Скандалю с Булгаковым


Скандалю с Булгаковым.
Зачем ввязался?

"Я конечно,презираюОтечествомоес головы до ног…»

Михаил Булгаков. Последние дни (Пушкин)

Пьеса в четырех действиях


И, сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной...

«Евгений Онегин»

Бирюкова: Ой, да л-ладно! Ты презирал Отечество наше с головы до ног. Это было не твое Отечество.
А вот я НЕ презираю. Я рада, что принадлежу этому Отечеству. Оно мое. И другого у меня нет. И я буду враждовать с любым, который мое Отечество презирает.
И. Если презираешь свое, значит, в восторге от какого-то другого? И от какого же? Вот куда лично я хотела бы нарезать из ридной Рашки? Пендосия? Бр-р-р… Ж-жабоедия? Макарония? Наглосаксия? Или это, - Зимбабла. О, торжество демократии, слабоды, равенства унд брудершафта… Я лично симпатизирую Германии, но и тут – очень долго между нами еще будет тень покойного Адика, так что поосторожнее с буйными восторгами. Я разговаривала с немцами – ах, они пришли аслабанить нас от Швондера и ко. Ага, так я и поверила!.. А от кого они шли нас ослобонять, когда Швондера еще не было? Ась? От нашего лебенсраума. Не надо мне других Отечеств, я уважаю свое.

*
- Пушкин, на тебе кровь!
- Это моя кровь!
- Врешь! Это из ипатьевского подвала. На тебя тоже брызнуло.
И пятна крови становится видимыми.
Пушкин пытается стереть одно из таких пятен – теперь и руки в крови.
- Мне тогда было только 19 лет!
- Береги честь смолоду, сволочь! Есенина они убили. Яша Блюмкин убил, с него Юлик потом срисовал Штирлица. А тебя они же прославили. Очень ты им понравился. Классные у тебя друзья!

Нет, ты, Санек, Христа не оскорбил,
Своим пером ты не задел Его нимало —
Разбойник был, Иуда был —
Тебя лишь только не хватало!..

И проч.




Действуют:
Пушкина.
Гончарова.
Воронцова.
Салтыкова.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вечер. Гостиная в квартире Александра Сергеевича Пушкина в Петербурге. Горят две свечи на стареньком фортепьяно и свечи в углу возле стоячих часов.
Бирюкова: Фано старенькое, естесно. Ну откуда великому поэту взять новенькое? Тут, понимаешь, царизьм, великосветская чернь… хорошо, хоть старенькое было. Не успел пропить. И ФИО дается полностью – почтение-с… Что-то я сомневаюсь – а в 1837 году могло быть старенькое фано? Их же недавно изобрели. Оно же не успело состариться! Вики: «С 1760-х гг. фортепиано широко распространяется во всех европейских странах, в том числе в России.» 1837 – 1760 = 77. Пес его знает, может и в самом деле старенькое… Ладно, оставим это.
Через открытую дверь виден камин и часть книжных полок в кабинете. Угли тлеют в камине кабинета и в камине гостиной.
Александра Николаевна Гончарова сидит за фортепьяно, а часовой мастер Битков с инструментами стоит у часов. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя...»
Битков. Какая чудная песня. Дозвольте узнать, это кто же такую песню сочинил?
Гончарова. Александр Сергеевич.
Битков. Скажите! Ловко. Воет в трубе, истинный бог, как дитя.
Прекрасное сочинение.
Бирюкова: Нелепый диалог. Почему Булгаков этого не ощутил? Ах, гениальные строки великого поэта!)
Донесся дверной колокольчик. Входит Никита.
Бирюкова: Как. Обыкновенный как. Уже нанюхался от совписов. Или нет, это не как. Это краседи.
Никита. Александра Николаевна, подполковник Шишкин просят принять.
Гончарова. Какой Шишкин?
Никита. Шишкин, подполковник.

Шишкин. Дороговато. (Уходит с Гончаровой во внутренние комнаты.)
Битков, оставшись один, прислушивается, подбегает со свечой к фортепьяно, рассматривает ноты, поколебавшись, входит в кабинет. Читает названия книг, затем, испуганно перекрестившись, скрывается в глубине кабинета. Через некоторое время возвращается на свое место к часам в гостиную.
Бирюкова: Можно подумать, что это типа фанат, попавший в жилище Майкла Джексона. Ах, какой восторг. Гениальная находка Булгакова. Но это не совсем фанат, это агент Дубельта. Он тут шпионит. Булгаков терпеть не может шпионов госбезопасности. Дубельт потом будет хамить Биткову, обращаться с ним как с полным гавном и уплатит ему за работу 30 срб. Иудин гонорар… Мне вот что странно – Булгаков видел что именно приближал Пушкин своими сочинениями. Булгаков достаточно нахлебался. Или ему оказалось таки мало? Дубельт и Битков были против этого. А Булгаков делает вид, что не понимает. Зачем он это сочинил? Надеялся на гонорар от рабоче-крестьянской власти?
И, если Дубельт и в самом деле хамил своим агентам, значит и в самом деле был дурак. Не соответствовал должности.
Входит Гончарова, за ней Шишкин с узелком в руках.
Гончарова. Я передам.
Никита. Из чего же это выкупим? Не выкупим, Александра Николаевна.
Гончарова. Да что ты каркаешь сегодня надо мной?
Никита. Не ворон я, чтобы каркать. Раулю за лафит четыреста целковых, ведь это подумать страшно! Каретнику, аптекарю... В четверг Карадыгину за бюро платить надобно. А заемные письма? Да лих бы еще письма, а то ведь молочнице задолжали, срам сказать! Что ни получим, ничего за пазухой не остается, все идет на расплату. Александра Николаевна, умолите вы его, поедем в деревню. Не будет в Питере добра, вот вспомните мое слово. Детишек бы взяли, покойно, просторно... Здесь вертеп, Александра Николаевна, и все втрое, все втрое. И обратите внимание, ведь они желтые совсем стали, и бессонница...
Бирюкова: Все ясно – в долгу как в шелку. Жил не по средствам. Р-р-роклятое самор-р-р-р-ржавие! Канеш, если в карты резаться, так средств никаких не хватит. И приданого жены тоже. Особенно если еще и по блядям. Но Булгаков зря надеется, что я буду сочувствовать. А не пей, казел, лафиту.
Гончарова. Скажи Александру Сергеевичу сам.
В кабинет, который в полумраке, входит не через гостиную, а из передней Никита, а за ним мелькнул и прошел в глубь кабинета какой-то человек. В глубине кабинета зажгли свет.
Бирюкова: М-м, неточно. Свет зажигают, это если выключателем. Электричество, то есть. Тогда не было. Зажгли свечу. Это не свет. Это потемки. Керосиновой лампы – и то не было в то время.)
(Выходит в гостиную, говорит Никите, который входит с чашкой в руках.)
Раздевай барина. (Отходит к камину, ждет.)
Бирюкова: Пля, сам раздеться не мог. Барин же.
Никита - некоторое время в кабинете, а потом уходит в переднюю, закрыв за собой дверь.

