Осенний сумрак


Осенний сумрак
Здравствуйте, читатель. В России наступила осень, и душа моя, окруженная мрачной круговертью желтых листьев, окруженная печальным карнавалом прощания, погружается в тоску смертную. Душа моя плачет и страждет оттого, что минувшего лета со всей его суетой, обидами и радостями, со всей его жизнью – грешной и праведной, уже не будет у нас никогда, и слезы ее заставляют разум мой «припоминать», а лучше сказать, угадывать те сюжеты, которые мои и есть. Ведь все, что может называться литературой под нашим именем, уже существует, оно «живет» параллельно с нами, и нам следует лишь увидеть и услышать его, чтоб записать. Грусть и слезы очищают наши души, а они и должны быть чисты – чисты от глупенькой зависти в конкурсах, от зуда политических споров (тут хорошо бы нам помнить совет отца Никона: «Нечего ходить оплакивать чужого покойника, смотри, как бы свой не засмердел») чисты от горя неслучившегося счастья, чисты от нелюбви к тому-сему и, главное, от боязни. И чистая душа узнаёт себя. Может, и в повестях, и вот вам первая.

Странный преферанс.

В нашем городе и теперь еще можно увидеть старый, невысокий дом из красного кирпича, стоящий одним боком на улице, которая раньше, когда прорубалась, называлась «Водочная», что ей больше подходило из-за обилия специальных, полезных для праздного народа магазинчиков, а нынче именуется «Восточная», хотя идет строго с севера на юг. Но это дело фантазии тех, кто у нас занимается переименованием улиц и строительством памятников культуры. Кто они, я не знаю, сам я улицы не переименовываю и памятники не отливаю.
Дом этот, кроме своего совершенно одичалого двора, любопытен тем, что совсем рядом с ним проходит мощная железная дорога, и примерно раз в полчаса по ней важно проходят гигантские составы груженые разным добром: углем, бревнами, автомобилями или, на худой конец, кочующими людьми. Дом тогда сотрясается и дрожит, кажется, вот-вот и плиты перекрытия рухнут, погребая под собой смелых жильцов, но вот уж лет сорок как он стоит, а все не развалится.
В доме этом, на третьем этаже, в небольшой квартирке (а в нем других и нет), забитой книгами по «самое не хочу», выходящей окнами как раз на железную дорогу, регулярно собиралась одна компания. Это были мужчины уважаемые, все из бывшей городской шпаны, и даже имевшие характерные отметины на разных местах своих шкур – свидетельства бурной и воинственной юности. Но теперь они были людьми остепенившимися, и если уж не совсем притихшими, то помудревшими, а значит, выдержанными.
Они играли в карты.
Я нынче сбавил темп, поэтому расскажу поподробнее: кто они и откуда взялись.
Гостеприимным хозяином, тем, к кому все наши почтенные господа приходили каждый четверг и приносили с собою кто пол-литра терпимо-вонючей водочки, кто сигарет с «запасом» на всех, а кто и просто без всего, с одним лишь желанием пообщаться, был Виктор «Полковник». «Полковником» его звали за осанистую фигуру, цепкий, как у Стеньки Разина, взгляд, а главным образом, за умение говорить громко и непререкаемо. Впрочем, иногда и умно.
Когда-то, будучи юным, «Полковник» получил специальность маркшейдера, и даже успел отработать сезон «в полях», осваивая хитрую науку геодезию, но скоро глупости эти прекратил.
Наши мегаполисы – Москва, Питер, вообще отлично снабжены инженерами-геологами, металлургами, химиками, зверотехниками, лесничими и прочая, хотя шахт в мегаполисах давно не роют и металл не плавят. Таково достоинство мегаполисов – в них есть все. Про запас.
Что касается все увеличивающегося переизбытка (если он кого волнует) металлургов и технологов разных производств, так дело-то очень просто решается: разогнать давно пора всю эту старую плесень – профессоров галстучных, пересказчиков говорливых, и ввести в университетах один предмет: «Преданность». И в дипломах писать просто, без намеков: «Специалист».
«Полковник» добывал себе пропитание случайными заработками – занимался отделкой офисов.
(В какой-то момент, пиная тротуары сити и разглядывая творения наших дерзких архитекторов, «Полковник» решил, почему бы он, да не дизайнер?) Да и квартирки иногда «проглатывал».

