя подняться, подойдя к реке, умылся, холодной до ломоты в суставах, чистой водичкой. Развёл плотный огонь и поставил котелок с водой на костёр. Вскоре, вода закипела, и я заварил крепкий свежий чай.
Юра, открыв глаза потянулся, вскочил и стал грея руки над костром, нервно посмеиваясь, рассказывать сон про встречу с медведем…
Странно, но я сам, у таёжных костров, на ночёвках, никогда не вижу снов…
Попив чаю и съев по бутерброду с колбасой, мы, оставив вещи у погасающего костра, пошли в сторону маряны на склоне.
Немного не доходя до подошвы горы, в мелком соснячке, мы остановились, и я заревел, приманивая оленей и один тотчас отозвался, где-то совсем недалеко.
Я повторил вызов, и бык вновь отозвался. Мы, затаившись, крутили головами, недоумевая - где он мог быть.
И вдруг Юра пригнулся и показал мне рукой куда - то вверх.
И точно… Прямо перед нами, метрах в ста пятидесяти на маряне, на открытом месте стоял бык и ревел.
Он виден был как на ладони. Раздувшаяся на время гона гривастая шея, морда с чёрным пятном ноздрей и губ, мощная передняя часть крупа и более лёгкая задняя, с сильными стройными ногами.
Рога, с семью отростками на каждом, росли из головы причудливым костяным деревом. Цвет шерсти был коричнево-серым, более тёмным на спине и сероватым на ногах и животе. Когда бык ревел то вытягивал шею вперёд и вверх, открывал пасть и струйки влажного воздуха выходили из его разгоряченного нутра.
Мы, обмениваясь восхищёнными взглядами, долго наблюдали за изюбрем, который с небольшими перерывами ревел, а в перерывах, копал передними ногами землю, встряхивая головой с развесистыми рогами.
Маряна, как мы увидели, была покрыта сетью изюбриных троп, идущих вдоль склона. Они показались нам целыми дорогами и я понял, что тропы эти пробиты за многие годы, сотнями и тысячами оленей, живущих и живших некогда здесь, в округе…
Наконец бык словно встрепенувшись, тронулся с места, развернулся на задних ногах и ходкой рысью исчез за гребнем склона горы, в сторону восходящего солнца.
Мы, не нарушая тишины начинающегося утра обмениваясь восторженными впечатлениями вернулись к кострищу и уже под солнцем, медленно поднимающимся из за синих, покрытых тенями гор, сварили завтрак, поели и немного поспали уже без костра, под лучами тёплого блестящего, яркого солнца.
После обеда, захватив с собой рюкзаки, стали медленно подниматься на гору. Подъем, был трудный и мы вспотели, а достигнув гребня долго отдыхали, лёжа на краю склона, любуясь открывающейся панорамой…
Справа, долина Амнунды петляя среди тёмных елово-сосновых лесов, уходила выше, в сторону скалистых вершин виднеющихся на горизонте. Прямо перед нами, за долиной, поднимались невысокие вершины Северо-Муйского хребта. Слева сквозь чистый прозрачный воздух, вдалеке, видна была синяя полоска Муякана, а за нею поднимались круто вверх отроги Муйского хребта. И совсем уже далеко, километрах в пятидесяти по прямой, вздымались снежные вершины Кадарского хребта…
Между тем, с Юрой случилось несчастье, - он, сапогами, которые были ему малы, натёр кровяные мозоли на пальцах и ходил, прихрамывая, на обе ноги.
Я, жалея его, никуда после обеда не пошел, и мы спокойно дождались вечера, пораньше устроившись на ночлег, выбрав место в густом ельнике, на полянке, рядом с которой бежал журчащий ручеек. Заготовив на ночь побольше дров, поужинали и вернувшись на гребень, уже без рюкзаков, лежали и смотрели вниз по склону, надеясь увидеть пасущихся оленей…
Так и случилось!
Перед заходом солнца, на маряну, откуда-то слева вышли две матки и бык, их «повелитель». Он шествовал уверенно и величаво. А матки шли следом и пощипывали высыхающую травку на обочине торной тропы. Мы с восторгом, шепотом, стали обсуждать великолепие сильных и здоровых диких животных. Бык – изюбрь, был величиной с добрую лошадь, только с более мощной передней частью и поджарым задом. Цвета он был тёмно-коричневого и на заду, светилось желтоватого цвета, «зеркало». На голове росли мощные много отростковые рога, с светлыми, словно отполированными остриями, торчащими вперёд, как вилы…
Матки были поменьше, с длинными шеями потоньше, и аккуратными головками с длинными подвижными ушами. После лета они выглядели сытыми и гладкими и уже поменяли шерсть, приготовляясь к зиме.
Ровно короткая и плотная, волосок к волоску, она глянцево поблескивала и лоснилась, на тугих мускулистых плечах и стегнах. Ножки были пропорционально туловищу длинны и стройны, и в них чувствовалась немалая сила, которая без напряжения, несла их тела и в гору и под гору…
Словно услышав наш шёпот, матки остановились, замерли и уставились в нашу сторону, поводя ушами. Мы притихли, а у меня мелькнула мысль: «Неужели оленухи услышали нас? До них, вниз по склону было метров сто, не меньше…»
Бык к тому времени чуть приотставший, заметив насторожённость маток, крутнулся на тропе, чуть оседая на задние ноги под массивным передом, мерной рысью догнал оленух, чуть боднул заднюю рожищами и обогнув стоящих маток, переходя на размашистый галоп, «поплыл», мерно двигая крупными мышцами, перекатывавшимися под кожей, как у кровного скакуна…
Матки легко, с места, взяли в карьер и через несколько секунд, все олени скрылись за бугром, вправо!
Мы с восхищением долго ещё обсуждали увиденную картинку. Каков же слух, или каково же обоняние у этих диких копытных, если они за сто метров да ещё наверху, обнаружили нас и скрылись?! Тут становиться понятным, почему так редко человек видит оленей в тайге, даже если их там много…
Но тут есть и другие причины…
Дело, скорее всего в том, что обоняние у человека практически отсутствует, а слух он в полной мере не использует, потому что когда идёт сам, то так шумит, что кроме себя ничего больше вокруг не слышит…
Зрение у здорового человека неплохое. Но ведь надо знать, куда и когда смотреть, а как раз координированности чувств, человеку и не хватает…
Мы с Юрой вернулись на оборудованный бивуак в сумерках и сразу разожгли большой костёр. Место было глухое, тёмное, с застоявшимся запахом еловой хвои, который будил в моей памяти тревожные воспоминания, о медведях, прячущихся в еловой чаще…
После еды, Юра быстро и крепко заснул намучившись за день, а я лежал и слушал ночную, подозрительную тишину… Часов около двенадцати ночи, где-то недалеко, протяжно и басовито заревел изюбрь…
«Нас, наверное, услышал. Костёр трещит так, словно олень по чаще ломится. Вот бык и решил на всякий случай показать, что он здесь…»
Оставшуюся часть ночи, я провёл в полудрёме. Бык ревел и ходил большими кругами вокруг нас. А я думал, что если олень не молчит, то значит медведей поблизости нет. Мы ночевали в такой чаще, что медведю подкрасться к нам ничего не стоило…
Сквозь прогалы в еловой хвое, наверху едва заметно светилось, обсыпанное звёздной пылью, чёрное небо и было одиноко и неуютно в безбрежности и вневременности этих космических пространств.
«Инстинкт самосохранения поддавливает, - думал я, вспоминая свои мысли о медведях и поглядывая на мерно посапывающего Юру.
- Всё-таки одиночество будит в человеке первобытный страх. Особенно в незнакомом месте…»
Незаметно наступило время окончания ночи. Подул небольшой ветерок, ели вокруг дружно зашумели плотной хвоей и я разбудил Юру…
Попили чаю и уже по свету, одевшись во всё тёплое, пошли на гребень горы. Я показал Юре место, где он будет лёжа сторожить оленей, отдал ему свою двустволку, а сам ушёл чуть назад и вниз по гребню, спрятался в развилку толстого пня и стал ждать…
Через десять минут уже заметно посветлело на востоке, синева уходящей ночи сменилась серым рассветом.