Свет в кабинете гаснет. Гончарова возвращается в гостиную, закрывает дверь в кабинет, задергивает ее портьерой.
(Читает письмо. Прячет.) Кто эти негодяи? Опять. Боже правый! (Пауза.) В деревню надо ехать. Он прав.
Бирюкова: Ага, клеветнические измышления. А твоя жена дает не только тебе.
Послышался стук. Глухо голос Никиты. Появляется Наталья Николаевна Пушкина.
Она развязывает ленты капора, бросает его на фортепьяно, близоруко щурится.
Бирюкова: Не близоруко, а косоглазо. Она косоглазая была.
Пушкина одна, улыбается, очевидно, что-то вспоминает. В дверях, ведущих в столовую, бесшумно появляется Дантес. Он в шлеме, в шинели, запорошен снегом, держит в руках женские перчатки.
Бирюкова: Ах, вы забыли ваш презерватив!
Пушкина (шепчет). Как вы осмелились? Как вы проникли? Сию же минуту покиньте мой дом. Какая дерзость! Я приказываю вам!
Дантес (говорит с сильным акцентом). Вы забыли в санях ваши перчатки. Я боялся, что завтра озябнут ваши руки, и я вернулся. (Кладет перчатки на фортепьяно, прикладывает руку к шлему и поворачивается, чтобы уйти.)
Бирюкова: Перчатки она забыла в санях нарочно. Чтобы создать повод. Ежу понятно.
Пушкина. (Дура! Нет бы промолчать!) Вы сознаете ли опасность, которой меня подвергли? Он за дверьми. (Подбегает к двери кабинета, прислушивается.) На что вы рассчитывали, когда входили? А ежели бы в гостиной был он?
Пушкина. Он не потерпит. Он убьет меня!
Дантес. Из всех африканцев сей, я полагаю, самый кровожадный.
Бирюкова: Угу. Африканский безродный космополит.
Но не тревожьте себя - он убьет меня, а не вас.
Пушкина. У меня темно в глазах, что будет со мной!
Дантес. Успокойтесь, ничего не случится с вами. Меня же положат на лафет и повезут на кладбище. И так же будет буря, и в мире ничего не изменится.
Пушкина. Заклинаю вас всем, что у вас есть дорогого, покиньте дом.
Дантес. У меня нет ничего дорогого на свете, кроме вас, не заклинайте
меня.
Бирюкова: Вот тут я бы его собственноручно и пристрелила бы. Чтоб хуйню не нес. Боже мой, мне читать противно, а они это мололи в реале.
Пушкина. Уйдите!
Дантес. Ах нет. Вы причина того, что совершаются безумства. Вы не хотите выслушать меня никогда. А между тем есть величайшей важности дело. Надлежит слушать. Там... Да? Иные страны. Скажите мне только одно слово - и мы бежим.
Пушкина. И это говорите вы, месяц тому назад женившись на Екатерине, на моей сестре? Вы и преступны, вы в безумии! Ваши поступки не делают вам, чести, барон.
Дантес. Я женился на ней из-за вас, с одной целью - быть ближе к вам. Да, я совершил преступление. Бежим.
Бирюкова: Пидарас!
Пушкина. У меня дети.
Дантес. Забудьте.
Пушкина. О, ни за что!
Дантес. Я постучу к нему в дверь.
Пушкина. Не смейте! Неужели вам нужна моя гибель?
Бирюкова: Диалог двух идиотов.
Дантес целует Пушкину.
О жестокая мука! Зачем, зачем вы появились на нашем, пути? Вы заставили меня и лгать и вечно трепетать... Ни ночью сна... ни днем покоя...
Бьют часы.
Боже мой, уходите!
Дантес. Придите еще раз к Идалии. Нам необходимо поговорить.
Пушкина. Завтра началу у Воронцовой в зимнем саду подойдите ко мне.
Дантес поворачивается и уходит.
(Прислушивается). Скажет Никита или не скажет? Нет, не скажет, ни за что не скажет. (Подбегает к окну, смотрит в него.) О горькая отрава! (Потом – к двери кабинета, - прикладывает ухо.) Спит. (Крестится, задувает свечи и идет во внутренние комнаты.)

Бирюкова: Пушкин это заслужил. Не наставляй другим рога, тогда и у тебя не вырастут. Справедливость все же есть на свете. «Сегодня я Анюту с божьей помощью уеб.» Вот и твою жену уебли. И тоже с божьей помощью.

Тьма.
Потом из тьмы - зимний; день. Столовая в квартире Сергея Васильевича Салтыкова.
Салтыкова. Ты бредишь.
Салтыков. Не слушайте ее, господа. Женщины ничего не понимают в наградах, которые раздают российские императоры... Только что видел... проехал по Невскому... le grand bourgeois {Первый буржуа (фр.).} ..в саночках, кучер Антип...
Бирюкова: Тогда император запросто мог ездить в саночках по Невскому. Без охраны. Ничего, скоро это закончится.
Богомазов. Вы хотите сказать, что видели государя императора, Сергей Васильевич?
Салтыков. Да, его.

Ты внимала мне приветно,
А шалун главы твоей
Русый локон незаметно
По щеке скользил моей.
Нина, помнишь те мгновенья,
Или времени поток
В море хладного забвенья
Все заветное увлек?

Бирюкова: Афуеть.

Кукольник. Браво, браво! Каков! Преображенцы, аплодируйте.
Все аплодируют.
Салтыкова. Блистательное произведение!
Салтыков. Агафон!

Агафон появляется.
Агафон! Из второй комнаты шкаф зет полка тринадцатая переставь господина Бенедиктова в этот шкаф, а господина Пушкина переставь в тот шкаф.
(Бенедиктову.) Первые у меня в этом шкафу. (Агафону.) Не вздумай уронить на пол.
Бирюкова: Примитиво. Булгаков решил выставить их дураками.
Агафон. Слушаю, Сергей Васильевич. (Уходит.)
Бенедиктов подавлен.
Салтыков. Агафон! Снимай обоих - и Пушкина и Бенедиктова - в ту комнату, в тринадцатый шкаф!
Занавес

