Право на бунт


     ПРАВО НА БУНТ

Вадим многим казался странным. Впрочем, наверное, он таковым и был. Ещё, будучи школьником, он производил впечатление человека не от мира сего. Ни с кем из одноклассников не дружил, хотя ни с одним из них и не конфликтовал. Мальчишеская разборка и Вадим Плоткин являлись вещами несовместимыми – Вадик был долговязым субтильным подростком с длинными руками, чуть ли не до локтей торчавшими из рукавов, будь на нём рубашка, пиджак, свитер или куртка. Трудно представить себе мальчишку с такой внешностью дерущимся или бьющим кого-то.
И всё-таки к нему никто из сверстников не задирался и даже не высмеивал его торчавшие лопатки, напоминавшие проклёвывавшиеся крылья. Те особенно несуразно выглядели, когда он на уроках физкультуры пытался отжаться или подтянуться на перекладине, так ни с одним из упражнений ни разу и не справившись.
Мальчишка многим отличался от одноклассников – не только внешностью. У него даже увлечения были не такими, как у всех: он не гонял мяч во дворе, не тусил с ребятами за зданием школы после уроков, не бегал за девчонками, когда стал постарше. Да и времени у него на это всё равно бы не хватило.
По природе человек неконфликтный, он и дома ни в чём не перечить родителям. Старался поступать так, чтобы те никогда его не ругали. И, хотя учёба ему давалась нелегко, особенно по точным дисциплинам, он редко получал что-нибудь ниже четвёрки по математике или по физике, выучивая назубок заданные уроки, что практически лишало его свободного времени.

Зато в знании литературы, причём, не только отечественной, но и зарубежной Плоткин мог дать фору не только закоренелым отличникам – будущим медалистам, но даже педагогам. Когда Вадим выходил к доске отвечать по литературе, казалось, он даже внешне менялся до неузнаваемости: куда-то мгновенно исчезала болезненная худоба, руки его переставали казаться несуразно висящими плетьми – он жестикулировал ими так к месту, подчёркивая значимость каждого произносимого им слова, что становился похожим на виртуозного дирижёра.
Однажды, когда он рассказывал о литературных особенностях поэмы М. Ю. Лермонтова «Мцыри», сопровождая ответ декламацией небольших отрывков, класс, дослушав ответ до конца, разразился таким шквалом аплодисментов, какого мог дождаться не всякий профессиональный актёр.
Тем не менее, Вадим всегда отказывался принимать участие в школьных литературных вечерах, не занимался в литературном кружке и в театральной студии, которую вела старейший педагог, беззаветно любивший театр.

Тогда старшеклассник ещё не мог себе объяснить, что конкретно его не устраивало в этих внеурочных занятиях, однако, побывав на одной из репетиций, он почувствовал, что всё там ему было явно чуждым и противилось его внутреннему пониманию того, как нужно делать спектакли.
Кстати, это многие тоже относили на счёт его странностей – что, в сущности, мог знать пятнадцатилетий мальчишка о том, какими должны быть репетиции и что такое режиссура? Однако, сам того не понимая, Вадик частенько мысленно переносил на воображаемую сцену то, что он видел или то, за чем специально наблюдал.
Вдруг вспомнив какой-нибудь эпизод из прожитого им за день, он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, словно всматриваясь вглубь сцены. Там он мысленно расставлял декорации и передвигал выдуманных им персонажей, помещая их в атмосферу тех событий, которые недавно промелькнули у него перед глазами.
Чтобы за таким занятием не попасться родителям на глаза, а то, не дай Бог сочтут, что у подростка что-то с психикой, он отправлялся в туалетную комнату. Другого места в их однокомнатной хрущовке, чтобы спрятаться от сторонних глаз, попросту не было.

Так уж вышло, что именно в этом самом маленьком помещении Вадик, ограниченный четырьмя стенами, выкрашенными в тёмно-синий цвет, мог почувствовать себя совершенно отрезанным от внешнего мира. В шутку он называл туалет уголком полной свободы. Хотя со стороны их маленький мрачный туалет больше напоминал карцер, в котором вряд ли можно помышлять о свободе в принципе.
Эту однокомнатную квартиру его отец – прапорщик получил от воинской части, едва женившись. Поначалу это жильё им с молодой женой казалось чуть ли не райским уголком после того, как они съехали от родителей, живших в деревянном доме без удобств в пригороде.
Когда родился ребёнок, который, как им казалось, рос не по дням, а по часам, квартирка стала тесновата. Десять лет ждали они, когда подойдёт их очередь на улучшение жилья, потому и с серьёзным ремонтом не затевались – так, время от времени подкрашивали панели в коридоре и в местах общего пользования, не тратясь на краску – отец Вадима приносил её из части.