Там, где бежал по долине Муякан было ещё полу темно.
Неожиданно, где-то в той же стороне, молодой бык, высоко и пронзительно затянул боевую песню.
Через минуту, но уже справа, за бугром, ответил ему второй и тут же за рекой, далеко, чуть слышно отозвался третий…
То ли от утреннего холода, то ли от азарта, меня начала колотить мелкая дрожь…
Я постарался расслабиться подышал во всю грудь, а потом, затянул изюбриную песню - в начале коротко рявкнув, как рявкает рассерженный бык, а потом уже стал выводить, начав высоко, продержав эти ноты несколько секунд, перешел в басы, чем и закончил - дыхания от волнения не хватило протянуть низы подольше.
Но бык, справа, в той стороне, где лежал на гриве Юра, отозвался незамедлительно!
Я, мгновенно согревшись от волнения и чувства неведомой опасности, переждал немного и вновь заревел. Бык ответил уже много ближе…
На дальние оленьи голоса я уже не обращал внимания…
Прошло ещё немного времени, бык рявкнул ещё раз, уже совсем близко, где-то за бугром и я с добродушной завистью подумал: «Юра, наверное, уже выцеливает быка».
Но время шло, а выстрела всё не было.
Я, согнувшись, спрятавшись в основание пенька, «пропел» ещё раз вызов - призыв и тут же услышал за бугром щёлканье щебня под копытами и вдруг, выскочив из за бугра, появился быстрый бык.
Он остановился и я прячась как мог, разглядывал его сильный, мощный силуэт, коричневый мех чуть отвисающий на гривастой толстой шее, слюну висящую вожжой из разинутого рта с красным языком, болтающимся внутри.
Большие его глаза блестели и ноздри раздувались, выпуская струйки синеватого пара. Это было какое-то доисторическое разъяренное чудовище, и я разгорячённый воображением, чуть дрогнул, испугавшись такого напора.
В тот же миг, бык, упёрся в меня взглядом, как мне показалось, длившемся долго - долго, а на самом деле доли секунды…
Он меня увидел! Резко вздыбившись, зверь развернулся на одном месте и как мне показалось, одним прыжком исчез туда, откуда, так неожиданно появился.
«Ну что же там Юра? - негодовал я. Ведь бык прошёл под ним, метрах в тридцати – сорока!!!»
Я почти бегом заторопился по гребню к Юре. Но когда подошёл, то увидел, что он спит, отложив ружьё в сторону и укрывшись с головой капюшоном куртки…
Делать было нечего, и я спокойно тронул его за плечо. Он открыл глаза, увидел меня и, смутившись, произнёс.
- Я тут… Я тут немного задремал…
- Так ты что и быка не слышал и не видел? - безнадежно спросил я и Юра со смущённой улыбкой ответил:
- Да ты понимаешь... Кажется на минутку глаза закрыл и … и … задремал…
Я невольно махнул рукой, но потом заставив себя собраться, проговорил.
- Ну, это может и к лучшему. А так, как бы мы отсюда мясо выносили к трассе… Было бы сплошное надрывательство…
Юра был явно сконфужен, и я не стал его «додавливать» своими упреками…
Мы ещё посидели, послушали тишину наступающего дня. Взошло солнце и стало теплее. Тревожный серый цвет рассвета, сменился оптимизмом ярких цветов осени.
Внизу, как на громадном красочном полотне, развёрнутом природой перед нами и в нашу честь, темнели зелёные хвойные леса, перемежающиеся вкраплениями золотаберезняков и коричнево – красных осинников. Серые скалы предвершинья, сверху, были уже кое - где припорошены первозданно белым снежком…
…В устье долины, вдруг возник жужжащий звук, перешедший в рокот мотора и мы заметили маленькую точку, которая приблизившись превратилась в вертолёт. Юра вспомнил, что он договаривался с знакомым вертолётчиком, если будет оказия, чтобы он, забрал нас с Амнунды.
Мы замахали куртками, закричали, что есть силы, но всё было напрасно. Вертолёт серой стрекозой прокрутил несколько кругов, под нами, метрах в трёхстах ниже, и улетел. Звук мотора постепенно затих вдалеке и Юра с огорчением вздохнул. Он бы, сейчас не раздумывая, улетел в посёлок, появись такая возможность…
Мы ночевали ещё одну ночь в долине, у реки.
Среди ночи у Юры, из кармана брюк, выкатились патроны и два из них попали в костёр. Они не взорвались, как это бывает с металлическими гильзами, а просто пластмасса расплавилась и порох с пшикающим звуком, сгорел. Мы отделались лёгким испугом…
Утром, позавтракав, двинулись вдоль Амнунды, вниз, к Муякану.
Вода в Амнунде была прозрачна и холодна, а камешки на дне, под солнечными лучами светились разноцветьем...
Пройдя несколько километров, мы наткнулись на заброшенный лагерь геологов, где хромающий Юра, на мусорной свалке, нашёл брошенные резиновые сапоги, которые тоже были малы, но он сделал из них, при помощи острого ножа, подобие японских сабо. И шёл дальше медленно, но без боли, счастливо улыбаясь…
Рядом с геологической стоянкой, мы обнаружили целую меловую гору, у подножия которой и был сделан этот лагерь…
Из неё, посмеивались мы, можно было, как казалось, добыть мела для всех школ страны…
День разыгрался солнечный и тёплый. Ветерок шевелил лёгкие разноцветные листья на деревьях, а в низинах глубоких распадков, на траве ещё сохранилась утренняя роса. В одном из таких глухих заросших оврагов, мы нашли белый череп изюбра с толстыми замечательными и развесистыми рогами.
То ли волки его задрали, то ли медведь подкараулил на тропе, но кости все были растащены, и остался только этот череп с рогами. Юра цокал языком, разглядывая рога, а потом решил, что такие рога, будут подлинным украшением его ленинградской квартиры.
Я помог ему нести рога до реки и мы не спеша, часто останавливаясь, наконец, достигли берега Муякана.
В последний раз, сделав привал ввиду реки, на опушке, заросшей брусничником, мы вскипятили чай и поели, а потом долго, полулёжа, переговариваясь, ели спелую, сладко кислую, рубиново – красную под солнцем, бруснику.
Но день уже клонился к вечеру, и надо было искать возможность, переправиться на другой берег, на трассу.
Снявшись с привала, какое – то время брели без цели вверх по течению реки, вдоль берега Муякана.
И вдруг, под ноги к нам откуда - то справа, со стороны Белых озёр, выбежала торная тропа, которая и привела нас к переправе, сооружённой совсем недавно, рыбаками.
Это было подобие металлической корзины, катающейся на колёсиках, через реку по толстому тросу туда и обратно. Мы не спеша, переправились поочерёдно и буквально через пять минут вышли к трассе.
Тут мы были уже почти дома...
И подождав полчаса, действительно без проблем, остановили попутный КРАЗ, загрузились в просторную кабину и с комфортом доехали до Тоннельного…
Вечером мы пошли к знакомому плотнику из Тоннельного отряда, в баню, и парились нещадно, выбегая в чем мать родила из предбанника в пустынный огород, в паузах между заходами в адски горячую парилку. Юра разомлел, блаженно улыбался и беспрестанно повторял: - Об этом я буду рассказывать своим друзьям в Питере, а они будут мне завидовать!..
