Ранняя бахча


РАННЯЯ БАХЧА.

Самое ласковое поле в степи – созревающий баштан, местами заросший высокой травой, куда любят прятаться большие полосатые кавуны; и нежный ветер шевелит тишину пахучими соцветиями. Это когда выстрелы одностволки осыпают искрами наглых ворон, выклёвывающих воронки в спелых арбузах.
Вооружённый караульщик всем забредшим отвечает:
- Нет арбузов, зелёные ещё, ого…оо, позже, позже, через недели две будут… - и добавляет тихо. - Жена моя ещё кавуны не ела, тебе кавун давать буду.
Сам щёлкает, царапает ногтями по большой, блестящей пробравшимися лучами выпуклой коре, - определяет уже поспевший арбуз. Под мышку и в шалаш, под топчан во влажную прохладу земли, с хрустом нарежет хотение своё.
Старый сторож и зелёный как кавун экономист - оба Степаны, третий человек меж ними бродячий археолог степи, обросший Родион, рыжие толстые усы его свисают, будто лиса, - только пойманный суслик в клыках держит.
Все, за вбитым в землю столиком, грызут первый арбуз, самое сладкое начало в созревшей бахче. Пришёл наследственный хозяин нюхать торговый вес набухающих земных глобусов. Охранники бахчи не всегда щедрые люди. Косточки ножом отделяют, которые на семена идут; те, что выплёвывают, не годны для будущего урожая. Чёрные косточки изо рта сторожа, лениво оседают на выступающий живот; эконом, свой плоский живот оглядывает, не задерживаются семечки, падают прямо на землю; смотрит на копателя, озабоченно, высчитывает: сколько ещё арбузов нарежет дед Степан за всю вегетацию.
Когда пестики вянуть начнут он, не срывая корень тяжёлого плода, достаёт ножом один искристый гребешок; экономно давит нёбами сок, усталым умом думает: я не для того караульщиком тут нанимался, чтобы косточками плеваться.
Рассуждают Степаны о космических полётах двуглавых орлов.
Высокое время у златоустов, как побывавшее во рту семя, - не даст в будущем, богатство урожаю. Старый Степан медленно своё излагает, вроде сто лет прожил, и ещё сто будущих видеть собирается.
Молодой палит выученными доводами, не сравнить устаревшую грамоту бывшего колхозника, и установку нового землепользователя.
- Вы прожили как измотанное поколение, не владеете достижениями современности, и ваш прошлый строй, одно сплошное уныние, - молодой Степан, бережливо отделяет ножом скользкие косточки от мякоти, семенной материал запасает.
Сторож медленно сжал в наполненном рту сладкие красные искры, по нему видно, что он один хочет владеть тишью всего баштана. Археолог грызёт корку арбуза до травянистой белизны, мешает образовавшемуся в эту весну земельному наследнику выгоду сосчитывать. Много пороков упрятали прошлые слои веков в курганах степи. А баштаны были и будут, они наименование своё, - от создания света несут.
- Не люблю, когда даже об плохих родителях, вытирают лощеные постолы, - твердит Родион, отрезал большой кусок арбузного гребешка и кончиком ножа вставил в челюсть. – Оставьте, наконец, Советский Союз в покое, дайте ему отстояться, тогда всякий поймёт, каким он широким стоял до наступившей земельной тесноты. Чувствую, по простору, в котором много тысяч лет дико бегала конница и собиралась воля предков, - проволоку жгучую протянуть хотят, упутывают шаги. Посмотри на вольность прошлых улиц, и теперешние проезды меж домами в высоких строениях, - узость ума обнаруживается, внедрённое сжатие мысли теперешние люди мостят.
- А что толку от ваших просторов, трухлеющие развалины во дворах со свиньями, и одни камышовые кровли.
- Мой шалаш тоже камышом крытый, - дед Степан показывает на шалаш, - в жару дня, он прохладу бережёт; уж совсем ужато ходят те, кто не шагал по просторам империи, а прошлый строй мне, для улучшения общественной значимости целенаправленное образование дал. Я не учётчик, и не копатель, но среднюю вечернюю школу окончил, четыре года проходил; шесть директоров менялись каждое и лето, и в весну. Даже не знаю, откуда их брали. Всех приходилось спаивать, иначе выучиться невозможно. Не думайте, Степан Шатра тоже со всякими, людьми образованными общался.
Последний директор пришёл в вечёрку, с жёсткими намерениями поднять уровень посещаемости. Человек невысокий, костюм потёртый, шляпа с маслянистыми отпечатками пальцев, выбритый как убранная рожь, рассуждает толково, принялся утверждать: что не совсем каждому аттестат выдаст. Чувствуется! - потомственный наставник пришёл. Наконец и его удалось запоить, почти год не давали человеку вытрезвиться, не мог опомниться вечерний директор, - пора аттестаты выписывать, он авторучку роняет, коряво удерживает. У всех выпускников сияют в памяти размахи его удлинённой подписи. Больше других директоров продержался любезный Христофор Христофорович, - аж памяти сладко.