Хотя в преферансе «пар» нету, но всегда напротив него через стол, вроде как «в пару», сидел Игнатий Фисюк – тракторист из-под Львова, приехавший зашибить деньгу, и живший теперь чуть не подаянием. Игнатий трудился на объектах «Полковника» в роли мастера-золотые-руки. Но умел мало, зато много бывал оштрафован.
«Вы мне три де принтер купите, а потом требуйте качества», - так он огрызался.

Мне всегда нравилось общаться с Игнатием – слушать его рассказы о загадочной Польше и тамошних, сводящих с ума одним движением ресниц, панночках. Мне нравились правильные, европейские черты его славянского лица, черты, какие редко встретишь у нас на севере. Нарочно выйдете на улицу и взгляните в лица прохожих – какая непередаваемая смесь этносов!
Как-то наслушавшись патриотических речей, я достал семейный фотоальбом и со строгостью судьи Библейского разобрал свою родословную – я пришел в ужас. Один мой прадед по матери был, похоже, черемис, другой «шел» от ссыльных на каторгу украинцев (участников «Колиивщины») – просочились-таки! - дед по отцу, хотя и носил русскую фамилию и был Вятским мастеровым, внешность имел, как у Горького, что выдавало его чувашские корни, и только одна бабушка обладала иконописным лицом жительницы русского поморья. Я погладил ее фотографию и, взглянув на себя в зеркало, прошептал, как клятву: «великоросс!»

Вся компания дружно обращалась к Игнатию не иначе как «Игнат» и, через запятую, «Хохол», на что тот нисколько не обижался, но поправлял: «Не «хохол», а «оселедец»».

Третьим участником сходок был матерый методолог научного поиска Николай Николаевич Стрешнев, впрочем, кроме фамилии ни чем аристократическим не блиставшим. Был он по образованию философ, следовательно, глуповат. Обучение философии ставит задачей первейшей понимание «принципов» – когда уж тут читать Платонов с Кантами. «Принципы» Стрешнев уяснил, но едва раскрывал рот, чтобы поговорить о них, как его грубо одергивали. Вообще, с ним не церемонились, но любили за незлобивость, называя ласково: наш «му…звон». Когда дам поблизости не было. При дамах называли «Трешкой».
Он сочинял стихи и любил их прилюдно читать, что тоже не всегда удавалось.
Как-то он вздумал прочесть стих, начинающийся так: «Уж Русь моя родимая…»
Начало и само по себе звучало подозрительно, а тут на беду у «Трешки» шатался, собираясь выпасть, передний зуб, и говорил автор присвистывая. Получилось так: «Ус Русь моя родимая…»
Дальше общество потребовало прекратить декламацию.

Супруга Николая Николаевича была адвокатом, и часто выступала в судах, представляя интересы «Полковника» в бесконечных тяжбах с заказчиками.

Четвертым был Гена «Бил». Почему он был «Бил» сказать не могу, может быть из-за присказки его любимой: «Старик! (с придыханием произносится) Я так хочу под парус!»
В тот случайный миг своей пестрой жизни, когда у Геннадия оказались деньги, он вдруг стал стильным парусным яхтсменом в бандане и с трубкой, и до сих пор с трудом отходил. Паруса у нас часто ассоциируются с пиратами, а там и до Билли Бонса недалеко, но это домыслы.
Был он статен, породист, но холост, так как женщин подозревал.
«Женюсь хоть сейчас», - говорил он мне, - «но пусть она будет без претензий, без наглого желания руководить, не кокетничала чтоб с другими мужчинами, не обжора конфетная, не шмоточница и не требовательная истеричка, не лгунья и не лентяйка, дрыхнущая до обеда. Ну, и симпатичная».

Он был владельцем фирмы по производству изящных рамочек для картин, которые многим, наверное, нужны.
Рамочки приносили доходу ровно столько, что после покупки сомнительной колбасы и платы за жилье, «Биллов» баланс сводился по нулям.
Он был открытый человек, старой закалки (а он родом был из Питера – в Питере отличное воспитание дают юношам), прямо, без обиняков, говоривший едва знакомому человеку в лицо: «Старик, хочешь, обижайся, но ты - гений».
Эта искренность, эта правдивость нравились.
Фирма по производству рамочек часто выручала «Полковника», принимая на хранение случайно оказавшиеся лишними клей, плитку, фанеру и прочую хрень.