Мы посмеивались, но понимали его восторг. Ведь горожане не видят ничего подобного, потому что бояться оторваться от рутины обыденной жизни, засасывающей человека, как зыбучее болото…
Напарившись и отмывшись до прозрачной лёгкости, мы сели на кухне и достав контрабандную бутылку водки (на БАМе был сухой закон), выпили по первой, закусывая солёным с чесночком, ароматным и необычайно вкусным, жирным омулем, которого хозяин поймал, сбегав в браконьерский рейд на Верхнюю Ангару. Водочка была хрустально холодной и такой аппетитной, что мы немедленно повторили…
И тут Юра сказал тост. Он встал, расправил левой рукой пушистые усы, а-ля английский композитор Элгар, кашлянул и начал: - Я хочу выпить за то, что судьба, подарила мне возможность попасть сюда, познакомила меня со всеми вами и позволила увидеть такую красоту жизни и природы, о которой я мечтал сидя перед скучными, пыльными слепками в рисовальной студии в Академии Художеств. Я запомню на всю жизнь и этот наш поход на Амнунду, и эту почти римскую баню!
Он ухмыльнулся довольный собственным каламбуром…
- Ещё раз хочу сказать всем вам большое спасибо и обещаю вам, что если вы приедете в Ленинград, я со своей стороны постараюсь показать вам, что называется «лицо товаром» - он ещё раз ухмыльнулся.
И… и… выпьем за сказанное!!! - завершил он и опрокинув рюмку в рот, одним глотком выпил. Потом поправив усы, закусил кусочком омуля и кусочком хлеба с хрустящей корочкой (в посёлке была замечательная пекарня).
Все последовали его примеру…
Когда мы вышли на улицу, направляясь в сторону Дома Быта, был глубокий вечер, и звёздное небо во всю ширь и глубину раскинулось над спящим посёлком. Из - под речного обрыва, доносился необычно громко, шум быстро бегущей по камням воды и я привычно прогнозируя погоду назавтра, подумал, что, наверное, будет дождь…
А потом, спохватившись довольно резюмировал: - Который нам уже не страшен!



20. 03. 2006 года. Лондон.












Караси.


«К А Р А С И»
Рассказ

Я приехал на сейсмостанцию после короткого отпуска в начале июня и застал там много гостей из нашего института. Приехали на машине и прилетели на самолёте, сотрудники и сотрудницы, на летний изыскательский полевой сезон. Сразу сделалось многолюдно и тесно. Вокруг дома стояли палатки, в самом доме сейсмостанции поселились две пожилые сотрудницы сейсмологической экспедиции, которые к тому же, на летней кухне готовили ужин для всей команды приехавших, и для меня заодно…
В тот день были жареные караси в сметане, которых, за день до того, наловили сетями на Белых Озёрах, километрах в сорока от посёлка. Караси были очень крупными, а один и вовсе килограмма на три – четыре.
Я охал и ахал поражаясь его размерами, а Толя Копейкин, мой напарник по работе на станции объяснил, что на этих озёрах никто и никогда не ловил рыбу сетями и только строители новой железнодорожной магистрали, стали туда ездить на рыбалку. Поэтому такие крупные экземпляры там и сохранились.
На следующий день, я пошел в поселок за продуктами и встретил по дороге Жору, своего знакомого, бывшего торгового моряка, а сейчас оператора какой – то автоматической электростанции, на участке тоннельного отряда, называемого «третьим стволом».
Тоннель копали сразу в нескольких точках, чтобы ускорить пробивку штольни, и на перевале были сделаны три «норки», в которых тоже копошились тоннельщики. Эти норки и назывались стволами.
Услышав от меня о жареных карасях, Жора загорелся энтузиазмом, и стал уговаривать меня поехать вместе на рыбалку.
– Сети у меня есть – агитировал он меня. - Лодка резиновая – тоже. Мы на сутки туда смотаем и назавтра будем уже дома…
Я не рыбак, но подумав о том, что уж очень они, караси, вкусны в сметане – согласился.
…Стояло начало короткого таёжного лета. Дни длинные, тёплые, а ночи короткие и прохладные. Однако уже появились и досаждали комары, которые, даже в посёлке, заедали поедом и животных и людей. Женщины обязательно надевали плотные брезентовые брюки, хотя днём температура позволяла наконец, щеголять в лёгких платьях.
Но я надеялся, что мы сможем от этой напасти отбиться. И потом на озере главным нашим занятием будет ожидание, когда в очередной раз надо проверять сети и потому, основное время можно проводить у дымного костра…
Решили – надо ехать!
… Жора зашёл за мной под вечер, с необыкновенно тяжёлым рюкзаком, в который загрузил и надувную лодку, и сети, и еду. Он едва нёс его. Я взял с собой еды на двоих, в основном консервы и концентраты, и котелок, кружки, ложки.
Выйдя из избушки, мы перешли мост через речку Кавокту, и взобравшись по тропике, на автотрассу, стали ожидать попутки...
Было часов около пяти, но солнце стояло высоко, и времени у нас было достаточно, чтобы доехать и расположиться на ночёвку ещё посветлу.
Синее небо, полусферой вздымалось над скалистыми вершинами гор, покрытых лесом, и из- за последней, дальней вершины, чуть выглядывали серые острия скалистых пиков Муйского хребта, находившегося от нас на расстоянии почти ста километров. Воздух был так прохладен и чист, что видимость была удивительной…
Через полчаса, около нас тормознул, ярко – жёлтый, немецкий самосвал «Магирус», и мы, взобравшись в высокую кабину, поехали.
На БАМе был с самого начала стройки, замечательный обычай, по которому водители, видя «голосующего» на дороге, обязательно останавливались, и если было место, то подвозили куда надо. Между «стволами» тоннеля, ходили «вахтовки» – фургоны, установленные на базе ГАЗ – 66, оборудованные мягкими сиденьями. Они использовались как автобусы, перевозя пассажиров, в том числе попутчиков, и денег за это не брали…
Отчасти, как мне казалось, это напоминало транспорт будущего, когда всякая оплата проезда будет отменена ( так мы тогда думали, вдохновлённые обещаниями «теоретиков» из ЦК КПСС)…
Во всяком случае на БАМе уже тогда так было!
Вообще, попасть на Стройку Века было непросто, и потому, туда отбирали самых лучших, самых «комсомольцев» у которых заповеди строителя коммунизма, особенно в начале стройки, были в почёте. Я, в другом месте расскажу об этих интересных временах в истории Строительства, ну а пока возвратимся к рассказу о карасях…
Водитель, не заезжая в посёлок, помчался вперёд и вперёд, переехал мост через Муякан и по правому берегу, вдоль подножия горного хребта, «полетел» на север, поднимая клубы пыли, завивающиеся спиралью позади грузовика. Подвеска у немецких машин была необычайно мягкой, и мы чувствовали себя, словно ехали в такси по асфальту.
Через час, выгрузившись, попрощавшись с «гостеприимным» водителем, договорились о завтрашнем возвращении - он, завтра возвращался в это же время в посёлок.
Я подхватил тяжёлый Жорин рюкзак, он одел на плечи мой, и мы тронулись по тропинке в сторону озера, на котором, все, кто его знал, ловили карасей. Жора это озеро знал – он ведь был рыбак. Родился у моря, и потому, рыбачил с раннего детства.
…Шли низкими, почти болотистыми местами несколько километров. Я притомился и вспотел, а комары атаковали меня непрерывно и настойчиво.
Обмахиваясь от назойливых комаров, сломанной берёзовой веточкой, Жора, шагая впереди, как бы, между прочим, пояснил мне, что самые злые комары начинаются на закате.
Я промолчал, вытирая лицо от пота, отдуваясь обмахивался веточкой и осторожно ступал ногами в топкие места, боясь поскользнуться и повалиться в грязную жижу, вместе с тяжёлым рюкзаком.
Вскоре вышли к десятиметровой ширины, протоке и пошли вдоль неё.
– Гляди! Гляди! – вдруг закричал Жора – Таймень!
Я, пользуясь моментом, скинул рюкзак на траву и стал вглядываться в прозрачную воду и вскоре увидел тёмное, почти чёрное «брёвнышко» под водой, почему – то плывущее против течения. - Здесь таких много – авторитетно подтвердил Жора, немного успокоившись от большого впечатления, вызванного величиной рыбины. – Но, здесь, они не такие большие, как на Верхней Ангаре. Там ребята рассказывали – ловят рыбин килограммов на шестьдесят – семьдесят, на связанные вместе волейбольные сети, сплавляясь на лодке вниз по течению. За ночь вылавливают несколько штук, конечно не всех таких больших. Но всё же… Жора сделал паузу. - Я тоже несколько штук поймал на мышь. Ты знаешь, что это такое? – спросил он меня. Я сказал что слышал, а точнее читал в рыболовных учебниках о такой рыбалке.