Да…а…, послали потом желающих, кто хочет заочно учиться - в Заводовский зоотехникум, и меня тоже. Шатра знает - как надо жить! Учебное здание спрятано в лесу, в усадьбе какого-то бывшего заводовского магната. Ворота портала встречают огромной аркой при въезде, два льва прежде стояли, их заменили мощными хряками, одни клыки что стоят.
На экзамене вступительном, помню, мне задача попалась про: сливы, яблоки и груши. Говорю: - Я садом не заведую, вон Миша Ржаной, он бригадир садоводческой бригады, его и спрашивайте.
Потом спрашивают: какие дроби бывают?
Отвечаю: волчьи, заячьи, и кабаньи, у меня одностволка, других нет!
Мы хорошо к экзаменам подготовились, вечером стол преподавателям установили, они тоже ребята не хилые, мне один худой длинный запомнился: ест, пьёт как трактор, всё рябое порося какое-то расписывал, канистры с креплячком опорожнялись, а порося необыкновенное, что он линейкой замерял, всё выше и выше вырастало:
- О таке рябе порося!.. - Оно у него больше осла вырасло. - О таке ряббб…, - рука голову мою покрыла; …и свалился под стол. Я его поднять хотел, а мне говорят:
- Не трогай Игрека, это у него всегда неизменная привычка.
Страна выращивала грамотных учителей, куда не глянешь, везде были призывы крепить учение, Шатра понимал время.
- Почему тогда ваша империя пропала, если вы сразу всеми достижениями удивляли мир?! Не помогло вам ваше императивное образование.
Радион, сквозь вырезанную арбузную корку, посмотрел на зелёного экономиста:
- Изнутри страна морщилась, увяла как переспевший арбуз, а население полётом на Марс продолжало тешиться, вот неудача прошедшего строя. Спокойствие установилось: будто в каких-то малых герцогствах и амманах отделившихся живём. Народы больших земель, не имеют право жить расслаблено, как в ужатые полукантоны. Скажи мне Стёпа: имеешь ли ты основание жить заботами своего малолетнего сына?..
То-то, тебя земля заботит, а не игрушки нужны, многоземельные обязаны настороженно ходить, планета устланная минами зависти; у зауженных от скуки, постоянно потерянные заявления вылазят.
- Вот-вот, - сказал Шатра, - я, когда шафёром работал, мы целый МАЗ потеряли. Значит, буряк с поля возим, машину поблизости во двор стройбригады на ночь оставляли, утром меняемся с напарником. Прибегает Пеня ко мне: где машина?
А я в вечер изрядно поддал, в бригаде – говорю.
Иду с ним в бригаду – нет машины!
Выходит, в гаражном дворе остановил; быстро в гараж. И там её нет, - молчим. Поехали в поле искать, машины катаются, – нашей невидно. Значит угнали! Весь день мотались, - село гудит с нас: целую машину потеряли. Вечером от отчаянья, заходим снова в стройбригаду, уже темнеет, охранником горбун Гушкин там сидел. Зовём его: - Дед Михаил, бай Михал!
Не отзывается. А видно, что притаился в высоком балдаране.
Памятник Карлу-Марлу, что в середине села стоял, на реставрации в бригаде валялся. Из трёх секций, живот полый, отдельной подставкой для щепы служил. Бюст, капитально на штаны цементные установили. В сумерках – Гушкин стоит. Наступаем на горбуна. Упёрлись в холод беленного алебастра, отскочили, с испугу в заросли вбегаем, лбами в металл ударились. Орём. Обошли строение, - наш МАЗ. От радости – тут же в пляску, топчем балдаран.
- Нашли! Нашли машину!..
- Снова свеклу возили?
Нее, нас на вывозку леса-кругляка, в Табаки послали, а полуприцеп не подготовлен, без стопов и указателей поворотов на пилораме в зарослях застрял, оброс вётлами, будто наш вездеход.
Говорим завгару: давай фонари, проводку, наряд выпиши, - мы тебе восстановим полуприцеп.
- Некогда, лес срочно со станций вывезти надо!
Пусть по-твоему будет, проезжаем мимо милиции районной, знакомый старшина дежурит.
Артёмыч! – кричу, полуось до завтра пристроить нужно, можно у тебя отцеплю.
- Ставь на штрафплощадку, не уведут…
На обратной дороге подхалтурили, мебель завезли спекулянту одному, до вечера пропили в чайной чаевые левые, дальше в долг тянем.
Завгар ездил недоверие своё, издалека проверять, обмяк, когда увидел, что полуось задержана, наряд срочный выписал на выкуп арестанта. Получили деньги мы в кассе, и поехали лес возить. Вечером установилось всегдашнее желание покутить допоздна. Кучеряво жили в равенстве всех средств! Слышал: Америка нам не верит.