Фактически они считали свою квартиру временным пристанищем и верили, что командование обязательно поможет прапорщику с жильём. Но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем временное.
А тут вскоре воинскую часть, где служил Плоткин, расформировали. Старых служак вывели за штаты, а поскольку у прапорщика было достаточно выслуги, чтобы отправиться на пенсию, в свои сорок два он стал военным пенсионером. Теперь об улучшении жилья даже мечтать не приходилось – квартиру нужно было покупать. Вот только денег в семье отставника на столь дорогую покупку взять было негде. Оставалось одно: копить на ремонт. Теперь и он в копеечку влетал.
А пока всё оставалось у Плоткиных в их жилище серым и унылым. Правда, Вадим, казалось, этого не замечал – он жил в выдуманном им мире, не ощущая окружающей убогости.
Даже туалет с его тёмно-синими стенами и проржавевшими трубами не раздражал. Более того, в туалете в его голову приходили самые удивительные идеи, которые он мечтал в будущем воплотить в реальность.
Однажды ему в голову пришла идея сделать спектакль, действие которого будет происходить не где-нибудь, а в туалете. На первый взгляд мысль могла показаться бредовой, но Вадим так не думал. Он не выстраивал никаких сюжетных линий – просто представил, о чём могут задуматься разные по возрасту и характеру люди, очутившись в туалетной комнате, которую, кстати, частенько называют то кабинетом задумчивости, то избой-читальней, то убежищем расстроенного желудка.

* * *
По окончании школы Вадим удивил родителей, сообщив, что собирается поступать в институт культуры на режиссёрский факультет. Более полувека тому назад в этом старинном здании размещалось культпросвет училище, из которого, собственно, со временем и вырос институт. Училище в городе уничижительно именовали кульком – многие считали это учебное заведение несерьёзным, неким пережитком, сохранившимся с того времени, когда молодая советская республика, истерзанная революцией и гражданской войной, усиленно занялась ликвидацией безграмотности среди населения и его окультуриванием. Избы-читальни, клубы и дома культуры призваны были в те поры в кратчайшие сроки превратить тёмных крестьян, перебравшихся в города для осуществления индустриализации страны, в образованный передовой рабочий класс.
Для осуществления таких задач нужны были специалисты – их и должны были подготовить культпросвет училища. Они выпускали из своих стен дипломированных массовиков-затейников, режиссёров народных театров, дирижёров для хоров и, конечно же, библиотекарей, которые на первых порах возглавили культурную революцию и в городах, и на селе.

Казалось естественным, что в середине двадцатого века, когда все перечисленные задачи давно уже были выполнены, нужда в таких училищах отпала, хотя, по большому счёту, бескультурье и безграмотность – это не только неумение читать и писать, применительно к современным условиям...
Может, именно этим и объясняется появление институтов культуры, заменивших культпросвет училища?
Что удивительно, прозвище, словно по наследству, передалось институтам.
Тем не менее, при поступления в кулёк ежегодно сохранялся конкурс. Сюда устремлялись те, кто мечтал стать артистом или режиссёром, театральным художником или музыкальным руководителем, но не дерзнул поступать в театральный вуз, большинство из которых находилятся в Москве. Провинциалы, по большей части, даже не мечтали влиться в семью московского студенчества. Таковым был и Вадим, не лишённый здравого смысла. И всё же он надеялся, что получив диплом режиссёра, он сможет пробиться, и обязательно будет работать в настоящем профессиональном театре, так как верил в свой талант и предназначение.
Несмотря на то, что у Плоткина была местная прописка, институтское руководство сочло возможным выделить ему место в общежитии. Теперь он появлялся у родителей всё реже, увлёкшись учёбой настолько, что ни на что другое у него элементарно не хватало времени.
Учёба доставляла Вадиму истинную радость. Он по-прежнему был отшельником, хотя, казалось бы, общага к этому не располагала.
     * * *
Время неслось стремительно. К последнему курсу Вадим Плоткин был уже вполне сформировавшейся личностью. Он знал, чего хочет, и, он был в том уверен, знал, как добиться желаемого. Преддипломную практику ему довелось проходить в районном Доме культуры, неподалёку от областного центра.
Сначала это его сильно огорчило. Он был отличником и шёл на красный диплом, а потому надеялся, что его оставят в городе в каком-нибудь культурном центре, например, во Дворце профсоюзов или в Доме народного творчества. По слухам, там частенько подрабатывали актёры и режиссёры из областного театра юного зрителя и местного драмтеатра. Вадим мечтал не только поработать с ними во время практики, но, по возможности, завести полезные знакомства. Кем он себя вообще не мог представить, так это работником культуры в сельской местности.