-Ты не представляешь, что это такое! – снова взволновался Жора. – Руки трясутся, ноги дрожат от усилий, когда тянешь такую рыбину!..
Он хотел продолжить рассказ, но на него налетело облако комаров, и он стал от них отбиваться, шлёпая себя ладошкой по лицу и чесать голову. Он ускорился и подгоняя меня, повторял – Ну пойдём, пойдём, тут уже недалеко…
Мы, действительно, скоро пришли.
Устроившись у старого кострища, распаковали рюкзаки, накачали резиновую лодку, осмотрели сети и не откладывая решили их поставить, пока светло.
… Солнце село за горные вершины, послав последний прощальный луч, как верный знак того, что завтра увидимся с ним, вновь.
Но в горах и после захода солнца ещё долго светло и мы этим воспользовались. Комаров было видимо – невидимо, пронзительный звон стоял над всей большой широкой речной долиной. Мы обмазали репеллентом все открытые части тела, и это немного помогло отбивать комариные атаки.
Погрузившись в просторную резиновую лодку, отплыли от берега на середину озера, почти круглого по периметру, заросшего по берегам высоким тальником. Вода была прозрачной, и мы видели, как опускаемые в воду сети, становились на дно стоймя. Сквозь чистую воду были видны белые поплавки, протянувшиеся в глубине, цепочкой, по прямой линии.
Мы установили три сети, одна рядом с другой, связав их концы. Комары одолевали и нападали на те места, на шее и на лице, которых мы касались мокрыми руками и тем самым, смывали репеллент. Приходилось, то и дело шлёпать по открытым частям тела ладошками, отбиваясь, но от этого становилось ещё хуже…
Незаметно надвинулись сумерки и установив сети, мы, торопясь, погребли к берегу, бегом взобрались на крутой берег к кострищу, не забыв прихватить с собой лодку.
Поспешно развели костёр и стали собирать дрова вокруг, опасаясь скорого наступления полной темноты.
Но ночь пришла довольно светлая, как всегда бывает здесь в это время года - казалось, что звёздное небо, отражаясь в тёмном зеркале озера, удваивало количество света.
Огонь разгорелся быстро и мы, с комфортом устроившись рядом с костром, полулежа, отдыхали, разговаривали, радуясь, что костровой дым отгоняет комаров…
Вскипятив чай в чёрном от копоти котелке, достали хлеб и колбасу, хрупая луком, с аппетитом поели и, слушая насторожённую тишину, изредка прерываемую непонятными плесками на озере, стали ждать середины ночи. Решили проверять сети чаще и если надо, то переставлять их на новое место… Жора от всего происходящего был просто счастлив - он подливал мне чаю, подкладывал дровишки в костёр и рассказывал...
- Я родился и жил всю жизнь в Калининграде, где мой папаша служил во флоте. Учился я неважно и потому, лет в шестнадцать бросил школу, несмотря на семейные скандалы и поступил в «шмоньку» – школу моряков. Кенигсберг ведь стоит на берегу Балтийского моря…
- Немецкий философ Кант, родился, преподавал и умер в Кенигсберге –вставил я, но Жора не обратил внимания на мою реплику, и мне стало неловко – лезу со своими интеллигентскими, никому не нужными знаниями, в нормальную человеческую жизнь…
Жора ещё долго вспоминал учёбу в «шмоньке».
- Драки с городскими – продолжал он - были обычным делом. Ножички, приятно оттягивающие карманы, были постоянными нашими спутниками. Жизнь была полна опасностей, но именно поэтому, скучать не приходилось.
Иногда, случались разборки внутри училища, курс на курс. Вот тут – то, каждый мог себя проявить. Были в этих схватках герои. Но были и слабаки, которых все презирали и им, приходилось из училища уходить…
Одним словом, была настоящая мужская жизнь – подытожил Жора…
Я, слушая в пол-уха, лёг на спину и, всматриваясь в звёздное небо, пытался отыскать знакомые созвездия среди тысяч и тысяч видимых звёзд. Млечный путь пролёг заметной светлой полосой по чёрному небу, и я вдруг ощутил глубину, трёх мерность космоса над нами и вокруг нас…
… Странное ощущение движения громадного земного шара, вдруг возникло во мне. Казалось, я, впервые почувствовал и вращение земли вокруг своей оси. От громадности представляемой в воображении картинки, я невольно поёжился…
… На озере, что – то громко плеснуло, и прервавшись, Жора долго вглядывался в темноту…
- Рыба играет – заключил он и продолжил рассказ.
Костёр розово – желтыми отблесками высвечивал ближайшие кусты, а дальше была тревожно – напряжённая темнота, вмещающая ночную, опасную таёжную тайну.
В озере и вокруг нас, что – то шуршало, тихо позванивало, плескалось. Лес и вода жили напряжённой ночной, слышимой, хотя и невидимой жизнью…
Через время, я вновь сосредоточился на рассказе Жоры. А он повторял тему, но уже в деталях.
- В «шмоньке» учились отчаянные хулиганы. Драки случались чуть ли не
каждый день. Почти у всех будущих моряков, были спрятаны в карманах ножички, а то и настоящие «финки». Но, слава богу, эти ножи редко пускали в ход. Так, - показать, что ты тоже не жук на палке – это да…
- Когда закончил «шмоньку», устроился на сухогруз, который ходил между
Калининградом и Клайпедой, возил разные грузы. В армию я не попал, для морячков была какая – то отсрочка. Скоро, с помощью отцовских друзей, удалось устроиться на торговое судно, которое ходило в загранку. Меня заметил капитан и назначил суперкарго – это моряк, который отвечает за закупку и доставку продуктов на судно, для питания команды…
Жора сделал в рассказе паузу, и, вспоминая, помешивал угли в костре длинной, тонкой палочкой…
- У меня были деньги, я выходил в город, на рынок – продолжил он.
- Вообще, жизнь наладилась… Но потом, после того, как исполнилось двадцать пять лет, повзрослев, я стал как – то уставать от тесноты, однообразия и монотонности судовой жизни. На берегу, в Калининграде, познакомился с девушкой. Стали встречаться… А тут началась стройка этой большой Магистрали и я решил «поменять курс». Уволился с флота, поженился и приехал сюда… Он помолчал и закончил свою историю: - Заработаем здесь на квартиру, на машину и уедем назад…
- А жена где работает – спросил я прерывая затянувшееся молчание.
- Да там же где и я – ответил Жора и отхлебнул остывающий крепкий чай из кружки. – Она закончила торговый техникум, но здесь на основном тоннельном портале работы нет, вот и устроили её сторожем, на склад. Ночует дома и раза два за ночь сходит посмотрит, как там дела. А иногда, я вместо неё подежурю...
Сглотнув чай из кружки в последний раз, Жора выплеснул остатки на костёр и посмотрел на звёзды. Ковш Большой Медведицы развернулся на четверть круга и наступила почти полная темнота и тишина полуночи.
- Пора – произнёс Жора, и я тоже поднялся, растирая лицо руками, отгоняя дрёму.
Уходить от костра не хотелось. Тёмные силуэты кустов вокруг, казалось, таинственно двигались, то, отстраняясь, то, приближаясь, в зависимости от силы и высоты пламени в костре.
Мы, осторожно ступая, почти в полной темноте, непривычной после яркого пламени костра, на руках, спустили лодку к воде и поплыли к сетям, ориентируясь, по чуть заметной линии противоположного берега.
Я грёб, а Жора держал бечеву с металлическим якорем на конце, опущенным почти до самого дна. Но первый раз мы промахнулись и проплыли мимо сетей. Пришлось разворачиваться и повторять заход.
