моя спасительная недоверчивость.


«НН – Н»
И сказала подруга деланно:
- Ваше деланное недоделано,
То, что делано -
Недоделанно («е»)-переделанное
Плохо-сделанно («е»), хоть и сделано.

Периодически приходящему ко мне желанию заняться философией, я, указав ему на приведенную выше абракадабру, спрашиваю, но как? Ка строить логически-непротиворечивую, строгую картину мироздания в языке, где изменение одной лишь буквы в окончании слова приводит к образованию нового понятия? Зачем удерживать мысль в рамках правил, основанных больше на традициях, чем на здравом смысле, к тому же часто противоречащих одно другому? Почему «увидав справа», он «свернул вправо»? Почему, когда она «заворожена», то смотрит «завороженно»?
Гегель хвалил немецкий язык за изобилие близких по смыслу, но в деталях различающихся терминов – это, по его мнению, дает немцам преимущество в спекулятивном мышлении. (В Английском «голубой» и «синий» неразличимы, а есть ли в нем «основополагающая всеобщность отрицательного» – не ведаю.) Кстати, тем из вас, кто заинтересуется этим искусством – искусством «чистого разума», я советую прочитать первый том его «Эстетики» - наиболее внятная у него вещь, там есть любопытный абзац прямо о нашем техно-обществе, который прекрасно показывает ясный ум этого великого мыслителя. «Эстетика» даст и полное представление о диалектике или картине мира «переходов». Вас удивит, что его диалектика не имеет ничего общего с той пошлостью, которую преподают наши университеты, да еще и под видом Марксизма. Я уважаю Маркса за эрудированность и сверхчеловеческое трудолюбие, но не могу простить ему его почти религиозной веры в эту фикцию – прибавочную стоимость. Возьмите третий том его «Капитала» и вы увидите, как блестящие, остроумные, современные рассуждения о движении капитала, о биржах и акциях соседствуют со смехотворными постулатами о том, что, дескать, железнодорожные рабочие приносят прибавочную стоимость, следовательно, они эксплуатируемы, а работники торговли прибавочную стоимость не приносят, значит, и эксплуатации нет. Подозрительная толерантность к «лавошникам» - не пролетарская. Найдите этот абзац и дайте прочесть какой-нибудь кассирше-марксистке. Будет интересно.

Вообще-то, я не доверяю им обоим. Эта недоверчивость у меня с детства.

Маленьким мальчиком, придя из школы, я закрывал за собою высоченную дверь большой и пустой (и мама и папа были на работе) квартиры, мыл в сумрачной ванной комнате руки и, пройдя на кухню, обнаруживал там, на столе, завернутую в полотенце кастрюльку с гречневой кашей – мама заворачивала кастрюльку, чтобы сберечь тепло и избавить меня от ужаса перед зажиганием газовой плиты. Я точно знал, что газ может взорваться, и поднести горящую спичку к шипящей конфорке было сверх моих сил.
Газовая плита вызывала страх еще и потому, что иногда мог прийти «Горгаз», украсть меня или убить – по крайней мере, мне строжайше было запрещено открывать дверь «Горгазу».
Поев кашу или котлеты или пирожки, я садился в гостиной за высокий стол, а чтобы писать и рисовать было удобнее, подкладывал под попу на табурет книжки, чуть ли не словарь Даля – он был удобен по формату. Дальше я делал уроки. Особенно мне нравились уроки, где можно было рисовать иллюстрации, например, география или история.
Так однажды, сидя на Дале и болтая в воздухе ногами, я увлеченно рисовал карту феодальной Франции, как вдруг в дверь громко, властно постучали. Я подбежал к двери и спросил, как меня учили: «Кто там?» «Горгаз» - прозвучал хриплый мужской голос.
Ужас. Чистый ужас без примеси сопротивления разума – он овладел мной мгновенно, как удар с неба. Со всех ног я кинулся по длинному коридору подальше от двери, и заперся в туалете. Там я и просидел до того времени, пока домой не вернулась мама. Она спросила: «Ты где? Ты зачем заперся? Ну-ка открывай!»
Но я не спешил, я вдруг представил, что «Горгаз» может подделать голос мамы – и я заплакал от горя. Страх лишал меня матери! И только гневный голос отца, обещавший выдрать меня хорошенько, вернул меня к действительности.

С возрастом недоверчивость к очевидному только усилилась. Подростком я испытал чувство влюбленности – в общем-то, славное, облагораживающее людей чувство. Но испытав его, я был насмерть отравлен ядом подозрительности, и вот почему. Объектом моей симпатии была милая девочка-подросток, белокурая, худенькая – просто эльфийская принцесса. У нас были свидания – так она говорила подругам, а у меня сердце замирало от звучания этого слова: «свидание». На одном из таких свиданий (а проходили они в старой парковой беседке, утопающей в кустах сирени) я почувствовал, что мне надо решиться и поцеловать ее. Мне было очень страшно и непонятно – как это произойдет? Она – я не уверен, но, скорее, да – давно ждала этого. Мы молчали, сидели на лавочке, наши руки соприкасались, и через рукав рубашки меня опаляло девичьим магнетизмом. Я искоса посмотрел не ее лицо – и (я прошу, верьте мне и не спешите с ироничным диагнозом), и под нежной, светло-бежевой от загара (был конец лета) кожей милого лица увидал другое лицо – лицо черное, морщинистое. Лицо полуночной ведьмы. Я увидал его настолько отчетливо, что не в состоянии был пошевелиться от страха. Она спросила что-то, я ответил. Она опять что-то сказала, она ждала! И я, холодея от ужаса, приблизил свои губы к ее губам, и мы поцеловались! Мы целовались, и это было восхитительно прекрасно! – а я ждал, что меня проглотят, или в меня залезут.