Тем не менее, районный городок, куда направили Плоткина, его приятно удивил.
Там в наши дни чудом сохранился народный театр, который давал по две-три премьеры в год. От зрителей отбоя не было. Спектакли проходили исключительно по выходным. В эти дни у районного Дома культуры всегда стояло несколько автобусов, которые привозили зрителей со всего района – из дальних сёл и деревень, с хуторов и кошар. Вот на этот островок культурной жизни Вадим и попал на практику.
В театре работала довольно внушительная труппа самодеятельных актёров, среди которых попадались настоящие таланты, чего Вадим даже представить себе не мог.
Репертуар театра состоял в основном из классических русских пьес – именно они почему-то были особенно востребованы населением глубинки.

На правах стажёра Плоткин принимал участие в работе над премьерой по пьесе Чехова «Чайка». Практика Вадима пришлась на время, когда позади были читка и индивидуальная работа с актёрами, получившими роли, и начались сводные репетиции.
На первых порах он садился рядом с режиссёром, клал на колени блокнот и буквально конспектировал репетицию, записывая каждое слово, каждую реплику режиссёра – он почему-то категорически отказался от диктофона. Хотя, казалось бы, на диктофон можно было записать репетицию, чтобы потом детально всё разобрать. Особенно внимательно практикант слушал разбор, устраиваемый после репетиции. Он никогда не тушевался, когда режиссёр обращался непосредственно к нему и просил высказаться по поводу того или иного пройдённого фрагмента. Работу актёров Вадим оценивал очень высоко и ставил их вровень с теми, кто служил в областных театрах, где Плоткин пропускал редкий спектакль. Это льстило Куракину Петру Афанасьевичу, который трепетно относился к своему детищу – народному театру и его актёрам.

По молодости, сразу после окончания столичного театрального института он несколько лет проработал в Смоленском ТЮЗе, куда попал по распределению. Но уже через пять лет ему посчастливилось переехать в Москву и, не без помощи студенческих друзей и преподавателей поступить в Академический театр им. Моссовета. Уже во втором сезоне ему предложили оду из главных ролей. И всё у него наверняка так бы и складывалось хорошо, если бы не трагедия, произошедшая у них в семье: в жигулёнок его родителей врезался пьяный тракторист, неожиданно выскочивший с просёлочной дороги на трассу, по которой родители Куракина возвращались с огорода. Отец погиб на месте, а мать стала инвалидом – ей ампутировали ступни ног, которые были зажаты двигателем, вдавленным в салон при ударе.
Пётр был единственным сыном в семье. Он оставил театр и вернулся в провинциальный городок, чтобы ухаживать за матерью. А поскольку он не мыслил свою жизнь без театра, добился того, чтобы в отделе культуры разрешили ему организовать что-то, вроде театральной студии, на основе которой через пять лет был сформирован театр, получивший звание народного уже после того, как его коллектив стал неоднократным лауреатом всероссийского конкурса самодеятельных театров. За четверть века Куракин побывал со своим коллективом на гастролях даже за рубежом.
Благодаря заботе сына мать его – Анна Фёдоровна инвалидом себя не чувствовала, более того, активно помогала сыну, устроившись в театр на должность костюмера, где проработала до самой смерти. В последний путь её провожали так, как провожают актёров – продолжительными аплодисментами, хотя она и не играла на сцене.
* * *
Вадим, несмотря на свой юный возраст, сумел почувствовать в руководителе народного театра настоящего профессионала. Может, поэтому не осмеливался высказываться по поводу режиссёрской работы даже тогда, когда оставался наедине с Петром Афанасьевичем, хотя многое в работе театра ему казалось старомодным и неактуальным. В свою очередь Куракин видел, что практикант с ним неоткровенен. Молодой человек добросовестно выполнял всё то, что ему поручалось, и заслужил отличного резюме по итогам преддипломной практики, прошедшей в строгом соответствии с планом, полученным практикантом в училище, - не более того.