На сей раз, зацепив сетку, дошли вдоль неё до начала, стали проверять улов, поднимая сеть к поверхности и перебирая руками бечеву с поплавками.
Глаза постепенно привыкли к темноте, и я первым заметил, что – то, серебром блеснувшее в глубине, движущееся вместе с сетью к поверхности.
– Ага, попался! – обрадованным голосом произнёс Жора и повозившись с сетью, подал мне тяжёлого, словно литого из текучего, живого металла, серебристого карася.
- Вот так красота – не удержался от восклицания и я. – А какой он жирный да толстый.
- Это ещё что?! – подхватил мой напарник – это ещё сравнительно небольшой, всего граммов на восемьсот. Тут такие чушки бывали… Едва из воды вытащишь…
Карася бросили в мешок, на дно лодки и продолжили осмотр сетей.
Мы оба, подхваченные общим чувством азарта, уже не замечали окружающую нас таинственную ночь, разговаривали громко, увидев мелькнувшего в глубине карася, кричали во весь голос: - Ещё один! Ещё карась!..
Для меня рыбалка – большое чудо, наверное, ещё потому, что сам я не умею рыбачить, не знаю ни повадок рыб, ни рыболовного снаряжения.
Толя Копейкин, мой напарник по сейсмостанции, всегда одинаково шутил надо мной, когда я в этом признавался, и лукаво улыбаясь, повторял: - А чё тут уметь – то? Наливай, да пей!
И каждый раз я хохотал, представляя себе пьяных, не стоящих на ногах рыбаков, зная, что для многих, рыбалка – это повод, чтобы съездить на природу в хорошей компании и там напиться от души…
В первую проверку, в наши сети попало восемь почти одинаковых по размерам рыбин. Я радовался, как ребёнок, запуская руку в мокрый мешок и щупая круглые, блестяще – серебряные, скользко – чешуйчатые бока карасей.
… Причалив к берегу, мы привязали мешок с рыбой к ветке прибрежной ивы и рыбы, погрузившись в воду, задвигались, отчего казалось, что мешок ожил…
Поднявшись к полу прогоревшему костру, мы подбросили дровишек и задрёмывая стали ожидать рассвета…
К утру стало прохладнее, и когда во второй раз мы проверяли сети, то иногда, по телу пробегала невольная дрожь, заставляя нас, то поочерёдно, то вместе, тягуче зевать…
… Во второй раз мы вынули из сетей шесть карасей. Я, смеясь, говорил Жоре, что их словно по одной килограммовой мерке вырастили, а он, вздыхая, отвечал мне, что трёхкилограммовых уже всех повыловили.
…Вскоре, на востоке, появилась алая полоска зари и по воде, протянулись серые полосы тумана, становящегося всё гуще. Комары тоже исчезли – наверное, улетели немного поспать, и потому, мы обессиленные беспокойной ночью заснули, а когда открыли глаза, то солнце уже поднялось над вершинами деревьев, и остатки тумана быстро разгонял по воде, начавшийся утренний ветерок. Комары тоже, словно устали от ночных поисков «пищи» и исчезли, попрятавшись в камышах и густой осоке, растущих на прибрежных отмелях…
Мы, почёсываясь и позёвывая, любуясь наступающим светлым и чистым днём, вновь заварили чай, попили горячего, сладко – терпкого напитка и нам стало легко и весело.
Вздымавшийся на другой стороне реки горный хребет, картинно отражался своими крутыми каменистыми распадками в гладкой воде, а трава и листья деревьев и кустарников вокруг, поражали яркостью зелёного, чистого цвета…
Жора сделал для себя и для меня, удилища, из длинных и ровных стволов прибрежной ивы, приладил к ним, быстро и умело, катушки спиннингов, предусмотрительно прихваченных им из дома.
Я совсем не умел забрасывать блесну, но, вспомнив шутку Копейкина, улыбнулся: «Не боги горшки обжигали»
…Тем не менее, я не столько рыбачил сам, сколько смотрел, как это делает Жора.
… Закинув блесну, широко размахнувшись, далеко и точно, он начинал энергично крутить катушку спиннинга, иногда по ходу энергично поддёргивая удилищем. Я, несколько раз замечал, как из под плавучего острова, чёрной тенью, хищно выскакивала щука, пытаясь схватить, стремительно несущуюся под водой, к лодке, блесну, мелькавшую светлыми боками.
… Наконец одна из щук догнала блесну и, клацнув зубастой пастью, заглотила железку и обманутая, повисла над водой, в недоумении тараща глаза и извиваясь всем телом.
Жора ловко подхватил её сачком, снял с крючка и бросил на дно лодки. Хищная рыбина открывала зубастую пасть, переворачивалась с боку на бок, но потом затихла, «уснула», как говорят рыбаки.
… Через время и я поймал небольшую щучку и был рад и взволнован до того, что руки у меня тряслись, и я никак не мог зацепить её сачком…
… Солнце поднималось всё выше и отражение широкой искристой дорожкой пролегло по водной поверхности озера. Я успокоился, сел поудобнее и стал просто смотреть, как Жора, вытягивает одну за другой щук, хотя и небольших, но быстрых в воде и жадных, а потом, трагически разочарованных, «зевающих», и бьющихся в лодке.
Поймав штук десять щучек, Жора предложил перекусить. Было уже одиннадцать часов утра и время от рассвета пролетело незаметно.
Перед тем, как пойти к костру, мы ещё раз проверили сети. В них оказалось всего три карася, но видно их было в прозрачной, просвечиваемой солнцем воде издалека, и потому мы быстро с ними управились.
Снова развели костёр, вскипятили в который уже раз чай, поели.
В это время к костру подошёл незнакомый мужик, лет сорока пяти, заросший щетиной и одетый в ватник и резиновые сапоги.
- Привет рыбаки - радушно поздоровался он с нами и мы в ответ вежливо ответили ему тем же, с опаской гадая про себя, кто он такой - не рыбинспектор ли? Словно почувствовав наше скрытое беспокойство, мужик отрекомендовался: - Я живу тут недалеко, на метеостанции, приплыл на лодке, по протокам, сетёшки проверить…
Мы обрадовались, что наши подозрения не оправдались и налили ему горячего чаю и предложили бутерброд с колбасой. Он от еды отказался, но чай взял и отхлёбывая стал разговаривать.
Узнав, что я «геолог», то есть сейсмолог, он отметил между прочим, что знает многих из нашего начальства, потому что они у него на метеостанции иногда останавливаются, когда проезжают мимо…
Разговорились, и я спросил про жизнь здесь, до начала Стройки.
- Сейчас всё переменилось – со вздохом отметил он. - Раньше здесь вообще никого не бывало, кроме медведей, лосей и волков. Охота была царская. Я как приехал сюда, завёл себе щенков из под хороших собак, из Уояна. Там раньше одни тунгусы – охотники жили. Ну и собаки у них были отборные, не то что сейчас...
Он разочарованно вздохнул.
- Выросли здоровенные зверюги – продолжил мужик, отхлебнув чай из кружки. - Как–то раз, летом, они, в протоке, вдвоём волка догнали и задавили, прямо в воде. А как заматерели, один раз вообще чудное случилось!
