Смородины ведёрко


Ведёрко-то — махонькое. Из-под майонеза. Его и нарвать — два чиха воробью. Второй раз закурить вряд ли возжелаю… Но — ведёрко же! Так я в детстве поймал за весь день всего лишь трёх верхоплавок. Домой вернулся голодный до тошноты. Но времени до возвращения мамы с работы оставалось совсем немного, поэтому я кинулся к плите и успел-таки приготовиться к гордой фразе: «Вот, мама, тройная уха! Сам наловил! Отец придёт, а у нас — уже всё готово…»
Вот и сегодня… вернусь домой… Блэк меня, конечно же, услышит ещё на лестнице, и внук по его лаю поймёт, что это я иду, и заранее откроет дверь, а я ему скажу: «О! Санёк, смородина — метель всё ведро, ни в чём себя не ограничивай!.. Ну, а если что останется — варения наварим на всю зиму».
Одна беда с этой гибридной смородиной — длинный хвостик на самом темечке. Хвостик из высохшего цветочка, некогда цветочка. Так что всё не так просто с ней, с этой смородиной: раз — сорвал ягодку, два — оторвал хвостик, три — бросил ягодку в ведёрко. И раз-два-три, раз-два-три…
Чёрная гибридная смородина — как и чёрный паслён — ягода не то чтобы моего детства… Точнее, не просто ягоды моего детства. Отец мой прикупил садовый участок ещё до того, как обо мне потрудиться — основательно готовился, дай Бог ему здоровья!.. И всё-то то, что положено, у нас там имелось… А ведь бабушкам же тоже нужно чем-то внуков привечать.
Одна бабушка гостинчила нас подушечками — эт конфеты такие. Мерзость редкостная. Снаружи — совершенно ниобчёмная карамелька, обсыпанная серыми кристалликами сахара. А внутри — неопределённого происхождения повидло. Петушок сосательный куда как вкуснее. Он — в целлофане. Прозрачный. На палочке. Его так здоровски вытаскивать изо рта и меряться с друзьями. Или смотреть на солнце сквозь него. А из палочек потом можно соорудить настоящий индейский вигвам и заселить его семечками. И это не важно, что семечки черные, а не краснокожие: это просто у них племя такое — черноногие…
Нет, есть ещё одна беда с этой смородиной — желтые листики. И откуда только они берутся? Разгар лета, а маленький золотистый листик непременно где-то отыщется и упадёт в ведёрко. Обычно сборщики на них внимания не обращают, но я-то сейчас никуда не спешу. И улыбаюсь, усмехаюсь сам себе: всё равно дома пара-тройка их, этих жёлтых чудинок, обнаружится среди ягод.
А подушечки вечно слипались в кармане в один комок, вбирая в себя все обрывки ниток, комочки земли, рыболовные крючки, спички с облезшей серой — всё, что находится в каждом кармане у порядочного мальчишки. И есть это можно было только на рыбалке. Потому что ни один уважающий друзей оголец не потратит ни единой минуты на лишнее дело — собирать еду с собой. Удочки, черви да «мам, я на рыбалку», брошенное уже в дверях — вот то, что может позволить себе настоящий пацан в стандартном состоянии «шементом». Часа через два-три сидения у воды аппетит разгорается неимоверный. И вот тогда-то подушечки те самые — манна небесная. А так… когда ты приезжаешь к бабушке, и взрослые уже собирают на стол, и мясом жареным аж на всю округу потянуло, и грибочки солёные уже укропчиком посыпаны, и арбуз солёный на ломти развален, и бьют тебя не по руке, — чтоб не выронил то, что со стола стянул, — а дают легчайший подзатыльник — подушечки эти…
А вот это — уже не беда, это — гнусность! Проклятая тля. Порой так облепит кисточку, что и ягод уже не видать.
Этим годом отец позвонил недели за две до дня рождения матери: «Приезжай пораньше! Поможешь подарок купить — я ж не вижу ничего, а слышу и того хуже…» Пошли за агрегатом. По дороге отец увидал на развале те самые пресловутые подушечки — остановился, что твой Ленд Ровер о бетонный столб: «Давай, купим матери!»