И всё же в последний день, когда позади уже была премьера «Чайки», которую зрители приняли на ура, Плоткин решился на откровенный разговор, когда пришёл в кабинет режиссёра за документами об окончании практики.
Не будь это его последний день в провинциальном городке, вряд ли бы Вадим отважился поделиться своими суждениями по поводу того, каким ему видится современный театр – он понимал, что у них с режиссёром мнения, если не противоположные, то, по крайней мере, по большинству позиций разнятся. А тут, как говорится, его, словно прорвало.
-Мне очень понравилось у Вас, Пётр Афанасьевич. Я словно побывал в музее истории русского театра,- начал практикант.
- Почему в музее?- удивился режиссёр.
-Видите ли, то, что вы здесь ставите, то есть весь ваш репертуар и то, как Вы его подаёте своему зрителю, – это прошлый, а где-то и позапрошлый век. Чехов и Островский не могут быть интересны современному зрителю, тем более в такой постановке, когда на сцене всё те же декорации вишнёвого сада, мансарды, беседки и ротонды в стилизованных парках, как это было сто лет тому назад. Когда столько внимания уделяется декорациям и театральному костюму, строго соответствующему той эпохе, в которую проходят события пьесы. Мне кажется, что современного зрителя всё это попросту уводит от главного – от содержания пьесы, начисто лишает его возможности уйти от внешней стороны дела, предоставить возможность прочувствовать главное – внутреннюю суть того, что вкладывал автор в своих героев, в их переживания и даже в саму интригу. Я почти уверен, что театр будущего станет обходиться минимумом декораций и прочего реквизита. И даже на гастроли будет ездить налегке – без целого вагона багажа.
-А, по-моему, старые классические пьесы очень актуальны сегодня. Человеческие страсти и пороки век от века не меняются и, будучи показаны на сцене, должны заставить зрителя задуматься о том, что мы делаем не так, раз не можем вырваться из порочного круга. Конечно же, я не против того, чтобы режиссёр что-то переиначивал в оригинале, но только для того, чтобы сделать пьесу более доступной современному зрителю. Однако я категорический противник так называемых ремейков, в которых Наташа Ростова, например, появляется на своём первом балу в джинсах и футболке, оголяющей пупок с пирсингом. Категорически против Анны Карениной, которая в свои двадцать восемь уподоблена современной женщине без возраста, этакому вечному подростку с яркой татуировкой на запястье в бессовестно короткой юбке и в кедах со стразами.
-Вы простите, но я почти уверен, что язык старых пьес непонятен современному, особенно молодому человеку. Это то же самое, если с кем-нибудь на улице попробовать пообщаться на языке Ломоносова или Державина.
-А пьесы Шекспира, Шиллера? Да что так далеко ходить за примерами? Даже наши бабушки и дедушки говорят иначе, нежели мы. Но нам не нужен переводчик, чтобы их понять. Когда мы с ними общаемся, мы практически осуществляем связь поколений, без чего не сохранить нацию, а по большому счёту – человеческую цивилизацию.
-Это высшие материи, Пётр Афанасьевич. А я о том речь веду, что сегодня, когда люди предпочитают живому общению общение виртуальное, когда язык интернета уже стал нормой, зазвать зрителя в театр можно лишь тогда, когда, во-первых, на сцене будут говорить на понятном им языке. А во-вторых, будут показывать не старые пьесы, которые новому поколению россиян, скорее, напоминают сказки, но будут предлагать увидеть ситуации, с которыми им приходится сталкиваться в повседневной жизни. Они должны на сцене узнавать себя и своё окружение, видеть то, что им близко по духу. Страдания и любовные переживания тургеневских барышень девчонкам нашего поколения не просто непонятны – они кажутся им смешными и такими же наивными, как сами эти барышни. Сегодня и любовь, и ненависть, впрочем, как и все прочие человеческие чувства стали иными.
-Более сильными или наоборот?
-Дело не в силе чувств – они качественно другие.
-Ну да, ну да. Иначе и быть не могло при такой кардинально изменившейся морали.
- А причём тут мораль? Просто у каждого времени свои нормы. То, что нашим прабабушкам казалось распутством, как, например, вступление в близкие отношения до брака, сегодня, кроме улыбки ничего вызвать не может.