- Мы, как – то пошли в местную таёжку, оленей посмотреть и если удастся, то стрелить... Зашли в распадок, а собаки где – то вдруг отстали. Потом слышим, грызутся между собой, где – то под горой. Мы туда бегом…
Подходим, а там лосиха лежит и брюхо собаками располосовано – кишки вывалились, а кобели между собой дерутся – чья добыча. Мы попробовали подойти, да куда там, кидаются на нас, на своих хозяев…
Он допил чай, посмотрел на озеро, помолчал и продолжил: - У зверовых
собак это бывает. Они когда зверя – подранка доберут, то садятся около и никого не подпускают, грызут своих и чужих. А величиной и силой, они были, как волки…
Так вот тогда, мы их кое – как от лося отвлекли. Потом, когда ты на лося сел, собаки успокаиваются. Мол, теперь это уже твоя добыча…
Мужик невесело улыбнулся и продолжил: – Однако, со временем перевелись
эти собачки. Один убежит куда, другого украдут. Остался у меня один Карай…. Я в нём души не чаял – рассказчик грустно вздохнул. – А он мне отвечал взаимностью. С ним мне хорошо было в лесу. Он был как ручной волк…
Мужик сделал паузу и долго смотрел на противоположный хребет…
Мы тоже молчали…
- А тут Стройка началась, - продолжил он, наконец. - Метеостанция стоит на берегу Муякана, недалеко от берега. Зимой машины, пока хорошей дороги ещё не было, ездили по льду. Карай, как заслышит мотор, так на реку карьером, а там, летит за машиной, пытается обогнать и остановить. Это у зверовых собак инстинкт такой. Многие такие собаки машин не любят и гоняются за ними…
Рассказчик снова помолчал. Видно было, что вспоминать эту историю ему тяжело, но и поделиться горем, тоже хочется…
- Как - то раз, я дрова около дома рубил. Слышу, мотор гудит на реке. Карай намётом туда. У меня, словно сердце чуяло, остановил работу и слушаю.
- Вдруг, Карай лаять перестал и завизжал. Я хватаю ружьё со стены – сердце
уже почуяло беду – и бегом на реку. Вижу, лежит Карай на снегу, и самосвал этот немецкий, уже за речным поворотом скрывается. Я заорал, чтобы остановился, стрелил раз по кабине и побежал наперерез, напрямик через мысок, там река крутит. Выскакиваю из перелеска, а он у дальнего берега, далековато уже, уходит. Я навскидку, по кабине опять. Пуля по металлу стукнула, взвизгнула и ушла рикошетом… Я себя не помню, вернулся к Караю, а он уже не дышит, хотя ещё тёплый и кровь из носу бежит на снег. Я поднял его на руки, отнёс к дому…
Метеоролог помолчал, поставил кружку, вытер ладонью рот.
- А водила этот, змей подколодный, испугался, перестал сюда ездить, а потом и вовсе уволился и в город уехал… Я бы этого водилу убил, если бы встретил... Я узнал кто он такой…
Мужик, помолчал, а потом перевёл разговор на другую тему.
- Ну что, нарыбачили чего?..
Мы ответили, что поймали штук пятнадцать.
- Ну, на жереху хватит – подбодрил он нас. Вот раньше рыбалка была – он мечтательно вздохнул.
– Бывало сети со дна не поднять. Рыбы тут в озёрах было несчитанно. Он снова вздохнул: - Я помню, в этих речках, да и в Муякане и тайменя и хариуса было очень много. А в Верхнюю Ангару, омуль осенью на нерест заходил косяками, длинной в несколько километров, аж вода кипела. Тогда, в эти дни, «саковали» и солили омуля на зиму, по несколько крапивных мешков. Саковать – это, значит, ловить большими сачками с берега – пояснил он привычно.
Метеоролог ещё раз что – то послушал внимательно в стороне протоки,
поблагодарил нас и закончил разговор: - Будете в районе метеостанции, заходите…
Он махнул рукой, повернулся и ушёл по тропинке, вдоль берега, скрылся в кустах…
- Жалко мужика – вдруг прервал молчание Жора, сосредоточенно глядя надалёкие горы.
- Ведь он жил тут до начала Стройки, как король. Был сам себе хозяин, был известным человеком здесь, всеми уважаемый...
- А сейчас? – после короткой паузы вопросил он, и сам себе ответил –
- Десятки тысяч человек, машины, трактора, экскаваторы даже.
Жора зевнул, долго молчал, потом посмотрел на солнце и спросил: – Снимаем сети и домой?
Я кивнул в ответ утвердительно…
С утра дул ветерок, и синяя озёрная волна покрылась белой рябью волнишек. Мы поплыли к сетям уже без прежнего энтузиазма - устали от бессонной ночи, от крепкого, вяжущего во рту чая, от разговоров. Хорошо ещё, днём, ветер сдувал комаров в закрытые, влажные места озеринки.
На сей раз, в сетях оказалось всего два карася.
- Может это и лучше – рассуждал Жора. – Нам ведь ещё к дороге выгребаться.
Я снова кивнул. Говорить ничего не хотелось. На меня, рассказ метеоролога произвел тягостное впечатление. Я по своей жизни на сейсмостанции знал, как трудно бывает перестроиться и привыкнуть к переменам в тайге.
Иногда, так бывает неприятно, когда после сосредоточенного одиночества зимой или весной, вдруг нагрянут гости, или знакомые, какие – то любопытствующие, часто пьяные люди…
… Выходили к дороге, тяжело нагруженными: лодка, вёсла, по мелочи всего, да ещё и рюкзак карасей…
Брели, хлюпая резиновыми сапогами по мокрой тропинке, не глядя по сторонам, сцепив зубы от напряжения, и вытирая солёный пот с бровей и с подбородка.
Подойдя к трассе, повалились на обочине на траву и долго лежали, отдыхая.
Вскоре послышался шум мотора и появился наш самосвал. К тому времени, мы поделили карасей пополам и двух отложили для шофёра. Тот вначале отказывался, но потом взял, спрятал в бардачок, и начал рассказывать, что в лагерь к лесорубам, куда он ездил, повадился ходить медведь, на помойку, за столовой.
- Собаки лают всю ночь. Медведь осторожный, ворочается в кустах, на открытое место не выходит. Собаки всю ночь без передышки лают…
Он помолчал и махнув рукой продолжил: - Убьют его ребята! Подкараулят и убьют. Спать зараза не даёт. Собакам ведь пасть не заткнёшь. Всю ночь бухают: Гав, гав, гав…
Самосвал довёз меня до самой сейсмостанции. Мы попрощались с Жорой, и я нагруженный рыбой, спустился с прибрежного склона по тропинке, напрямик, минуя дорогу.
Перейдя деревянный мост через Кавокту, я увидел, что на летней кухне хлопочут наши поварихи – готовят ужин.
Собаки выбежали меня встречать: и взрослые и щенки. Они прилежно виляли хвостами и от умиления встречей, лезли лизаться.
Когда я показал карасей «хозяйке» на кухне, она только всплеснула руками.
Из дома, на шум вышел Толя Копейкин. Он осмотрел рыбу, похвалил меня и стал по хозяйски точить кухонный нож. – Вы Надежда Петровна не беспокойтесь – проговорил он благородно. - Я сам почищу их и приготовлю к жерехе. Мы их до завтра в ледник положим, а завтра, на ужин, вы пожарите…
Чуть позже, собаки с аппетитом хрумкали выпотрошенными внутренностями больших рыбин и даже чуть не подрались. Пестря, не поднимая головы, предупреждающе зарычал, обнажив белые длинные клыки.
Щенки сразу отошли, а Рика тоже ответила утробным ворчаньем.
Я прикрикнул на Пестрю, и Рика воспользовавшись моментом, прихватила у него кусок внутренностей и отбежала, но с достоинством, к дальним кустам.
… Из дома вдруг выкатился пушистый котёнок Тимошка. Он бесстрашно прошёл меж собак, потёрся пушистым бочком о мой сапог и легко вспрыгнул на колени. Пестря, бросил быстрый взгляд на бесстрашного котёнка, но я, перехватив это предупреждение ревнивца, возвысил голос, отчитывая собаку: - Но! Но! Смотри у меня!
Пестря отвернулся, сделал вид, что это предупреждение - внушение его не касается, отошёл, и со вздохом лёг на траву, свернувшись калачиком. Из под его полуопущенных век, смотрели тёмные, внимательные глаза.
Я, на всякий случай, посадил котёнка на плечо и вошёл в дом, где было уже по вечернему прохладно и полутемно…
Солнце, привычно садилось за лиственничную, зелёную рощу, на северо-западном склоне, на другом берегу Кавокты…

Зима. 1999 год. Лондон. Владимир Кабаков


Уголёк

Уголёк появился на сейсмостанции неожиданно. Я возвращался в нашу избушку после ежеутреннего купания в радоновом источнике и любовался восходом солнца. Вдруг, мои собаки перешли на рысь и исчезли в кустах за домом – оттуда доносилась какая – то возня и тявканье Рики.