— Пап, да ты — чё? Гадость эту покупать… Тут вон шоколадных — названия читать замаешься…
— Понимаешь… а что у нас было в том Сталинграде? «Мопасеешки» такие же вот — гривенник за семь штук. Подушечки простые — по три копейки за штуку. А с начинкой — по пятаку…
— Да и зубов-то у вас на них нет…
— Дурак ты!.. сын мой… хоть и сам уже в дедах.
Вот чего я не едал после ухода «подушечной» бабушки, так это вареников со бзникой — так она называла черный паслён. Каждый год они оставляли несколько кустиков паслёна по краям картофельных грядок. И к осени те кусты разрастались до необъятных размеров. И ягодки их кропили сладчайшим соком. Так что потом приходилось долго-долго отмывать руки от налипшей земли. А вареники выходили нежнейшими, так что совершенно невозможно было надкусить их, не обрызгавшись…
У второй бабушки было четыре громадных куста гибридной смородины. И была та смородина крупной, как вишня или даже абрикос. Иззелена-чёрной. Её и срывать-то было как-то неловко: ну, глаза же! натуральные глаза… «Ах эти чёрные глаза у нас в колхозе…»
А ещё в каждом пионерском лагере у нас бывал непременный поход по смородину. Идти приходилось далеко — часа полтора-два: ведь всё в более ближнем доступе обклёвывалось ещё в бурости.
Девчонки ступали степенно. Парами. А мы шныряли по обочинам и подкидывали им в ведёрки с бидончиками голыши, шишки лопуховые, жуков, кузнечиков. Особый кайф — споймать жабу. Своей-то, конечно, кидаешь исключительно цветы да чужие булыганы вытаскиваешь… а там, глядишь, и подерёмся.
Гибридная смородина бывает трёх цветов. Красная — покислее. Желтая — чистый мёд. Но обе они в таре быстро лопались и заливали всё соком. Зато чёрная до самого лагеря оставалась целёхонькой. И девчонки угощали нас от души: мы-то своей нарывать не успевали, а что и нарывали — съедали ещё по дороге обратно. А девчонки после «тихого часа» да полдника подходили к тому, на которого «глаз положили» да, отводя взгляд, говорили: «Хочешь смородины?»
Бабушка варенье смородиновое варила царское: каждая ягодка — не смотри, что чёрная — на солнце просвечивалась, каждым зёрнышком играла. Мать, когда торт варганила, непременно их поверху выкладывала…
А сок какой из той смородины!.. И смородиной, и вишней, и яблочком отдаёт.
Нам я, конечно, тоже нарву, но Саньке — самая крупная, самая отборная, чтоб как твой арбуз была…
Вчера смотрел телик. На рекламе стал шариться по каналам и наткнулся на Ricchi e Poveri. Старое доброе итальянское трио: два мужика и Анжела Брамбати. И никто не замечает, что моя Маня с ней — одно лицо. И те же чёртики в чёрных, как эта вот смородина глазах. Когда я Машке шепчу на ухо «Ма-ма, ма-ма… Мама Мария…», она непременно берёт меня за руки, чтобы ещё теснее сжать мои объятья, и называет меня старым плавучим чемоданом.
Кстати, на днях стал невольным свидетелем примечательной сценки. Внук мой привёл всю ораву своих сотоварищей к опорному пункту милиции и обратился к первому же субъекту в погонах:
— Дядь, а, дядь!..
— Чего?
— Хлеба дай — кушать хочется…
— Чего?!.. А ну — кыш отсюда!
Мой внук медленно, разочарованно, но как бы ещё не потеряв последнюю надежду, оборачивается к друзьям, разводит руками:
— Ну вот… А вы — мент, мент… Его же сразу видно — из налоговой…
— Чего?! — взрывается мент. — А ну — стоять! А ну — сюда! Дай им по беляшу, — бросает купюру на блюдечко лотошнице.
— Ну вот… — говорит мой Санька, доедая беляш. — А вы всё — из налоговой, из налоговой… Его же сразу видно — мент позорный! Ему три месяца зарплаты не платят. Он на беляши-то — и то от семьи оторвал. А в налоговой нас шашлыками угощали…
— Чего?!.. — взрывается мент.
Да огольцов уже и след простыл.
Нет, нормальный внук у меня растёт… нашенский.
А, вот уже и ведёрко полон — отнесу жене: пусть и Саньке будет чем бабушку вспомнить.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 45
© 16.09.2017 Patriot Хренов

Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1