Бирюкова: Примитиво.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Ночь. Дворец Воронцовой. Недалеко от колоннады сидит Пушкина, а рядом с ней - Николай I.
Николай I. Какая печаль терзает меня, когда я слышу плеск фонтана и шуршание пернатых в этой чаще!
Пушкина. Но отчего же?
Николай I. Сия искусственная природа напоминает мне подлинную, и тихое журчание ключей, и тень дубрав... Если бы можно было сбросить с себя этот тяжкий наряд и уйти в уединение лесов, в мирные долины! Лишь там, наедине с землей, может отдохнуть измученное сердце...
Бирюкова: Бр-р-р! Неужели это правда? Это могло быть на самом деле? Что подручик Ржевский, что Государь – одно и то же? Откуда Булгаков это взял? Придумал? А я должна верить?
Пушкина. Вы утомлены.
Николай I. Никто не знает и никогда не поймет, какое тяжкое бремя я обречен нести!
Бирюкова: Да не мог он говорить такое! Да еще и этой дуре!
Пушкина. Не огорчайте нас всех такими печальными словами.
Николай I. Вы искренни? О да, о да. Разве могут такие ясные глаза лгать? Ваши слова я ценю, вы одна нашли их для меня. Я хочу верить, что вы добрая женщина. Но одно всегда страшит меня, стоит мне взглянуть на вас...
Пушкина. Что же это?
Николай I. Ваша красота. О, как она опасна! Берегите себя, берегите! Это дружеский совет, поверьте мне!
Бирюкова: Пля! У нее трое детей! Она старая! У нее сиськи висят. Зачем она нужна царю?! У него навалом молодаек. Кроме того – у Пушкина хронический трипак с юных лет. Значит, у его жены тоже. Куда желает влезть царь? И Дантесу она - зачем? Охота Булгакову в это лезть. Пфуй.
Пушкина. Ваше участие - для меня большая честь!
Николай I. О, верьте мне, я говорю с открытым сердцем, с чистой душой. Я часто думаю о вас.
Пушкина. Стою ли я этой чести?
Николай I. Сегодня я проезжал мимо вашего дома, но шторы у вас были закрыты.
Пушкина. Я не люблю дневного света, зимний сумрак успокаивает меня.
Бирюкова: Так она еще и дура.
Николай I. Я понимаю вас. Я не знаю почему, но каждый раз, как я выезжаю, какая-то неведомая сила влечет меня к вашему дому, и я невольно поворачиваю голову и жду, что хоть на мгновенье мелькнет в окне лицо...
Пушкина. Не говорите так....
Николай I. Почему?
Пушкина. Это волнует меня.
Бирюкова: Это не Булгаков. Это Жорж Санд. Совсем сдурел.
Из гостиной выходит камер-юнкер, подходит к Николаю I.
Камер-юнкер. Ваше императорское величество, ее императорское величество приказала мне доложить, что она отбывает с великой княжной Марией через десять минут.
Пушкина встает, приседает, выходит в гостиную, скрывается.
Николай I. Говорить надлежит: с ее императорским высочеством великой княжной Марией Николаевной. И, кроме того, когда я разговариваю, меня нельзя перебивать. Болван! Доложи ее величеству, что я буду через десять минут, и попроси ко мне Жуковского.
Бирюкова: Ну, ясен перец! Николай Палкин! Разве он мог без болвана?
Камер-юнкер выходит.
Николай I некоторое время один. Смотрит вдаль тяжелым взором.
Бирюкова: Тя-я-я-желым, не как-нибудь. Вздор. Он просто смотрел. Не делайте из человека монстра.
Жуковский, при звезде и ленте, входит, кланяясь.
Николай: Может быть, ты сумеешь объяснить ему, что это неприлично. В чем он? Он, по-видимому, не понимает всей бессмысленности своего поведения. Может быть, он собирался вместе с другими либералистами в Convention Nationale {Конвент (фр.).} и по ошибке попал на бал? Или он
полагает, что окажет мне слишком великую честь, ежели наденет мундир, присвоенный ему? Так ты скажи ему, что я силой никого на службе не держу. Ты что молчишь, Василий Андреевич?
Жуковский. Ваше императорское величество, не гневайтесь на него и не карайте.
Николай I. Нехорошо, Василий Андреевич, не первый день знаем друг друга. Тебе известно, что я никого и никогда не караю. Карает закон.
Жуковский. Я приемлю на себя смелость сказать: ложная система воспитания, то общество, в котором он провел юность...
Николай I. Общество! Уж не знаю, общество ли на него повлияло или он на общество. Достаточно вспомнить стихи, которыми он радовал наших «друзей четырнадцатого декабря».
Жуковский. Ваше величество, это было так давно!
Николай I. Он ничего не изменился.
Жуковский. Ваше величество, он стал вашим восторженным почитателем...
Николай I. Любезный Василий Андреевич, я знаю твою доброту. Ты веришь этому, а я нет.
Бирюкова: И я не верю. Сволочь он. Был и остался. Гуманист. Прогрессор. Африканский, но все равно космополит. Безродный. Черного кобеля не отмоешь добела. Горбатого могила исправит.
Жуковский. Ваше величество, будьте снисходительны к поэту, который призван составить славу отечества...
Николай I. Ну нет, Василий Андреевич, такими стихами славы отечества не составишь. Недавно попотчевал. История Пугачева. Не угодно ли... Злодей истории не имеет. У него вообще странное пристрастие к Пугачеву. Новеллу писал, со орлом сравнил! Да что уж тут говорить! Я ему не верю, У него сердца нет.
Бирюкова: Вот здесь похоже на правду. Николай мог так сказать.
В сад оттуда, откуда выходил Богомазов, входит Воронцова.
Она очень устала, садится на диванчик.
Долгоруков. Хорош посланник! Видали, какие дела делаются! Будет Пушкин рогат, как в короне! Сзади царские рога, а спереди Дантесовы! Ай да любящий приемный отец!

Бирюкова: Ну ладно, Дантес – ж-жабоед, что взять? Кидался на все, что движется. И на букву П. Паравоз. Параход. Паром. Параплан… (А вы что подумали?) Интересно, он Наталью потом нарисовал в восьми позах Аретино? Пушкин своих давалок рисовал… Государю зачем лезть в ту же самую помойку? Не верю.

Богомазов. А и люто вы ненавидите его, князь!
Воронцова. Pendard! {Негодяй! (фр.).} Висельник! Негодяй!
Долгоруков. Вы больны, графиня! Я кликну людей.
Воронцова. Я слышала, как вы кривлялись... Вы радовались тому, что какой-то подлец посылает затравленному пасквиль... Вы сами сделали это! И если бы я не боялась нанести ему еще один удар, я бы выдала вас ему! Вас надо убить, как собаку! Надеюсь, что вы погибнете на эшафоте! Вон из моего дома! Вон! (Скрывается.)
Начинает убывать свет.
Долгоруков (один). Подслушала. Ох, дикая кошка! Тоже, наверно, любовница его. Кто-то слышал за колонной. Да, слышал. А все он! Все из-за него! Ну ладно, вы вспомните меня! Вы вспомните меня все, - клянусь вам!
(Хромая, идет к колоннаде.)
Бирюкова: Что-то я не понимаю. Воронцову он имел в восьми позах и потом скалил зубы по этому поводу. Еще и картинки рисовал. А на ее мужа эпиграмму сочинил – Полуподлец, типо. Почему Воронцов его не пристрелил? Или не зарезал ночью в подворотне чужими руками? Я бы зарезала.


Тьма.

Потом из тьмы - свечи с зелеными экранами. Ночь. Казенный кабинет.