Уже войдя в дом, я услышал это тявканье и вышел посмотреть – что случилось.
За домом, шагах в тридцати, под кустами, если можно так называть заросли стланика, стояли друг против друга Пестря и незнакомый кобель, чёрный, лобастый, с длинной шерстью, кое – где вылезавшей клочьями из его спины.
Увидев меня, собака завиляла мохнатым хвостом и делала при этом самые приятные жесты: прижимала уши, словно в улыбке оскаливала зубы. На меня её приветливость не произвела должного впечатления и я пытался прогнать приблудного пса, но он по – прежнему, сохраняя самый дружественный вид, обращаясь ко мне, а в ответ на воинственно – угрожающие позы Пестри – скалили зубы.
Я отстранился от выполнения своего негостеприимного замысла и Уголёк остался на станции.
Позже, я вспомнил рассказ напарника о собаке, которую он привёз щенком на нашу станцию из Курумкана – тунгусского посёлка на Северном Байкале, а вспомнив, догадался, что чёрная приблудная собака – это Уголёк, так звали эту лайку.
Уголёк, как выяснилось позже, жил какое – то время вместе с бригадой лесорубов, за двести километров от нашего домика, в глухой тайге, на берегу Муи, а когда бригада переехала на другое место, Уголька забыли, а может быть и обидели чем – то.
Тогда отважная собака преодолев двести километров по тайге появилась на станции, то есть в своём первом Бамовском доме.
Мой напарник, хозяин Уголька, строил новую сейсмостанцию на Белых Озёрах и потому, я жил и работал один…
У меня вместе с Угольком стало три собаки: Пестря, крупный пёс белого с чёрным окраса, с тяжелой, угловатой головой, хвостом, загнутым кольцом за спину, высокими сильными ногами и мрачным взглядом тёмных глаз; Рика – молоденькая собачка, не имеющая ещё года отроду, во всём противоположность Пестре – ловкая, хитрая, ласковая.
Она несмотря на небольшой рост, в обиду себя не давала и имела сильное мускулистое тело, с тяжёлым загривком – у таза с едой, она не один раз схватывалась с грубияном и нелюдимом, Пестрей. Её карие, лукавые глазки выражали веселье и любознательность, порой переходящую в любопытство не имеющее границ. За это ей от меня не один раз доставалось, правда случалось это тогда, когда любопытство превращалось в нахальство…
Теперь, к этим двум, добавился Уголёк...
Собаки, тем не менее, жили дружно и весело и как-нибудь, в другом месте я опишу эту жизнь. Но пока рассказ о другом…
Работая на сейсмостанции один за двоих, я успевал делать всё что нам полагалось, однако времени было в обрез и я прекратил ежедневные прогулки по тайге. Мне их не хватало, собаки толстели и томились от безделья.
Наконец, у меня в избушке остановились гости – гидрогеологи из института и я, улучив время и погоду, засобирался в тайгу.
Гости остались домовничать, а я собрав по полкам, непонятного происхождения патроны, вовсе не надеясь встретить, что либо существенное, отправился…
Была середина сентября – золотая пора в Северном Забайкалье, пора тёплой и одновременно свежей, без духоты, осени.
Мошка и комары, прибитые утренними заморозками, переваливающие уже на минусовую температуру, не мешали дышать, не набивались в нос и в глаза и поэтому, все прелести тайги были к моим услугам.
Одним словом – это был пир для души, для зрения, для слуха!
Лес нарядился в праздничные яркие, жёлто – красно – зелёные одежды, а тишина стояла над горами первобытная…
Идти было не жарко и я, в охотку, быстрым шагом преодолел знакомый подъём на плоскогорье, по узенькой лесной тропке вышел на визирку - узкую лесоустроительную просеку - уже наверху горы и остановился.
Здесь наверху, во всю пекло солнце. И вокруг расстилались широкие горизонты, заполненные синеющей вдалеке, по горным отрогам, непроходимой тайгой.
Где-то за склоном, на восток от меня, скрывалась шумная сине – холодная река, а здесь, на неровной плоскотине, кое – где из зарослей тёмно-зелёного стланика, торчали коричнево – серые скалы – останцы.
Я замедлил движение, стал глубже дышать, по временам любуясь открывающимися видами речной широкой долины, внизу.
Визирка, пересекая потайной ключик, струивший отражающие солнечный закат мелкие воды по каменистому ложу, поднималась чуть в гору и там, делала поворот на девяносто градусов и тянулась дальше на юг.
Собаки прошлёпав по воде прячущейся во мху, появились у меня на виду и скрылись в стланике хвойной стеной стоящем по обе стороны просеки.
Я шёл и думал, что работа в одиночку меня устраивает и даже нравится, но всё- таки отсутствие возможности гулять по окрестностям, лишает меня удовольствия и здоровья одновременно…
Здесь, на высоте, воздух чист и прозрачен, солнце ласково, глаз охватывает зеленеющие пространства на десятки километров вокруг.
За речной долиной поднимались крутые отроги Северо-Муйского хребта, а за ними, в лёгкой дымке, далёкие, скалистые вершины Муйского хребта. И я сегодня чувствовал себя, как никогда сильным и здоровым, спокойным, без ненужной в жизни суеты и волнений…
Слева, из стланиковой чащи раздался лай: частое, задорное тявканье Рики; басистый, редко подаваемый голос нелюдима Пестри; размеренный и звонкий лай Уголька...
Я заторопился, продираясь почти на ощупь среди зелено-хвойной, пушисто – пахучей бахромы стланика...
Выйдя на маленькую полянку, покрытую крошевом разбитого песчаника, я увидел раскопанную медведем бурундучью норку, собак суетящихся под длинной веткой на вершине которой сидел испуганный, серо-полосатый зверёк.
При моём приближении он тревожно засвистел, собаки всколыхнулись, затолкались под веткой, задрав головы вверх и блестя глазами. В этот момент бурундучек, молнией мелькнул по стволу, скатился на землю и исчез среди корней.
Возбуждение собак достигло предела!
Мешая друг другу, они кинулись вслед зверьку, но промахнулись. Как заправские землекопы, собаки быстро, быстро двигая лапами, закопались в глинисто – каменистую почву, только песок полетел по сторонам…
Я пожурил великовозрастных дурачков Уголька и Пестрю, за детское легкомыслие. Ведь охота на бурундуков – это верх падения для уважающей себя охотничьей собаки…
- Ну хорошо – увещевал я их – этой глупой девчонке Рике, можно простить лай и погоню за бурундуком…
- Но вам то уже не первый год. Нет, нет! Стыдно друзья, быть такими легкомысленными!..
Уголёк и Пестря, понурившись стояли, слушая выговор.
Их возбуждение вызванное погоней за полосатым зверьком прошло. Они, презирая и коря себя, отошли от Рики и не скрывая стыда и разочарования, удалились в чащу, а я, посмеиваясь над незадачливыми добытчиками, продолжил путь…
Я прошёл от силы сто шагов, когда издалека раздался злой, частый лай. Вначале, я подумал, что это чужая собака, - так далеко это было от меня...
Но ни Пестри, ни Рики, ни Уголька вокруг не было видно. Пока я размышлял, кто это мог быть, лай сдвинулся с места и стал приближаться...
Я остановился, привставая на цыпочки, стал смотреть поверх зелени вершин стланика и мне показалось, что вдалеке мелькает что – то большое и тёмное…
Мелькание приближалось и метров со ста, я уже хорошо рассмотрел, чёрный силуэт зверя, бегущего по чаще...
Вначале я подумал, что это сохатый. Но когда силуэт находился уже метрах в пятидесяти, я с волнением и беспокойством понял, что это медведь...
Он летел, стелился над высокими, на уровне полутора метров ветками стланика, подминая их под себя, как траву…
Тут я засуетился, скинул ружьё с плеча, стал торопливо шарить по карманам, разыскивая патроны с пулями...