- Придётся победить, что бы поверила, люди неспособные быть честными, всегда ко всем подозрительны, - сказал копатель и поднялся, - пойду бродить по оврагам, может, что найду. Я давно определился: все племена, которые правильно сидели в природе жизни, - поглощены. Правда звучит тихо, а люди стали бесчувственными к племенному единству, не надо чуждые народы пускать в нашу землю, она нам самим пригодится. Население материков разрастается беззастенчиво, у других тесно, а нам простор наш нужен. Надо сокращать лишние миллиарды весёлыми побуждениями, война народов не годится. Пусть другие жёстко ограничивают своё разрастание. Каменной стеной придётся оградить нашу вольность, не то задавят; эти люди пересытились чужим хлебом, идут парнокопытным стадом, и утаптывают все поля на своём пути, на них надо глядеть без сострадания в крови, они способны смять любое живое прорастание. Чего они идут!? Нужен новый закон: никого не впускать в державу, нехай каждый у себя выращивает свой баштан.
- Вы что не поддерживаете наступление новых ценностей?
Конечно нет, они портят нас, инвалидов берегут, а здоровых везде убивают. Мы не творили прошлых безрассудств, - возразил ещё копатель, - я против восстановления рабовладельческого строя.
- Правильно! – подтвердил дед Степан, - и я вот тоже вижу, что великие события пошли разгоняться в степи, выйдешь устало на рассвете, встретишь зарю нового дня, утро как выпеченный каравай в печи, ветерок колоски шевелит, тихо шелестят деревья, боятся шума ненужного, и сам, всё время весёлым снуёшь, когда никто не мешает. Вчера целая толпа монтёров: с машинами, с бухтами кабеля, со столбами, линию высоковольтную проверяют. Завалили в наглую: нет ли арбузиков спелых?.. чего они вообще хотят, они что сеяли? Мировое безделье давно зудит у меня под кожей. Настроение целого дня помяли своим вымогательством, укатил день ветреный, весь густой вечер грустным стоял, …и это только маленькая пыль.
Я тебе скажу: не надо потыкать безделью, давать больше чем забота требует, не думайте, Шатра время ловит, я почему караулить бахчу пошёл, потому что она лечит глупости и всякое недоразумение. Ты Стёпчик не обижайся, я из слов этих ласку вытягиваю, твой родители мне как родня были, доброе дело не нуждается в опеке. Тут такая грамматика, Родион прав: когда империя начала падать, все из ломтей делали вещи. Кто правил бывшим - настоящее возымел, Шатра тоже откусил больным зубом ковыль полигона, - конверсия называется. Перегоняли мы военные машины из одного края в другой, - кому-то они нужны значит. Сдал машину, лоскутки за предыдущую технику получил, и челноком обратно; снова за руль. Кто-то эшелонами золото вывозит, берега Дуная, и полотно дорожное продает. Ну, и я, всегда плавал успехами по реке жизни, тоже за разоружение стою, а зачем столько стволов, такому мирному населению. Безъядерную программу решаю.
Перевалил Карпаты, передал тягач без ракеты, - не на параде, ракеты людям не нужны. Мне говорят – жди! Мероприятие прикрыто, под двойное назначение подпадает, угловатое дело. Выйдешь на край города, а там страна чужая видна, не пускают дальше; своих перегонщиков держат их генералы.
Жду неделю, две – средства закончились. Много серых облаков превратилось в капли дождя. Одолжить шайбочки можно, но у меня суеверие запрятано.
В обед дня как обычно к киоску бедняцкому подхожу: «Последний грош» называется, в нём баницу творожную и бузу продают, - выстоять день можно.
Цыганёнок один, сирота видно, не поёт Хранитель над его звездой, одно и то же повторяет: - Тётя дай на баницу, дядя дай две копейки, смилуйся господин… - привыкли к нему, никто не подаёт.
Каждый на себе ощущает тот взгляд, который заслуживает.
Шарюсь в карманах - последние монеты, наскрёб на две бузы и баницы. Себе и цыганёнку взял, отошли в сторону, едим и молчим. Быстро пустота в руках влезла, - не кукурузу теребим; в разные стороны разошлись. Вечером я расчёт получил, напряг пуговицы в карманах, утром уезжаю. Проезжаю на такси мимо «бузины» той, цыганёнок на своём месте, обмотан – как итальянец в сальских степях. Издалека не слышно, но и так знаю: тётя подай, дядя дай…
- И как, купил ему бузу?
- У меня что, - время лишнее!.. опаздывал я на обедню военную. Вот сейчас вы разойдётесь, и я пойду дальше выгадывать, какая это птица зависла в небе, где поспевшие кавуны прячутся.
Снова начнётся: дай кавун, дай два арбуза…
Это что тебе, бывший совхоз?!
Нету, нету скажу, всё кругом зелено. Шатра знает что говорить.
Я один! …А вас очень много.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 31
© 03.10.2017 Дмитрий Шушунков

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1