Битков. Здравия желаю, ваше превосходительство.
Дубельт. А наше вам почтенье. Как твое здоровье, любезный?
Битков. Вашими молитвами, ваше превосходительство.
Дубельт. Положим, и в голову мне не впадало за тебя молиться. Но здоров? Что ночью навестил?
Бирюкова: Это не Булгаков написал. А Иванушка Бездомный. Классово грамотный подход. Я не верю, что Дубельт был дурак.
Битков. Находясь в неустанных заботах, поелику...
Дубельт. В заботах твоих его величество не нуждается.
Бирюкова: Врешь, гад! Еще как нуждается! Врать-то зачем?
Тебе что препоручено? Секретное наблюдение, какое ты и должен наилучше исполнять. И говори не столь витиевато, ты не на амвоне.
Битков. Слушаю. В секретном наблюдении за камер-юнкером Пушкиным проник я даже в самую его квартиру.
Дубельт. Ишь, ловкач! По шее тебе не накостыляли?
Битков. Миловал бог.
Дубельт. Как камердинера-то его зовут? Фрол, что ли?
Битков. Никита.
Дубельт. Ротозей Никита. Далее.
Бирюкова: Кто тут дурак? Дубельт или Булгаков?
Битков. Первая комната, ваше превосходительство, - столовая...
Дубельт. Это в сторону.
Битков. Вторая - гостиная. В гостиной на фортепьяно лежат сочинения господина камер-юнкера.
Дубельт. На фортепьяно? Какие же сочинения?
Битков. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя. То по кровле обветшалой вдруг соломой зашумит... То, как путник запоздалый, к нам в окошко застучит... Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя».
Бирюкова: Нет. Там лежало – Орлов Истомину в постели коротким хуем отымел.
Дубельт. Экая память у тебя богатая! Дальше.
Битков. С превеликой опасностью я дважды проникал в кабинет, каковой кабинет весь заполнен книгами.
Дубельт. Какие книги?
Битков. Что успел, запомнил, ваше превосходительство. По левую руку от камина - Сова, ночная птица, Кавалерист-девица, История славного вора Ваньки-Каина... и о запое, и о лечении оного в наставление каждому... в университетской типографии...
Дубельт. Последнюю книгу тебе рекомендую. Пьешь?
Бирюкова: Булгаков дурак. Хотел заслужить одобрение Швондера. Я не верю своим глазам, что это Булгаков.
Битков. В рот не беру.
Дубельт. Оставим книги. Далее.
Битков. Сегодня обнаружил лежащую на полу чрезвычайной важности записку. «Приезжай ко мне немедленно, иначе будет беда». Подпись - Вильям Джук.
Дубельт звонит. Ракеев входит.
Дубельт. Василия Максимовича ко мне.
Ракеев выходит. Входит Василий Максимович, чиновник в статском.
Вильям Джук.
Василий Максимович. Уж все перерыли, ваше превосходительство, такого нету в Санкт-Петербурге.
Дубельт. Надобно, чтобы к завтрему был.
Василий Максимович. Нахожусь в недоумении, ваше превосходительство, нету такого.
Дубельт. Что за чудеса, англичанин в Питере провалился.
Ракеев (входит). Ваше превосходительство, Иван Варфоломеевич Богомазов по этому же делу.
Дубельт. Да.
Ракеев выходит. Входит Богомазов.
Богомазов. Прошу прощения, ваше Превосходительство. Отделение Джука
ищет? Это Жуковский, он шуточно подписываться любит.
Дубельт (махнув рукой Василию Максимовичу). Хорошо: (Богомазову.)
Извольте подождать там, Иван Варфоломеевич, я вас сейчас приму.
Василий Максимович и Богомазов выходит.
Ну, не сукин ты сын после этого? Дармоеды! Наследника цесаревича воспитатель. Василий Андреевич Жуковский, действительный статский советник!
Ведь ты почерк должен знать!
Бирюкова: Булгаков совсем охуел. Его Дубельт – полный идиот. Почему Битков должен знать почерк всех этих лиц? Как можно требовать от Биткова невозможного? Эксперт-графолог? Или Битков ОВИРом у них там заведовал, да? Зачем делать Дубельта кретином? Я теряю уважение к Булгакову.
Битков. Ай, проруха! Виноват, ваше превосходительство!..
Дубельт. Отделение взбудоражил. Тебе морду надо бить, Битков! Дальше.
Бирюкова: Битков, повернись и уйди. Пусть этот уебок сам шпионит. И еще челобитную подай Государю – я хамство генеральское терпеть не обязан! Шпион Битков.
Этот дурак, Дубельт, создавал все предпосылки к тому, чтобы Азеф потом творил что хотел. А у охранки шпионов не было. Какой же дурак пойдет шпионить с такими уебочными гестаповскими генералами? Кроме того, Дубельт сам шпион. Он сам ничем не отличается от Биткова. Если свекруха блядь, то невестке никогда не верит!
Битков. Сегодня же к вечеру на столе появилось письмо, адресованное иностранцу.
Дубельт. Опять иностранцу?
Битков. Иностранцу, ваше превосходительство. В голландское посольство, господину барону Геккерену, Невский проспект.
Дубельт. Битков! (Протягивает руку.) Письмо, письмо мне сюда! Подай на полчаса.
Бирюкова: Дурак. Полный идиот. Или Дубельт или Булгаков.
Битков. Ваше превосходительство, как же так - письмо? Сами посудите - на мгновенье заскочишь в кабинет, руки трясутся. Да ведь он придет - письма хватится. Ведь это риск!
Дубельт. Жалованье получать у вас ни у кого руки не трясутся. Точно узнай, когда будет доставлено письмо, кем, и кем будет в посольстве принято, и кем будет доставлен ответ. Ступай.
Бирюкова: Булгаков дурак. Нельзя давать Биткову невыполнимое задание.
Битков. Слушаю. Ваше превосходительство, велите мне жалованье выписать.
Дубельт. Жалованье? За этого Джука с тебя еще получить следует. Ступай к Василию Максимовичу, скажи, что я приказал выписать тридцать рублей.
Битков. Что же тридцать рублей, ваше превосходительство. У меня детишки...
Дубельт. «Иуда искариотский иде ко архиереям, они же обещаша сребреники дати...» И было этих сребреников, друг любезный, тридцать. В память его всем так и плачу.
Бирюкова: Пля! Я сама пойду к Азефу и запишусь в бомбистки. Чтобы этого уебка собственноручно взорвать. Или нет. Пристрелить. Без шума и пыли. Никто даже и не заметит сразу. Тогда уже были нарезные стволы. Метров с пятисот. Точно между его козьих глаз. Не хами своим агентам, мразь, не хами! Это дорого обходится.
Битков. Ваше превосходительство, пожалуйте хоть тридцать пять.
Дубельт. Эта сумма для меня слишком грандиозная. Ступай и попроси ко мне Ивана Варфоломеевича Богомазова.
Бирюкова: Примитив. Булгаков совсем сдурел. Прав был Толстой – гении запросто пишут и ахинею. Противно читать. Дурак.
Битков уходит. Входит Богомазов.
Богомазов. Ваше превосходительство, извольте угадать, что за бумага?
Дубельт. Гадать грех. Это копия письма к Геккерену.
Богомазов. Леонтий Васильевич, вы колдун. (Подает бумагу.)
Дубельт. Нет, это вы колдун. Как же это вы так искусно?
Богомазов. Черновичок лежал в корзине, к сожалению, неполное.
Дубельт. Благодарю вас. Отправлено?
Богомазов. Завтра камердинер повезет.
Дубельт. Еще что, Иван Варфоломеевич?
Богомазов. Был на литературном завтраке у Салтыкова.
Дубельт. Что говорит этот старый враль?
Богомазов. Ужас! Государя императора называет le grand bourgeois...
(Вынимает бумагу.) И тогда же Петя Долгоруков дал списать...
Дубельт. Хромоногий?
Богомазов. Он самый.
Дубельт. Так. Еще, Иван Варфоломеевич?
Богомазов. Воронцовский бал. (Подает бумагу.)
Дубельт. Благодарю вас.
Богомазов. Леонтий Васильевич, надобно на хромого Петьку внимание обратить. Ведь это что несет, сил человеческих нет! Холопами всех так и чешет. Вторую ногу ему переломить мало. Говорит, что от святого мученика происходит.
Дубельт. Дойдет очередь и до мучеников.
Бирюкова: С такими дураками как ты – не дойдет. Хамло.
Богомазов. Честь имею кланяться, ваше превосходительство.
Дубельт. Чрезвычайные услуги оказываете, Иван Варфоломеевич. Я буду иметь удовольствие о вас графу доложить.
Богомазов. Леонтий Васильевич, душевно тронут. Исполняю свой долг.
Дубельт. Понимаю, понимаю. Деньжонок не надобно ли, Иван Варфоломеевич?
Богомазов. Да рубликов двести не мешало бы.
Дубельт. А я вам триста выпишу для ровного счета, тридцать червонцев.
Скажите, пожалуйста, Василию Максимовичу.
Бирюква: Те же 30 срб. Только умножил на 10.
Богомазов кланяется, уходит.
(Читает бумаги, принесенные Богомазовым.) «Буря мглою небо кроет... вихри снежные крутя». (Слышит что-то, глядит в окно, поправляет эполеты.)
Дверь открывается, появляется жандарм Пономарев, вслед за ним в дверь входит Николай I, в кирасирской каске и шинели, а за Николаем - Бенкендорф.
Здравия желаю, ваше императорское величество. В штабе корпуса жандармов, ваше императорское величество, все обстоит в добром порядке.
Николай I. Проезжал с графом, вижу, у тебя огонек. Занимаешься? Не помешал ли я?
Дубельт. Пономарев, шинель.
Пономарев принимает шинели Николая I и Бенкендорфа, уходит.
Николай I (садясь). Садись, граф. Садись, Леонтий Васильевич.
Дубельт (стоя). Слушаю, ваше величество.
Николай I. Над чем работаешь?
Дубельт. Стихи читаю, ваше величество. Собирался докладывать его сиятельству.
Николай I. А ты докладывай, я не буду мешать. (Берет какую-то книгу, рассматривает.)
Дубельт. Вот, ваше сиятельство, бездельники в списках распространяют пушкинское стихотворение по поводу брюлловского распятия. Помните, вы изволили приказать поставить к картине караул? К сожалению, в отрывках.
(Читает.)
Но у подножия теперь креста честного,
Как будто у крыльца правителя градского,
Мы зрим - поставлено на место жен святых -
В ружье и кивере два грозных часовых.
К чему, скажите мне, хранительная стража?
Или распятие - казенная поклажа,
И вы боитесь воров или мышей?..
Здесь пропуск.
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
Того, чья казнь весь род адамов искупила,
И чтоб не потеснить гуляющих господ,
Пускать не велено сюда простой народ?