Они собирались по дождливым, ненастным четвергам (таковы четверги в жизни нашей, когда осень), неторопливо рассаживались на шатких стульях, шутили и даже о правительстве, переговаривались о внезапных новостях дня, роняли замечания о каторжной погоде, наконец, хозяин ставил рюмки, маленькую тарелочку с кислыми и дряблыми огурцами, клал лист белой бумаги, уже расчерченной и клал хрустящую колоду карт.
Начиналась игра.

Тем, кто не играл в карты, я объясню: в преферансе есть момент, напоминающий чем-то женский пасьянс, и называется он «мизер». Суть в том, что объявивший его, утверждает, что у него на руках самые маленькие по значению карты – семерки с восьмерками, и противники ни за что не вынудят его, ходя, покрыть (как в «дураке») их карты наибольшей, наибольшей-то у него и нет.
Мужчины строго, будто изучая поправку к закону, разглядывали карты.
- «Мизер» - сдержанным тоном, негромко, как и полагается, произнес Бил, и положил все свои десять карт на стол кверху «рубашками».
- Дуракам везет, - обронил угрюмо «Полковник», - бери прикуп.
«Прикуп» - две карты, которые играющий должен присовокупить к своим. «Прикуп» лежит в центре стола и что там – неизвестно.
- Кстати вспомнил, - сказал Трешка (это «кстати» означало только то, что ему захотелось поговорить), - помнишь, напились с тобой?
Он обращался к «Полковнику», не уточняя, когда и где они напились.
- Ну, рожай уже.
И Трешка родил.
«Просыпаюсь я дома ночью на своей кровати, рядом кто-то лежит. Я думаю – Татьяна. Думаю, дай хоть помирюсь что ли, ну, и обнял. Обнимаю и чувствую холод камня – меня аж до хребта холодом пробрало, и гладкость статуи – мрамор! – я чуть не заорал от неожиданности – подумал, что я где-то в могильном склепе, окруженный памятниками. Включаю свет, смотрю – девушка из камня. Выскочил как есть на кухню – Татьяна сидит и чай пьет. «Что это за чушка каменная у нас в постели?» - спрашиваю. А она: «Викуся подарила стильный горельеф, завтра придет мастер и установит в гостиной. Он дорогой, так что лучше пусть полежит в кровати. А тебе что, проспался? Я думала до утра не отойдешь».
Женщин, в их погоне за красотой, лучше не раздражать. Я взял раскладушку и досыпал в коридоре».
- А ты девушку-то за бюст трогал или сразу? – поинтересовался Игнат.

Бил перевернул две роковые карты. Пиковый и червовый – два туза смотрели на игроков грозно и величественно.
- Ах, ты!
- За речью следи, - с тихой радостью в голосе вставил «Полковник» - они играли на деньги.
Проигрыш намечался колоссальный.
Игнат с улыбкой налил по рюмочкам и начал рассказывать, как правильно солить сало.
Трешка встал и прошелся, разминая затекшие ноги.
- Вот ненастье, должно быт надолго, - сказал он, выглянув в окно.
«Полковник» набрал в чайник воды.
Никто не торопился – дело было почти готово.
В это время из соседней комнаты явственно донесся вкрадчивый, язвительный женский смешок.
- Нина дома? – удивленно спросил у «Полковника» Трешка.
- На работе, - «Полковник» строго насупил брови, - не знаю, кто там шутит.
Мужчины подошли к дверям и заглянули внутрь комнаты – она была пуста. Слабо-фиолетовый воздух. Роскошные стеллажи с разноцветными книгами тянулись вдоль стен, в центре стоял коричневый, трехногий столик и кресло, покрытое шкурой козы, но ни одной живой души не было, и спрятаться было явно негде.
- Я точно слышал женский смех, - сказал Игнат, - поди-ка, машинка какая спрятана. Нинин подвох.
- Парни, - предложил печальный Бил, - я посижу здесь, покараулю, пока вы там резвитесь.
Игроки вернулись к столу.
Они были джентльмены, поэтому играя «за Била», старались «наказать» его поменьше. Они спорили, перекладывая комбинации карт, соглашались, время летело.
- А где Бил?
Бил сидел в кресле, запрокинув голову и безвольно уронив сильные, красивые руки по бокам. Казалось, он спал.
Мощный шлепок ладонью «Полковника» по щеке заставил его очнуться.
- Хватит спать. Игра окончена. Нашел «машинку»?
- Нет, - отвечал Бил.
Когда все расходились, Игнат шепнул «Полковнику»:
- Бил что-то недоговаривает. У него глаза лгали, когда он сказал «нет».
«Полковник» хмыкнул.