-Странно. Неужели так думает большинство представителей молодого поколения?- удивился режиссёр. – Я не о морали, а об отношении к театру. Каждый год часть своего отпуска провожу в Москве или в Питере. Бывшие сокурсники помогают мне попасть в столичные театры. Кстати, - старый режиссёр глубоко вздохнул, отвёл взгляд в сторону, прежде чем продолжить,- я ведь тоже когда-то давно, в другой жизни служил в одном из старейших столичных театров – Академическом театре им. Моссовета.
-А я сразу понял, что Вы настоящий профессионал, - не удержался, чтобы не высказаться практикант.
-Так вот, молодой человек, - впервые так обратившись к Плоткину Куракин, казалось, нарочито дистанцировался от него, - в репертуаре большинства лучших театров страны продолжают ставить старые русские пьесы. И, представьте себе, на них идёт зритель. Более того, - редкий спектакль проходит без аншлага.
-Я почти уверен, что это возрастной зритель. А то, что их влечёт, это не сами пьесы, а ностальгия, которая свойственна большинству стариков. Они печалятся, что ушла их молодость, что неукоснительно уходит жизнь. Собираясь в театр, они, как это было в их молодые годы, облачаются в свои самые лучшие наряды, соответствующим образом настраиваются…
-Ностальгия, говорите?..
Казалось, старый журналист, взял паузу, как передышку, чтобы собраться с силами и отпарировать своему практиканту, но тот, похоже, решил сам продолжить собственные измышления о театре.
-Кстати, по поводу ремейков, в частности «Анны Карениной». Если бы мне сегодня довелось ставить на сцене «Анну Каренину», к примеру, я бы показал её зрителю, как тусовщицу, этакую светскую, конечно же молодящуюся львицу, живущую за счёт богатого мужа, которая бесится с жиру. Запутавшись, она сначала подсела на лёгкие наркотики, а когда и это перестало помогать преодолевать хандру, которая выросла на почве хронического, запойного безделья, она стала искать в интернете сайт, где помогают советом – как наверняка уйти из жизни. Так она попадает на вокзал, где находит свой конец под колёсами поезда.
Воцарилась гнетущая тишина, совсем не похожая на те театральные паузы, которые существуют как специальное средство для раскрытия смысла в разворачивающемся на сцене театральном действе.
-Боже, какие извращения! Какие извращения! Если они выплеснутся на сцену, театр погибнет. Надеюсь, что я не доживу до этого.
-Почему извращения? Весь мир клокочет, бунтует. Театр, как утверждают, кстати, наши классики, должен быть максимально приближен к реалиям жизни, должен стать зеркалом, в котором отразится действительность во всём её разнообразии. А современность без извращений и гипертрофированных пороков – это придуманный, точнее, выдуманный мир. Уверен, что сегодняшнему зрителю театр иллюзий не нужен.
И вообще режиссёр – это творец. И он имеет право на бунт. Бунтарями были великие мастера эпохи ренессанса. Каждое более или менее интересное течение в искусстве, будь то театр, музыка, живопись или архитектура появились благодаря бунтарям. Разве я неправ?..

-Вы, конечно же, правы, Вадим. Правы в том, что наш мир сошёл с ума, раз в нём родилось такое представление о театре и его предназначении. Жаль. Очень жаль. Не думал, что в последний день своего пребывания на практике Вы откроетесь передо мной в таком образе. Прощайте. Буду молиться за вас. Надеюсь, что не всё ещё потеряно.
-Прощайте, Пётр Афанасьевич. Поверьте, я не хотел Вас обидеть. Просто, по-моему, это было бы нечестно, если бы я ухал, оставив Вас в неведении о том, что для молодых театр – это совсем не то, чем он был в эпоху наших бабушек и дедушек и не то, каким Вы сохраняете его в своей памяти.
* * *
Прошло пять лет, прежде чем Плоткину удалось сколотить труппу, а точнее, группу единомышленников, с которой он надеялся открыть свой молодёжный театр. Нашли спонсоров среди молодых предпринимателей, которых увлекла идея создания новаторского театра. На окраине города взяли в аренду старый Дом культуры, который когда-то принадлежал заводу, прекратившему своё существование сразу после развала Союза. Лет десять здание использовали под склад самые разные фирмы, регулярно сменяя одна другую.

На месте цехов завода, после того, как все внутренности были либо куда-то вывезены, либо распилены на металлолом, остались сплошные развалины. Стоявший чуть поодаль Дом культуры, находившийся на балансе министерства тяжёлой промышленности, тоже был больше похож на руины. Собственно, остались только наружные стены, а всё остальное было разграблено – от парадной лестницы с резными перилами и огромными зеркалам в массивных рамах до лепнины. Из мебели остались лишь кресла в зрительном зале, да и те, без безжалостно содранной велюровой обивки, выглядели весьма плачевно.
Однако Плоткин, одержимый идеей создания своего театра, не пожалел ни средств, ни сил, чтобы за три с половиной месяца облагородить внешний вид здания. Фасад был заново побелен, выбоины в стенах заделаны. Но настоящей гордостью молодого режиссёра стал парадный вход в здание, которому мог бы позавидовать иной столичный театр. К реставрации он привлёк студентов художественного училища.
На внутренние помещения, особенно на зал и сцену ушло значительно больше средств и времени. Спонсорских вложений явно не хватало. Плоткин оформил частное предпринимательство и вместе со своей группой стал проводить праздники и гуляния. Вскоре их группа «Несущие радость» стала очень популярной в городе – от заказов отбоя не было.