Бенкендорф. Как это озаглавлено?
Дубельт. Мирская власть.
Николай I. Этот человек способен на все, исключая добра. Ни благоговения к божеству, ни любви к отечеству... Ах, Жуковский! Все заступается... И как поворачивается у него язык!.. Семью жалко, жену жалко, хорошая женщина. Продолжай, Леонтий Васильевич.
Дубельт. Кроме сего, у студента Андрея Ситникова при обыске найдено краткое стихотворение в копии, также подписано: А. Пушкин.
Бенкендорф. Прочитайте, пожалуйста.
Дубельт. Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, неудобное.
Николай I (перелистывая книгу.) Прочитай.
Дубельт (читает).
В России нет закона.
А - столб, и на столбе - корона.

Николай I. Это он?
Дубельт. В копии подписано: А. Пушкин.
Бенкендорф. Отменно любопытно то, что кто бы ни писал подобные гнусности, а ведь припишут господину Пушкину. Уж такова персона.
Николай I. Ты прав. (Дубельту.) Расследуйте.
Бенкендорф. Есть что-нибудь срочное?
Дубельт. Как же, ваше сиятельство: не позднее послезавтрашнего дня я ожидаю в столице дуэль.
Бенкендорф. Между кем и кем?
Дубельт. Между двора его величества камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком кавалергардского полка бароном Егором Осиповичем Геккереном-Дантес. Имею копию черновика оскорбительного письма Пушкина к барону Геккерену отцу.
Николай I. Прочитай письмо.
Дубельт (читает). «...Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену в углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного сына. И когда, больной позорною болезнью, он оставался дома, вы говорили...»
Пропуск.
«...Не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания...» Пропуск.
«...Ваш сын осмеливался разговаривать с ней, так как он подлец и шалопай. Имею честь быть...»
Николай I. Он дурно кончит. Я говорю тебе, Александр Христофорович, он дурно кончит. Теперь я это вижу.
Бенкендорф. Он бретер, ваше величество.
Бирюкова: Он рыльщик, а не бретер. У него было несколько десятков дуэльных ситуаций, но до стрельбы дело так и не дошло, спустили на тормозах. Ха! Если ты бретер, то стреляйся, если уж вызвал!
А вот на этот раз стреляться пришлось на самом деле. Докувыркался.
Николай I. Верно ли, что Геккерен нашептывал Пушкиной?
Дубельт (глянув на бумагу). Верно, ваше величество. Вчера на балу у Воронцовой.
Николай I. Посланник... Прости, Александр Христофорович, что такую обузу тебе навязал. Истинное мучение!
Бенкендорф. Таков мой долг, ваше величество.
Николай I. Позорной жизни человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести. И умрет он не по-христиански. Поступить с дуэлянтами по закону. (Встает.)
Спокойной ночи. Не провожай меня, Леонтий Васильевич. Засиделся я, пора спать. (Уходит в сопровождении Бенкендорфа.)

Бирюкова: Вот здесь Булгаков прав. Царь мог сказать именно так. И правильно сказал. Вот цена Пушкину. Значит, царь только сделал вид, что простил Пушкина. На самом деле нет. Не простил.

Через некоторое время Бенкендорф возвращается.
Бенкендорф. Хорошее сердце у императора.
Дубельт. Золотое сердце.
Пауза.
Бенкендорф. Так как же быть с дуэлью?
Дубельт. Это как прикажете, ваше сиятельство.
Пауза.
Бенкендорф. Извольте послать на место дуэли с тем, чтобы взяли их с пистолетами и под суд. Примите во внимание - место могут изменить.
Дубельт. Понимаю, ваше сиятельство.
Пауза.
Бенкендорф. Дантес каков стрелок?
Дубельт. Туз - десять шагов.
Пауза.
Бенкендорф. Императора жаль.
Дубельт. Еще бы!
Бирюкова: Я сомневаюсь в снайперском искусстве тогдашних стреляк. Гладкий ствол, в котором пуля болтается и выходит из ствола нестабильно. То так, то эдак. Сикось-накось. И летит черт-те куда. Какое снайперство?
Пауза.
Бенкендорф (вставая). Примите меры, Леонтий Васильевич, чтобы люди не ошиблись, а то поедут не туда...
Дубельт. Слушаю, ваше сиятельство.
Бенкендорф. Покойной ночи, Леонтий Васильевич. (Уходит.)
Дубельт (один). «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...» «Не туда»!.. Тебе хорошо говорить... «Буря мглою небо кроет...» Не туда?
(Звонит.)
Дверь приоткрывается.
Ротмистра Ракеева ко мне.

Темно.