Прошла неделя, и та же компания собралась за тем же столом.
Погода еще больше ухудшилась: шла мелкая снежная крупа вперемешку с холодным дождем, ветер выл тоненьким голосом, будто скулил жалобно, и серость повсюду.
Игра шла вяло, и Игнат тешил компанию рассказом о том, как ездил в Краков и охмурил там племянницу ксендза, с которой у него потом были шуры-муры чуть не в ризнице.
- Да ты безбожник! – с улыбкой говорил Трешка (он был атеистом и любил шутки над попами).
«Пани Ядвига, - рассказывал Игнат, - была красива неописуема – от одних глаз сердце дрожало, и горда, как все полячки. Я две недели бился, дарил цветы, таскал по кафе, наконец, вижу – не совладать. И тут она мне говорит, а сама в сторону смотрит: «Игнат, я тебя буду любить, если ты дашь мне тебя укусить». Я во всю эту болтовню про вампиров не верю, и говорю ей тогда: «Да хоть ешь!» Сидим мы на диване у нее, у меня голова кругом идет, она расстегивает мне рубашку и с улыбкой целует меня в плечо, вот сюда, и тут же кусает. Я терплю, и вдруг чувствую, какой-то укол, будто у пани жало выросло.
А через минуту у меня голову отключило – я, как сбесился, и только к утру в себя пришел. Смотрю, Ядвига спит. Я потихоньку раздвинул ей губы – она ничего не чувствовала – и посмотрел. К зубам у нее был прикреплен маленькая пипетка с иголкой, вроде шприца. «Э, - думаю, - да с тобой, пани, до инфаркта допрыгаешься. Знаем мы ваши стимуляторы». И уехал тем же утром во Львов. Женский каприз, конечно, святыня, но иногда надо и строгость применить».
- А что Львов, красив? – спросил Трешка.

- Мужики, правда, не могу, хоть убивайте, но у меня «мизер», - тихо произнес Бил.
Все замолчали. Тишина стояла полная.
- Бери «прикуп».
Туз пик и туз червей – они перевернулись, освещая всю комнату и лица игроков зловещим светом.
Все молчали и ждали.
Из соседней комнаты раздался приглушенный, злорадный, издевательский женский смех.
- Так! – воскликнул «Полковник», - а вот сейчас найду и погляжу, что это за хохотунья!
Все решительно двинулись в «ту» комнату. Минут двадцать мужчины делово перекладывали книги, потом им стало надоедать.
- Если динамик маленький – как его найти? Никак.
- Идите, я покараулю, - дрогнувшим голосом и, не глядя на друзей, сказал Бил.
Воздух комнаты клубился фиолетовыми оттенками.
- Не скучай здесь.
Они опять сидели втроем, говорили и выпивали, а ветер за окнами стонал и сек снежной крупой по стеклам, а Бил опять все не шел.
- Он там не крякнул случаем?
Они вошли в комнату. Бил сидел в той же позе – безвольно-полумертвой. Теперь шлепки не помогали, и только щедрое орошение водкой изо рта, произведенное Игнатом, вернуло Била к действительности.
- Хватит шутить! Что тут? Рассказывай!
- Жизнью клянусь – ничего, просто засыпаю.
Перед «пока» на прощание, «Полковник» сказал Трешке, глядя вбок:
- Больше не надо давать ему играть «мизер», проследи.
Трешка наклонил голову.