Часть заработанных денег шла на обустройство будущего театра.
Вадим, возглавивший трупу, прекрасно понимал, что успех театра будет во многом зависеть от репертуара. Стали подыскивать подходящие пьесы для своего будущего детища. Перечитали огромное количество материала, отдавая предпочтение молодым авторам, уверенные в том, что только их работы могут привлечь современную публику.
Составили целый каталог на перспективу, куда вошли пьесы Ильи Члаки, Леонида Жуховицкого, Сергея Таска, Алексея Слаповского и Ксении Драгунской, творчество которой было особенно близко и понятно Плоткину. В его собственных немногочисленных работах, к которым он то и дело возвращался, что-то меняя в них, пытаясь, как он сам считал, довести текст до совершенства, Вадим мечтал сделать каждый диалог и монолог в буквальном смысле звучащим, наполненным смыслом, который найдёт отклик в сердцах зрителей.

Наконец, нашли подходящую пьесу для премьеры – ею оказалась работа Максима Курочкина – «Лунопат».
Вадим был уверен в том, что раз драма увлекла и зацепила его самого и его единомышленников, значит, она должна понравиться и зрителю. Важно только, чтобы на первый спектакль пришёл именно такой зритель. Так что параллельно с работой над спектаклем трупа занялась, как принято нынче говорить, пиаром. А если по старинке, то стали анонсировать грядущую премьеру всеми возможными и, казалось бы, невозможными, а точнее, невероятными способами. Пришлось раскошелиться, в том числе, и на прессу, без которой было не обойтись.
Труды оказались ненапрасными – премьера проходила при полном аншлаге.
Критики тоже оказались вполне благосклонными. В местной прессе – сразу в нескольких изданиях на премьеру и на открытие нового театра в городе появилось несколько статей.
Это были вполне дежурные заметки, упомянувшие о том, что коллектив нового театра преимущественно состоит из молодых начинающих актёров. В них не забыли упомянуть об аншлаге и о том, что появление в городе молодёжного театра – это настоящее культурное событие. Но, всё-таки, больше всего внимания журналисты уделили дифирамбам в адрес выбранной для премьеры пьесы, в которой автор касается по-настоящему глубоких философских вопросов о смысле жизни, что, собственно, и сделало спектакль не просто смотрибельным, но заставившем зрителей задуматься о самом главном.

* * *

За последующие пять лет театр Плоткина, который с лёгкой руки одного из местных журналистов получил название «На окраине» стал в городе весьма популярным, особенно среди молодых.
Перед двумя старейшими городскими театрами у него было несколько преимуществ: во-первых, он находился в заводском районе, далеко от центра. Зато рядом с новыми микрорайонами, которые здесь, в глубинке России, так и не стали называть спальными. Пожалуй, именно здесь теперь проживало большинство молодых семей. Так что у театра сразу же появилась своя публика. Во-вторых, то, что ставилось в театре, было близко и понятно молодому зрителю, потому-то он и отправлялся сюда не так, как это обычно бывало, когда выбирались в центр города, нарядившись в выходные платья и облачившись в сохранившийся со свадьбы костюм – при обязательном галстуке. В театр «На окраине» можно было пойти запросто – сразу после работы, в повседневной одежде. Это обеспечивало некую демократичность.
Помимо привычных жанров – комедии, драмы, трагедии и ставшего в последнее время особенно популярным мюзикла Плоткин практиковал совершенно новый для театра жанр - ток-шоу, который предполагал вовлечение зрителей в действо, что делало театр особенно близким, почти что родным.
Однажды молодой театр откровенно поругали в одной из местных газет. Статья вышла за подписью работника отдела культуры городской администрации. Тот обрушился на режиссёра за то, что тот не нашёл в театре места старой доброй русской пьесе.
По большому счёту статья была разгромной. Сразу чувствовалось, что театр не содержался на балансе у города, и был фактически самостоятельным – отчего такой не покритиковать! Это же не свой карманный ТЮЗ на лопатки положить, хотя от него уже давно нет никакого дохода и почти всегда зал полупустой. Никакие рекламные акции не стали помогать.

А может, у муниципального работника элементарно возникла неприязнь к фактически самодеятельному театру, в котором, хотя он и находится, считай, на задворках, редкий спектакль проходил без аншлага? И как только умудряется завлекать публику этот молодой выскочка?!
Чиновнику от культуры не пришлось долго искать, к чему придраться – он взял то, что лежало на поверхности. Да и по режиссёру так прошёлся, чтобы это выглядело, словно пропесочка времён советской цензуры, де, не много ли на себя, товарищ режиссёр, берёте?
Досталось Плоткину и за то, что он слишком часто стал обращаться к западным авторам, чем обвинили его, если не в русофобии, то в отсутствии патриотизма,
Не то, чтобы статья напугала Вадима, да только, мало ли что – не такие театры закрывают! При желании всегда можно найти, к чему придраться.