Занавес

Бирюкова: Я не знаю, как назывался тот экипаж, на котором уехали от Дубельта Государь и Бенкендорф. Кибитка, штоле? И сколько лошадей его тащило – одна? Две? Три?.. (На моем мопеде было и то больше.) Ну, я знаю, что он был крытым. Потому как зима. Печки там не было. Значит, Государь и Бенкен кутались в шинели и сидели поближе друг к другу, чтоб теплее было. Возможно, дремали. Ехали они в Зимний, куда ж еще? Далек ли путь от канцелярии Дубельта до Зимнего? Ночью, в темноте и в метель. Могло и сугробы намести поперек дороги. Почему нет? Так что минут тридцать им запросто могло понадобиться. Отчего же не вздремнуть?
И вот тут-то я и забираю Государя из кибитки. Он сидит в кресле, в круглом маленьком кабинете в башне Райнштайна. В той, над которой висит железная корзина для поджаривания оппонентов. Государь в шинели, в головном уборе, дремлет. Но сейчас он почувствует, что кибитка перестала трястись, метель перестала выть, и что уже не холодно. Потому как в кабинете печка и тепло. И проснется. Я не стану его будить, я подожду, когда он откроет глаза сам. Осмотрится и увидит меня.
Освещение – никакого электричества. Несколько свечей и пламя в печке. Потемки, короче. Это только ради него.
- Где я? Кто вы?
- Вы у меня в гостях, Государь. Я отвечаю за вашу безопасность. Мы побеседуем и вы вернетесь к себе. Люда, прими шинель у Николая Але… Павловича.
Служанка одета как прислуга в Зимнем – ничего необычного. Государь встает (я тоже) снимает шинель и отдает. И головной убор.
А я в темно-синем платье, том самом. И с теми же бриллиантами.
- Государь, можно вас пригласить за этот стол? Так нам будет удобнее.
- Не совсем по этикету, но я принимаю ваше приглашение. Кто вы?
- Я не состою в вашем подданстве, хотя гражданство у меня Российское. Разрешите предложить вам бокал вина? Это шпетбургундер, ледяное вино, мне нравится. Но если вы предпочитаете другое…
Не дожидаясь ответа, появляется Людхен с подносом – два бокала. И два блюдечка с жареным арахисом – надо же чем-то заедать.
- Шпэт так шпэт, будь по вашему. Уж если я оказался у вас в гостях.
Он усаживается за стол и снимает с подноса бокал. А Люда ставит рядом с ним арахис.
- Беседовать приятнее, когда есть возможность иногда отхлебывать глоток хорошего вина. Ваше здоровье, Николай Павлович.
(Хотелось бы мне хотя бы раз попробовать на самом деле этот шпэт. Думаю, это классное вино.)
А потом, пока он не поставил бокал на стол, я отвечаю на висящий в воздухе вопрос:
- Вы у меня в гостях, Государь. Это замок Райнштайн. На левом берегу Райна, недалеко от Бингена есть скала и на ней построен этот замок. Это мой замок. Я скопировала его вместе с Райном и поставила в другом месте. В тридесятом государстве. Это как бы сказка. Вы как бы во сне. На самом деле вы сейчас дремлете в кибитке, рядом с вами дремлет Бенкендорф и даже имеет смелость уронить голову вам на плечо. Мы побеседуем, и потом вы проснетесь в вашей кибитке. Я – Рыжая Госпожа.
- О чем будем беседовать?
- О Пушкине, Государь. Я присутствовала в кабинете Дубельта и слышала разговор. Весь разговор. Вы приказали Бенкендорфу послать людей на место дуэли, взять их с пистолетами и под суд.
- Да, я так приказал. Мы только не знаем пока где они будут стреляться.
- На Черной речке. Пушкин будет ранен, а Дантес убит. Наповал. Он прострелит ему дугу аорты.
- На чьей вы стороне?
- На вашей, Государь. Позорной жизни человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи.
И после этих слов я отпиваю из бокала.
Государь: Дантес будет убит, а он только ранен. Почему мерзавцу так везет?
- Не так уж и везет. Рана будет смертельной. В живот. Он умрет от этой раны. Он перитонита.
- Я не допущу этой дуэли. На Черной речке их будут ждать.
- Не надо их ждать, Государь. Пусть стреляются. А чтобы не жертвовать Дантесом – пусть наденет под мундир броню. Это бесчестно. Но мы имеем дело с человеком, для которого слово честь есть пустой звук. Это гуманист. Демократ. Прогрессор. Он принимает участие в подготовке великой смуты на Руси, в которой погибнут тридцать миллионов подданных русского царя. Вот какие чувства он пробуждает своей лирой. Смута затевается ради того, чтобы убить в России русского царя, вместе со всей семьей, и на его место посадить царем безродного космополита. Почему мы должны быть с ним честными?

И камера переносится в кибитку. Царь спит. И Бенкен тоже спит – положив голову на плечо царю. Царь открывает глаза, смотрит на графа и слегка дергает плечом. Тот просыпается.
- Извините, Государь, кажется, я заснул.
- Я тоже. И видел странный сон… Александр Христофорович, стреляться они будут на Черной речке. Дантес будет убит.
- Государь, я…
- Не вмешивайся. Пусть стреляются. Но прикажи Дантесу надеть под мундир броню. Прикрыть область сердца.

А Рыжая Госпожа в своей башне подходит к окну.
Вполголоса: Грязное черное животное.
За окном вспыхивает свет, электрический, понятно, и становится видно, что там, за окном творится. Там Метель. Штормовой ветер. Ужос. Снежный шторм. Райн не видим. Но в кабинете топится печка, в кабинете тепло. Включается звук снаружи – шум и свист ветра. И даже волчий вой. Снежинки шуршат и щелкают по стеклу. Оказаться сейчас на улице – даже подумать страшно. Даже на пушечную площадку сейчас выйти – не надо! Дается усиление звука печки – треск поленьев; ведь печка у Рыжей Госпожи на дровах.
Волк: У-уу-у-у-у-у…
И его даже иногда видно сквозь снежные заряды – сидит на парапете пушечной площадки. И воет. Поддает жути. Здоровенный волчара, под полтора центнера – издалека этого не понять, но я просто знаю этого волка; он живет здесь. Зовут его Дарий. Это Вервольф. У него тут апартаменты, как раз под пушечной площадкой. Шикарные. Прислуга, фаворитки… живет как генерал Троекуров. Он не такой злобный, как Фенрир, но с ним все равно лучше не связываться.
И к этим звукам примешивается мурлыканье кошки – вот она лежит, на подставке для ног перед самой печкой, поза нахальная, глаза закрыты, окрас рыже-черно-белый, мех длинный и густой.
И вот Рыжая Госпожа стоит у окна и смотрит. И постепенно переодевается в домашнее. Красивое темно-синее платье, под старину, надетое ради Государя, преобразуется в спортивный костюм, в котором можно спокойно валяться на диване.
Перед печкой появляется служанка и подбрасывает дрова; одета она уже по домашнему, штаны и какая-то кофта. Дверцу печки потом не закрывает. Чтобы огонь был виден.
- Даш, я пива хочу.
- Пжлс.
- А тебе принести?
- Я же вино пила… ну не могла же я угощать Царя пивом.
- Но я же знаю, что тебе хочется пива…
Камера начинает покидать кабинет Рыжей Госпожи. Она уходит через окно, в снежный шторм. Снежинки перед объективом, и на объектив тоже что-то попадает и тает. Видимость становится совсем плохой, но мы еще успеваем заметить, что госпожа и служанка садятся перед печкой в глубокие кресла. И у каждой в руках здоровенная пивная кружка. И уже совсем размытое изображение – в кабинет вбегает маленький ребенок и с разгона вскарабкивается на колени Рыжей.
Изображения нет. Совсем монитор черный. Но дается несколько тактов вальса № 2 Шостаковича. Начинают бас-гитара и барабан. Потом вступают фано, саксофон-альт, скрипка и аккордеон. Негромко. Грустный вальс. Даже трагический, я бы сказала. На сердце щемит. Казалось бы – вальс, это балы, шампанское, пары кружатся, любовь и все такое. Да, это так. Но в этом вальсе скрыта трагедия. Вот Адажио Альбинони-Джиадзотто – там трагедия явная, его на похоронах играют. Секонд-вальс на похоронах играть не принято. Но там трагедия еще страшнее.