Потом, уже не таясь, громко щёлкнув замками, переломил ружьё, бросил в отверстия патронника картонные гильзы заряженные пулями, закрыл стволы и прицелился в приближающегося зверя...
Медведь, на всём скаку вылетел на просеку метрах в тридцати от меня и я, прицелившись, автоматически нажал на курок...
Сухой треск выстрела обежал окрестности, оттолкнувшись от скал, вернулся громким эхом, утратившим чёткость реальности...
Медведь остановился, всплыл - вздыбился над просекой, повернувшись ко мне грудью. Тут из чащи выскочил Уголёк и с захлёбывающимся воплем злобы и гнева, сходу прыгнул на грудь медведя...
Завязалась ожесточённая борьба!
Медведь, стоял на задних лапах согнув спину и силился оторвать от себя собаку, отдирая её от себя и клыками, и когтями; длинная коричневая шерсть на загривке у зверя двигалась волнами в такт движению мышц и при движении, она отливала на закатном солнце, золотыми отблесками.
Уголёк беспрестанно злобно визжа дрался бешено, умудряясь висеть на груди зверя и вместе с тем, успевая драть того зубами и когтями лап.
Он был похож на злого чёртика, а медведь сильно напоминал деревенскую толстую бабу, стирающую на доске бельё в деревянном корыте.
… Здесь я очнулся, вновь вскинул ружьё и сразу же его опустил.
В стволах остался лишь один заряд, а я не хотел рисковать. В случае второго неудачного выстрела медведь мог кинуться на меня и я не успел бы перезарядить ружьё...
Решив, что из левого ствола буду стрелять только в упор, я, торопясь, вынул стрелянную гильзу из правого ствола, перезарядившись, вновь приложился целя в голову медведя и выстрелил...
...Я боялся попасть в Уголька и поэтому промазал и вторым, и третьим выстрелом...
Пестря и Рика, в это время, топтались шагах в пятнадцати от медведя, оглядываясь на меня, суматошно и испуганно лаяли, вздрагивая и прядая ушами, когда яростные вопли Уголька достигали самой высокой ноты…
Я зло крикнул на них, но собаки не двинулись вперёд ни на метр...
После третьего выстрела над стволом, искажая прицел, стали подниматься струйки горячего воздуха...
В запасе оставалась одна пуля...
Если бы я верил в бога, то я бы перекрестился, вкладывая её в ствол.
Вскинув ружьё, помня о том, что после выстрела у меня останется лишь один заряд в левом стволе, я тщательно прицелился в туловище медведя, на уровне верхних лап...
После выстрела, я услышал звук попадания пули в тело; не отрывая взгляда от прицельной планки, я видел, как струйки горячего воздуха искажали силуэты дерущихся - медведя и собаки...
Медведь продолжал, всё так же месить когтистыми лапами рыкающего по временам в ответ, Уголька...
Наконец зверь, оторвал вцепившегося в него пса и сбросив на землю, развернулся и рявкнув в последний раз, исчез в чаще…
Казалось всё закончилось…
...Я осторожно, держа ружьё на изготовку, подошёл к месту драки. На мху, на песке вокруг, валялись клочья черной собачьей и коричневой медвежьей шерсти.
Наклоняясь, я рассматривал следы, когда из кустов, появился Уголёк. Он подошёл и сразу лёг на землю.
Я осмотрел его.
Отважный пёс тяжело дышал, со стонами выпуская воздух из лёгких. Шерсть его покрывали пласты тягучей медвежьей слюны. Видимо медведь разевая свою огромную пасть, впихнул туда почти всё туловище собаки, кусая его и заслюнявил собачью спину...
Я погладил Уголька и тот со стоном лёг на бок, облизывая места на теле из которых струйками стекала кровь. Из анального отверстия тоже показалась кровь и я с ужасом понял, что пласты пены, оставлены медведем, когда он, кусая собаку за живот, видимо повредил ей все внутренние органы: печень, желудок, лёгкие…
В это время, уже далеко, в вершине распадка, страшным и яростным басом, с металлическими визгливыми нотками, проревел убежавший медведь.
Уголёк встрепенувшись, постанывая встал и не обращая внимания на мои ласковые уговоры, пошатываясь исчез в зарослях, по направлению услышанного медвежьего рёва…
Больше, я его никогда не видел...
Но на этом неприятности для меня не кончились.
Пестря и Рика, держась вместе отчаянно голосили, испуганно сновали по открытому пространству просеки, невдалеке от меня, а метрах в тридцати уже с другой стороны, то приближаясь, то удаляясь треща валежником, ходил ещё один медведь, невидимый в чаще.
«Да сколько же вас здесь?» – в отчаянии подумал я и стал безуспешно травить собак, повторяя как магическую формулу слово: - Ищи! Ищи!..
Сильный драчун Пестря и шустрая Рика, жались к моим ногам и не думая нападать на второго медведя...
Постояв ещё минут пять на месте, я решил двигаться в сторону дома и осторожно ступая, подгоняя собак впереди себя, пошёл назад к сейсмостанции.
Более часа, я медленно и осторожно, шёл до тропы, с которой перешёл на эту визирку.
Напружинившись и чувствуя, как вдруг заболела от напряжения голова, я медленно пробирался вперёд, озираясь по сторонам и часто останавливаясь.
Я опасался, что раненный медведь, может подкараулить меня в чаще и внезапно напасть…
Лишь выйдя на тропу, я заторопился, почти побежал вниз к избушке…
У сейсмостанции, я встретил своего гостя гидрогеолога и в ответ на вопрос, как погулял и что видел, я криво улыбнувшись ответил, что погулял хорошо и не вдаваясь в подробности прошёл в дом.
Почему я промолчал?
Наверное потому, что по инструкции, мне не полагалось отходить далеко от станции во время дежурства и тем более уходить в тайгу. Второй причиной, было то, что мне совсем нечем было похвастать. Я позорно проиграл эту схватку с медведем!
Много позже, пытаясь найти причину своих нелепых промахов, я отстрелял о фанерной цели пулю, из тех же патронов что были со мной в тот злополучный день.
И из нескольких выстрелов, не попал ни разу, в лист фанеры, размерами метр на метр, с расстояния в двадцать шагов!
С такими патронами можно было и в амбар промазать – так обычно шутят неудачливые охотники…
Я ждал возвращения Уголька несколько дней...
Но он не пришёл ни вечером, ни на завтра утром. Не пришёл никогда!
Я клял себя за трусость, корил, что не подбежал вплотную к медведю и не выстрелил в упор, в голову.
Но дело было сделано и оставалось только сожалеть обо всём случившимся...
...Назавтра, выбрав время, я сходил вновь к тому месту, разыскивая Уголька и заставляя собак искать следы раненного медведя.
Но Пестря, наотрез отказался лезть в дебри непроходимого стланика, а Рика и вообще не отходила от меня - «чистила шпоры», как говорят собачники...
Я подозревал тогда и думаю сейчас, что раненный зверь всё – таки задрал неистового Уголька и сам издох, забившись в чащу.
Но это лишь мои предположения...
Много позже, я рассказал об этой истории своим знакомым, каждый раз заново переживая разочарование и обиду…
Для себя, я сделал после этого случая определённые выводы: идя в лес, даже на полдня, необходимо брать с собой несколько своих, хорошо заряженных и пристрелянных пуль. Никогда нельзя быть до конца уверенным, что даже в пригородной тайге, ты не встретишь неожиданного медведя…


Остальные произведения автора можно посмотреть на сайте: www.russian-albion.com
или на страницах журнала “Что есть Истина?»: www.Istina.russian-albion.com
Писать на почту: russianalbion@narod.ru или info@russian-albion



1980 – е годы. Ленинград.




Последний вариант книги: Октябрь 2017 года. Владимир Кабаков. Лондон





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 102
© 12.10.2017 Владимир Кабаков

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 1, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 3 автора












1