Вот тогда-то Плоткин и решился на то, чтобы взяться за работу над пьесой А.Н. Островского «Таланты и поклонники». Он даже настроился обойтись без какого-либо новаторства. С одной стороны тема театра была близка и понятна режиссёру – он относился к нему с любовью и трепетом.
Ему всегда были интересны судьбы актёров, посвятивших себя служению святому делу. Всякий раз, когда Вадим думал о театре, он становился не только сентиментальным, но и немного старомодным. С другой стороны ему не терпелось посмотреть, как справится с пьесой его трупа, ни один из членов которой никогда не играл в подобного рода спектаклях.
Переключившись на Островского, Вадим, казалось, забыл о свое давней мечте – ставить на сцене ультрасовременные пьесы, в том числе и собственного сочинения, которых к этому времени было написано немало, и которые по большей части были одноактными – без смены декораций. Они походили на миниатюры, которые в пору студенчества Плоткина часто ставили в молодёжной театральной студии, нашедшей прописку в городском Дворце молодёжи.
Удержаться от того, чтобы ничего не изменить в пьесе Александра Островского, Вадим всё-таки не смог. Во-первых, он переместил героев в двадцать первый век, что потребовало частично изменить авторский текст.
Зато интригу он сохранил, тем самым подчеркнув, тот факт, что времена меняются, а проблемы, которыми переполняются души людей, особенно тех из них, кто связан с творческой деятельностью, остаются между собой похожими.

Берясь за Островского, Плоткин мечтал показать своему зрителю то, что увиделось ему после неоднократного прочтения «Талантов и поклонников»: то, что великая (гипертрофированная скромность) и великая гордыня, как бы не менялось общество, остаются пороками одного порядка; то, что люди, по зову сердца отправившиеся служить в театр, должны быть готовы на жертвенность; то, что тот, кто однажды полюбил театр, остаётся ему верен до последнего вздоха, до последнего удара сердца.
Несмотря на авторскую интерпретацию, а может, и благодаря ей, премьеру приняли очень тепло не только преданные зрители, но и городское начальство, чему, возможно, сопутствовала положительная критика в прессе, что было для Плоткина полной неожиданностью. Случайно попавший на спектакль заезжий журналист из столицы весьма щедро высказался по поводу игры талантливых молодых актёров, сумевших интегрировать старую пьесу в современный мир, не нанеся ущерба оригиналу пьесы Островского.
Но, пожалуй, самой большой неожиданностью для главного режиссёра театра «На окраине» было предложение московского журналиста помочь в организации гастролей. И не где-нибудь, а в новой Москве, куда вошло недавнее ближнее Подмосковье.
На самом деле Плоткин не ставил целью переписать автора. Так, к тексту он отнёсся очень бережно. Зато совершенно изменил привычные декорации и, конечно же, костюмы персонажей, максимально приблизив их к требованиям дня сегодняшнего. Тем самым сделав их более близкими и понятными для зрителя, не избалованного классической пьесой.

Через пару дней после премьеры к Плоткину пришёл журналист из местной газеты, чтобы взять у него интервью.
Большая часть пространного интервью, занявшего целую страницу в разделе «Культурная жизнь города», была посвящена как раз авторской интерпретации Н.А.Островского.
-Не подумайте, что я осовременил пьесу из-за того, что хотел принизить умственные и эстетические способности провинциалов, не способных понять драматурга из ушедшей эпохи без дополнительных подсказок, - не оправдываясь, а объясняя свою позицию, отметил Вадим в интервью. – Я уважаю своего зрителя, более того, - доверяю ему. И, поверьте, не стал бы превращать библейских героев в ряженых, как и не посмел бы переделать на свой лад конкретных исторических героев, если бы им довелось оказаться на сцене театра.
Пьеса Островского «Таланты и поклонники» - это прекрасный материал, в котором раскрывается русская душа. А то, что я осовременил её персонажей, – это лишь средство, с помощью которого мне хотелось показать, что русская душа нетленна, а связь времён, как и связь поколений – вечна, как бы нам не хотели доказать обратное многие умники из дня сегодняшнего.
Этот ответ Плоткина был опубликован без купюр, впрочем, как и большинство из его ответов, данных им во время интервью дотошному журналисту.