Он незаслуженно прославлен.
Он злобу лирой пробуждал.
И, в колыбели не удавлен,
Майдан-17 приближал.


А Волк спрыгивает с парапета и обычной собачьей ленивой трусцой, боком бежит к лестнице, ведущей вниз. Но тут в башне открывается форточка и Людхен кричит сквозь метель:
- Дарий! Госпожа зовет!
Вервольф меняет курс – к лестнице, ведущей в башню. Поднимается на задние, придерживается за перила… Смена кадра – в кабинете Рыжей дверь открывается и входит Волк, но уже в виде человека. В виде толстенького, добродушного и уже немолодого русского помещика.
- Даша, звала?
- Садись,- перед печкой появляется из воздуха третье кресло - такое же как у госпожи и служанки.
Волк садится и в руках у него сразу же появляется кружка с пивом.
- Спасибо, Даша.
- Такое дело, Волк… Отправляйся на Черную речку. Там будет дуэль. За жабоеда я не волнуюсь, на нем будет панцирь. А вот этого… обеспечь траекторию. Пуля должна попасть в живот. В крыло правой подвздошной кости. Соскользнуть до крестца и там застрять. Потом перитонит и так далее.
- А почему ты не хочешь принести ему пулю между глаз?
- Нужно дать ему возможность подумать. Перед уходом. Ему есть о чем подумать. А вдруг он поймет, что был неправ? Поймет – за что. Хоть это и маловероятно.
- Хорошо. Можно идти?
- А с нами посидеть не хочешь?
- Даш, ну-у… там у нас…
- Ладно, иди.
Волк поднимается, и, держа кружку с пивом в руках, идет к двери. А кресло растворяется в воздухе.
- Да! За жабоедом тоже присмотри! Чтобы он случайно не схлопотал между глаз! Там же пуля идет черт-те как!
Вервольф уже вышел за дверь, но делает шаг назад и заглядывает в кабинет:
- Гут!


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Квартира Геккерена. Ковры, картины, коллекции оружия. Геккерен сидит и слушает музыкальную шкатулку. Входит Дантес.
Дантес. Добрый день, отец.
Геккерен. А, мой дорогой мальчик, здравствуй. Ну иди сюда, садись. Я давно тебя не видел и соскучился. Отчего у тебя недовольное лицо? Откройся мне. Своим молчанием ты причиняешь мне боль.
Дантес. J′etais tres fatigue ces jours-ci {В последнее время я
чувствовал себя очень усталым (фр.).}. У меня сплин. Вот уже третий день метель. Мне представляется, что, ежели бы я прожил здесь сто лет, я бы все равно не привык к такому климату. Летит снег, и все белое.
Геккерен. Ты хандришь. А это дурно!
Дантес. Снег, снег, снег... Что за тоска. Так и кажется, что на улицах появятся волки.
Геккерен. А я привык за эти четырнадцать лет. Il n’y a pas d’autre
endroit au monde, qui me donne, comme Petersbourg, le sentiment d’etre a lamaison {Нет такого места на свете, как Петербург, где до такой степени я чувствую себя дома (фр.).}. Когда мне становится скучно, я запираюсь от людей, любуюсь, и скука убегает. Послушай, какая прелесть! Я сегодня купил.
Шкатулка играет.
Дантес. Не понимаю твоего пристрастия к этому хламу.
Геккерен. О нет, это не хлам. Я люблю вещи, как женщина тряпки. Да что с тобой?
Дантес. Мне скучно, отец.
Геккерен. Зачем ты это сделал, Жорж? Как хорошо, как тихо мы жили вдвоем!
Дантес. Смешно говорить об этом. Ты-то знаешь, что я не мог не жениться на Екатерине.
Геккерен. Вот я и говорю: твои страсти убьют меня. Зачем ты разрушил наш очаг? Лишь только в доме появилась женщина, я стал беспокоен, у меня такое чувство, как будто меня выгнали из моего угла. Я потерял тебя, в дом вошла беременность, шум, улица. Я ненавижу женщин.
Дантес. Ne croyez pas de grace que j’aie oublie cela... {О, не думайте,
что я забыл об этом... (фр.).} Я это знаю очень хорошо.
Геккерен. Ты неблагодарен, ты растоптал покой.
Дантес. Это несносно. Посмотри, все смешалось и исчезло.
Геккерен. Ну, а теперь на что ты можешь жаловаться? Ведь ты увидишь ее?
Твои желания исполнены. Ну, а о моих никто не думает. Нет, другой давно бы отвернулся от тебя.
Дантес. Я хочу увезти Наталью в Париж.
Геккерен. Что такое? О боже! Этого даже я не ожидал. Ты подумал о том, что ты говоришь? Стало быть, мало того, что ты меня лишил покоя, но ты хочешь и вовсе разбить жизнь. Он бросит здесь беременную жену и похитит ее сестру! Чудовищно! Что же ты сделаешь со мной? Вся карьера, все кончено! Все погибнет! Да нет, я не верю. Какая холодная жестокость! Какое себялюбие! Да, наконец, какое безумие!
Стук.
Да, да.
Слуга (подает письмо). Вашему превосходительству. (Уходит.)
Геккерен. Одну минуту, ты позволишь?
Дантес. Пожалуйста.
Геккерен читает письмо, роняет его.
Бирюкова: Ах!
Что такое?
Геккерен. Я говорил тебе. Читай.
Дантес (читает). Так... Так.

Пауза.

Геккерен. Как смеет! Он забыл, с кем имеет дело! Я уничтожу его!..Мне?!

Пауза.

Беда. Вот пришла беда. Что ты сделал со мной?
Дантес. Ты меня упрекаешь за чужую гнусность.
Дантес молча поворачивается и уходит.

Темно.

Из тьмы - багровое зимнее солнце на закате. Ручей в сугробах. Горбатый мост.
Бирюкова: И через этот мост боковой трусцой бежит крупный волк. По своим делам. Куда-то в лес. Или в поле. Данзас свистит на волка как на зайца, но волк, не изменяя ни скорости, ни направления бега, подарил Данзаса столь презрительным взглядом, что у того пропала охота еще свистеть – а вдруг изменит курс?… Пробежал и пропал из виду.
Данзас. Это ваша карета?
Геккерен. Да, да.
Данзас. Благоволите уступить ее другому противнику.
Геккерен. О да, о да.
Данзас. Кучер! Ты, в карете! Объезжай низом, там есть дорога! Что ты глаза вытаращил, дурак! Низом подъезжай к поляне! (Убегает с мостика.)
Бирюкова: Потом этот кучер запишется в ЧК, поймает Данзаса и с наслаждением в подвале шлепнет. А не груби.
Геккерен (тихо). А тот?
Дантес. Он больше ничего не напишет.

Темно.

Из тьмы - зимний день к концу. В квартире Пушкина у кабинетного камина в кресле - Никита, в очках, с тетрадью.