С того случая я стал испытывать сильную робость к блондинкам, я их подозреваю в двойственности образа. Я признаю их женскую красоту, но оставаться с блондинкой ночью в купе вдвоем – свыше моих сил.

Другой случай еще больше усилил мое неприятие мира видимого.

В ту пору я был студентом Физтеха. Как-то в конце сентября я вышел из учебного корпуса и, пройдя по яблоневой аллее несколько шагов, уселся на скамеечку. Погода стояла отличная – тихо, ясно, и хотелось просто посидеть, полюбоваться на прощание перед красочными метаморфозами природы летней зеленью. Рядом со мной на скамейке сидел мужчина лет пятидесяти, по виду, (он был строго, не по «уличному» одет, да и лицо было с умом) преподаватель.
- Решили посидеть, отдохнуть между «парами»? – спросил он, и продолжил: - я только здесь и отдыхаю, совсем не могу спать.
- Почему? – спросил я опрометчиво. Нельзя задавать вопросы, до которых не дорос. Которые вообще не твои.
- Не могу закрыть глаза. Веки-то я смыкаю, а толку нет – я через них вижу так же хорошо, как будто и не закрывал.
- Быть не может! – вырвалось у меня.
- Может. Я вообще очень измучен этим – способностью видеть сквозь. Мусор вынести не могу – нет сил, идти на помойку и видеть.
- А что там не так?
- Как что? Там все контейнеры заполнены трупами младенцев.
Я встал, извинился и быстро ушел. «Преподаватель» показался мне очень уставшим и больным, но вот какое продолжение имела эта встреча.

Я был уже взрослым мужчиной. Мы с Катериной сняли квартиру поближе к «центру» - нам всегда нравилось «ядро» города. Целый день мы ее отмывали и собирали в пакеты мусор, оставшийся от прошлых жильцов. Наконец, (была уже глубокая ночь) более-менее все было завершено.
- Я пойду, приму ванну, а ты вынеси сейчас мусор, хоть и темно – чтоб не пах, - сказала Катерина и многообещающе улыбнулась.
Я взял пакеты и пошел искать помойку – местных дворов я еще не знал.
На мое счастье какая-то бабушка гуляла по двору с собачкой.
- Скажите, пожалуйста, где тут помойка? – обратился я к ней.
- Помойка-то? А вам для чего? – неодобрительно разглядывая меня, поинтересовалась бабушка.
- Как для чего? Мусор хочу выкинуть.
- Ладно, хоть мусор, а то несут, черт знает что.
Она указала мне направление, и я пошел, посмеиваясь:
«Черт – те что!» «А может, младенцев», - шепнул в голове осторожный, «старый» голос.
Я подходил к контейнерам, которые во тьме казались высеченными из колдовской скалы, и замедлял шаг. «Там младенцы!» - стучало и ворочалось у меня в голове.
Наконец я встал – у меня духу не хватала подойти ближе и заглянуть во чрево контейнера. Я размахнулся и бросил пакеты в темную бездну. И когда они, шурша, рухнули вниз, мне показалось, я услышал стон. Я бросился прочь, и только подходя к дверям, стал сердито укорять себя за излишнее фантазерство.
Катерина была в одном банном халатике и с махровым полотенцем на голове в виде тюрбана.
- А тебе тюрбан идет. Загадочность какая-то, - отметил я.
- А так идет? Решила добавить романтики в имидж, - и Катерина сняла полотенце и тряхнула свежевыкрашенными, белокурыми волосами – она стала блондинкой. Боже! Как она оказалась похожа на ту девушку, ту, из беседки!
Я попятился и прижался спиной к двери.
- Ну, я жду!
У нее была красивая, светло-бежевая кожа – был конец лета.
И я понял, что все решается заранее, и уж точно не тобой.

Я живу тихо и безропотно. Я знаю, что душой моей владеет полуночная ведьма, а разумом недоверчивость.
Я нахожу утешение в философии – моя логика непротиворечива. В ней есть ответ на известный парадокс Зенона, – с какого зернышка начинается куча? – и звучит он так: куча начинается, когда прикладывается море энергии по перекладыванию зернышек.
«А когда начинается море?» - спросите вы.
Море начинается с берегов, и оно неделимо.
И я бы с удовольствием написал бы трактат об этом, но мне мешают слова – видимо, Даль мстит.
Но вас это спасает.
Россию всегда спасает чудо – то морозы в сентябре, то скачок цен на то «добро», какого у нас пруд пруди.
От моей философии вас спасает то чудо, что в обеспеченном детстве у меня не было своего стола.
Ведь словари следует держать в другом месте.







Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 16
© 17.09.2017 Алексей Зубов

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1