* * *

В новом сезоне в репертуаре тетра «На окраине» появилось сразу две классические пьесы – теперь это были пьеса уже полюбившегося местной публике драматурга А. Островского - «На всякого мудреца довольно простоты» и «Король Лир» Шекспира. Плоткин увидел, как очевидно перекликаются проблемы, поднимаемые в пьесах и относящиеся к временам, давно минувшим, с теми проблемами, которые переживает современное нам общество. Выбор режиссёра оказался оправданным. Зрители очень тепло встретили обе премьеры. И снова было много хвалебной критики, снова местные чиновники от культуры тщательно искали, к чему бы придраться – и нашли-таки, о чём не преминули написать в местную прессу: «…Откровенно возмущает то неуважение к своему зрителю, которое демонстрирует режиссёр Плоткин в своей последней премьере «На всякого мудреца довольно простоты». Так, показывая на сцене события, происходящие в начале или середине девятнадцатого века, режиссёр буквально глумится над пришедшими на Островского горожанами, вложив в уста главного героя пьесы - Егора Дмитриевича Глумова следующие слова, ставшие в постановке финальными: «Кто захочет подробнее узнать, какими путями нужно идти, чтобы получить доходное место, приглашаю заглянуть ко мне на страничку в фейсбуке». Какой фейсбук в девятнадцатом веке, господин режиссёр?»

Именно после этой ремарки местных руководителей культуры Вадим понял, что нет смысла что-то им объяснять – они примут от него только оправдания за ошибку, а точнее, за то, что режиссёр посмел сделать что-то такое, что не укладывается в светлые головы чиновников.
Тем не менее, только представив, какую реакцию вызовет его собственная пьеса «Наедине с самим собой в кабинете задумчивости», всё действие которой должно было проходить в туалетной комнате, а единственной декорацией должен был по замыслу автора стать фаянсовый унитаз, Плоткин вообще отказался ставить её на сцене.
Прослужив в своём собственном театре около десяти лет, Вадим, скорее всего, повзрослел и понял, что привлекать зрителя, эпатируя, если и возможно, то лишь на начальном этапе. А потом нужно будет искать иные подходы, которые помогут – сначала докричаться до человеческих душ, потом достучаться до людских сердец и, тогда, если повезёт, наступит момент, когда актёры смогут говорить со зрителем шёпотом или вообще держать паузу, чтобы быть услышанными и понятыми. Именно по такому пути и решил Плоткин идти далее по жизни, посвятив себя служению театру.

P. S. Вадим крайне редко заходил к родителям, правда, перед каждой премьерой обязательно приносил им приглашения (контрамарок, как в столичных театрах, у него не было). На последнюю премьеру, однако, ни мать, ни отец не пришли. Решив, что они заболели, сын пришёл к ним с гостинцами – фруктами и соками. Оказалось, у отца к непогоде разыгралась подагра, потому и не пошли в театр. Сославшись на занятость, Вадим не задержался надолго, хотя от чая с любимым маминым вишнёвым вареньем отказаться не смог. Уходя, задержался в прихожей, остановившись возле туалета. Улыбнулся и, уже оказавшись на лестничной клетке, вслух произнёс: «А ведь там я когда-то мечтал, что любой творческий человек имеет право на бунт, а сам я обязательно стану бунтарём»…






Рейтинг работы: 29
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 4
Количество просмотров: 100
© 03.10.2017 Татьяна Леухина

Метки: Современный театр, русская пьеса, современный провинциальный зритель.,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 3, интересно 2, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 5 авторов


Виктор Астраханцев       22.10.2017   00:31:16
Отзыв:   положительный
Татьяна! Я прочел у вас интересный добротно написанный рассказ. В нем отражен, пожалуй, главный художественный конфликт театра - извечная борьба молодой режиссуры и зрелого мастерства, реформаторского и традиционного, поиска новых театральных форм и притяжение спасительной классики. Моцарт и Сальери – главные архетипы театра, стоящие по разные стороны этого творческого и поколенческого конфликта. Очень хорошо знаю возможные перипетии этой борьбы.

В комментах натолкнулся на ерничнество по поводу замыкания будущего режиссера в туалете. По моему, это очень точно выраженное стремление молодого человека отгородиться от внешнего мира, который еще не свой, еще чужд ему. Мир устроен по законам взрослых. А ему нужно обособиться, найти свой малый круг, чтобы не растерять возникающие в нем островки личности. У молодых не очень широк выбор, - это туалет, подвал, чердак, голубятня. Даже чтение с фонариком под одеялом можно отнести к моментам освобождения от зависимости. Сиречь - моментам свободы! Вы здесь абсолютно правы, как ни покажется это парадоксальным или ироничным. И таких моментов истины можно найти немало в вашем рассказе.
Этот рассказ - один из наиболее глубоких и точных по правдивости отражения творческих вопросов театра, встреченных мною на нашем сайте.


Татьяна Леухина       22.10.2017   06:52:09

Спасибо за добрый отзыв, уважаемый Виктор.
Юрий Алексеенко       03.10.2017   20:46:58
Отзыв:   положительный
А я то думал откуда либералы берутся. Из туалетов. Воистину так.
Татьяна Леухина       04.10.2017   01:43:53

Похоже, именно там они черпают возможность подпитываться своими либеральными мудризмами, отрываясь от реалий жизни. спасибо за отзыв.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1