Прошла другая неделя, и все собрались.
Ветер холодный и северный не скулил, а выл, гоня в души и умы серую мглу, и сотрясал кирпичный дом, как проходящие груженые составы. Оборванные, потерявшиеся листья метались по воздуху, не находя пристанища и были уже не желтыми, а грязно-коричневыми. Мертвыми.
- Вот погода дрянь, - заметил Игнат, - и ветер такой, будто волки воют. На Волыне полно волков.
- Это небесные волки, - вставил поэтическое Трешка, - воют о душах наших грешных.
- Мечи карту, проповедник! – рявкнул «Полковник». Он заварил чаек покрепче и к дежурным огурцам добавил по ломтику сыра. Немного, чтобы Нина не заметила.
Прихлебывая чаек, «Полковник» поведал собравшимся, как он ловко «замял» одно спорное дело.
Дело было с одной заказчицей, молоденькой еще хозяйкой косметического салона, и «Полковник» думал, как использовать мощный интеллект, когда его, интеллект то есть, не хотят? К его удивлению он заметил, что хозяйка, несмотря на молодость, ведет себя очень развязно-опытно, чуть не игриво. «Ишь ты», - подумал он тогда, купил шампанское и пришел к ней домой. Он был встречен радушно. Шампанское было выпито, было открыто еще вино, и еще. Потом они с заказчицей вдруг поняли, что любят друг друга. «Я как в раю побывал», - вспоминал «Полковник», - «молодая возлюбленная, притом совершенно раскованная». А еще потом он отнес ее на руках в душ. И вот стоя в душе, он, голый «Полковник» перед голой заказчицей, увидел, как струи воды размывают макияж, и вместо прекрасного, молодого лица показывается морщинистое лицо не старухи, но тетки в серьезном возрасте. Это лицо с улыбкой смотрело на него и сказало:
- Что, не ожидал?
Через час заказчица опять стала юной прелестницей, но очарование ушло. Он знал ее тайну, а женщина без секретов - для нас не женщина.

- Совместные походы в душ или баню – это безнравственно все-таки, - заметил Игнат.
- У нас устав не монастырский, - возразил Трешка.

Игра была бойкой.
Трешка нахально торговался, не давая никому играть, много проигрывал, и все могли быть в хорошем настроении, да не было его – все ждали. Когда?
- «Мизер», - сказал обреченно Бил.
Все молчали, наконец «Полковник» сказал:
- Играй без «прикупа».
- Ты думаешь, я испугаюсь?
И Бил посмотрел на «Полковника» с такой тоской, что тот рукой махнул.
Комната озарилась огнем вспышки.
- Ну, конечно!
Два туза!
Смех из комнаты, из дверей которой струился фиолетовый свет, раздался такой же тихий, но жуткий, нечеловеческий. И все-таки женский.
Бил поднялся.
- Ладно, ребята, не поминайте лихом. Игнат, «штуку», что ты должен, прощаю.
Мужчины смотрели в мрачное окно на миллиарды мечущихся листьев.
Он ушел.
Спустя двадцать минут, не занимаясь больше картами, и не заходя в ту комнату, «Полковник» вызвал бригаду «неотложки».

Патологоанатом написал в заключении, что смерть наступила в результате остановки дыхания, но без признаков насильственной асфиксии.

Хоронили мы его скромно и по-быстрому – чего деньгами зря сорить?
Могилку вырыли на самом конце кладбища, и мужиков кладбищенских всех отпустили – «копателей» - чай, и мы не без рук.
Гроб простенький стоял на двух досках над сырой могилой. Шел противный, мелкий дождик, закрывающий все серой пеленой. Ногам было холодно. Мы стояли и вспоминали наши судьбы.
- Чего парня мочить, закрывай Игнат! – распорядился «Полковник» - пора было уже и за стол.
Игнат водрузил на гроб крышку, взял молоток и стал забивать гвозди.
Из гроба донесся явственно торжествующий женский смешок.
- Скорей давай! Вытаскивай доски! Опускай!
У нас волосы на головах шевелились. Мы кидали землю в могилу, а смех все шел снизу, заглушаясь, из-под земли. Наконец насыпали холмик.
- Эй! А крест-то забыли!
Деревянный крест лежал поодаль.
- Вы как хотите, - сказал Трешка, - можете откапывать и ставить крест, но я – в машину.

Позже я разговаривал с «Полковником» об этом случае.
- Странное все-таки дело. Зачем Бил пошел в третий раз в ту комнату? Что его влекло?
- Странно другое, - заметил «Полковник», - странно то, что последний «мизер», все-таки, несмотря на двух тузов, был «не ловленный».
Бил сыграл его – вот так.


















Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 41
© 02.10.2017 Алексей Зубов

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора












1