В кабинет из передней пробежал Битков с канделябром и скрылся в глубине, а вслед за ним группа людей в сумерках пронесла кого-то в глубь кабинета.
Бирюкова: При чем тут шпионы Дубельта? Булгаков снял его с потолка и думает, что я ничего не замечу.
Данзас тотчас закрыл дверь в кабинет.
Пушкина. Пушкин, что с тобой?
Данзас. Нет, нет, не входите, прошу вас. Он не велел входить, пока его не перевяжут. И не кричите. Вы его встревожите. (Бирюкова: Афуеть. Ах, так его можно еще и встревожить… МА! Вы совсем уже рехнулись! Вы тоже успели поступить в ученики к Мише Берлиозу.) (Гончаровой.) Ведите ее к себе, я приказываю. (Оно приказывает! Офуеть!)
Пушкина (упав на колени перед Данзасом). Я не виновата! Клянусь, я не виновата!
Бирюкова: Ага. Не виноватая я, он сам пришел.
Данзас. Тише, тише. Ведите ее.
Гончарова и горничная девушка увлекают Пушкину во внутренние комнаты. Битков выбегает из кабинета и закрывает за собой дверь.
(Вынимает деньги.) Лети на Миллионную, не торгуйся с извозчиком, к доктору Арендту, знаешь? И вези его сюда сию минуту. Ежели его нету, где хочешь достань доктора, какого ни встретишь, вези сюда. (Гы. Последние 30 срб тратит.)
Данзас. Он ранен смертельно.
Бирюкова: Неужели? Э-э, дак ты, оказываеца, видный клиницист!
Темно.

Занавес


ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Ночь. Гостиная Пушкина. Зеркала завешены.
Пушкина. Он страдает?
Даль. Нет, он более не страдает.
Бирюкова: Уй! Не делайте мне смешно. Они ему накапали опия в ничтожной дозе и имеют наглость полагать, что купировали болевой синдром.
Пушкина. Не смейте меня пугать. Это низко... Вы доктор. Извольте помогать. Но вы не доктор, вы сказочник, вы пишете сказки... А мне не надобны сказки. Спасайте человека. (Данзасу.) А вы сами повезли его...
Бирюкова: Дура, она дура и есть. Да еще и Булгаков сдурел. От долгого общения со швондерами. Битие определяет…- вот они его и забили.
Даль. Уйдемте отсюда, я помогу вам.
Горничная девушка берет под руку Пушкину.
Пушкина. «Приятно дерзкой эпиграммой...» Все забыла... Александрине я не верю.
Гончарова. Василий Андреевич, я не пойду к ней больше. Оденусь сейчас и выйду на улицу. Мне тяжело, я не могу здесь больше оставаться.
Жуковский. Не поддавайтесь этому голосу, это темный голос, Александра Николаевна. Разве можно ее бросить? Ее надо жалеть, ее люди загрызут теперь.
Бирюкова: Та ничего ей не будет. Обыкновенная блядь, каких много. Почему Пушкину можно блядовать, а ей нельзя! Ей тоже можно. Кроме того, Пушкин был скотина, значит и с женой вел себя по скотски. Пихал ей и в анус и в рот, плевал в рожу, совал руку во влагалище – ну и все остальное. Ему нравилось именно так. Она его ненавидела.
Гончарова. Да что вы меня мучаете?
Жуковский. Я вам не велю, идите, идите туда:
Гончарова уходит.
Дубельт начинает запечатывать дверь.
Жуковский. Кто мог ожидать, чтобы смерть его вызвала такие толпы... Всенародная печаль... Я полагаю, тысяч десять перебывало сегодня здесь.
Дубельт. По донесениям с пикетов, сегодня здесь перебывало сорок семь тысяч человек.
Бирюкова: Вот так они толпами пойдут и на гражданскую войну. Друг против друга. Норот. Стадо баранов. Их надо резать или стричь.
Пауза.
Битков (входит). Там, ваше превосходительство, двое каких-то закричали, что иностранные лекаря нарочно залечили господина Пушкина, а тут доктор выходил - какой-то швырнул кирпичом, фонарь разбили.
Дубельт. Ага.
Бирюкова: Знаете, что я скажу? Медицину нужно отменить. Ваще, совсем и полностью. Оставить совсем немного, для избранных. Нороту медицина не нужна. Им нужны попы. Пришел, побормотал, водичкой побрызгал, изрек какую-нить ахинею. И все довольны. Больной копыта откинул – ну и фихсим, он же теперь в раю. А рекламаций к того свету не поступает. Долой медицину! И никто не будет кидать кирпичом в дохтура.
Битков скрывается.
Ах, чернь, чернь...
Хор за дверями вдруг послышался громче.
(У дверей во внутренние комнаты.) Пожалуйте, господа.
Внутренние двери открываются, в гостиную входят один за другим в шинелях, с головными уборами в руках десять жандармских офицеров.
К выносу, господа, прошу. Ротмистр Ракеев, потрудитесь руководить выносом. А вас, полковник, прошу остаться здесь. Примите меры, чтобы всякая помощь была оказана госпоже Пушкиной своевременно и незамедлительно.
Бирюкова: Дубельт, вы ас-сел!
Офицеры вслед за Ракеевым начинают выходить в столовую, кроме одного, который возвращается во внутренние комнаты.
А вы, Василий Андреевич, останетесь с Натальей Николаевной, не правда ли? Страдалица нуждается в утешении...
Жуковский. Нет, я хочу нести его. (Уходит.)
Дубельт один. Поправляет эполеты и аксельбанты, идет к дверям столовой.

Темно.

Ночь на Мойке. Скупой и тревожный свет фонарей. Окна квартиры Пушкина за занавесами налиты светом. Подворотня. У подворотни тише, а кругом гудит и волнуется толпа. Полиция сдерживает толпу. Внезапно появляется группа студентов, пытается пробиться к подворотне.
Бирюкова: Идиоты. Они даже не догадываются, что на то и напорются, за что тут борются – на ГУЛАГ. Но это который доживет. Их почти всех Швондер перешлепает в подвалах ЧК. Душили-душили.
Квартальный. Нельзя, господа студенты, назад! Доступа нет.
Возгласы в группе студентов: «Что такое? Почему русские не могут поклониться праху своего поэта?»
Бирюкова: Он не был русским. Он был жи… безродным космополитом. Черным жи... Именно на них он и работал. Да и этот скубент… не слишком ли он русский? Не первосортный ли, а?
Назад! Иваненко, сдерживай их! Не приказано. Не приказано пускать студентов.
Внезапно из группы студентов выделяется один и поднимается на фонарь.
Бирюкова: Волк рано убежал. Надо было обеспечить студента на фонаре. Чисто случайно там оказалась петля… Так на фонаре и остался. Бидняга.
Студент (взмахнув шляпой). Сограждане, слушайте! (Достает листок, заглядывает в него.) «Не вынесла душа поэта позора мелочных обид...
Бирюкова: Аха. Вволю похрюкать, и то не дали.
Гул в толпе стихает. Полиция от удивления застыла.
Восстал он против мнений света... Один, как прежде, и убит».
В группе студентов крикнули: «Шапки долой!»
Квартальный. Господин! Что это вы делаете?
Бирюкова: Квартальный, ты дурак. Там стрелять нужно было. Без предупреждения и наповал. А ты с разговорами.
Студент. «Убит. К чему теперь рыданья, похвал и слез ненужный хор... И жалкий лепет...»
Бирюкова: Наведаться в то время мне, штоле? Чтоб слегка брызнуть уксусом на этот гнусный разгул демократии. И прогресса. И не одной, а со всей своей зондеркомандой.

Он получил что заработал.
И от такого же казла.
Сидит, сидит на небе кто-то
И видят нас его глаза.

Засвистел полицейский.
Квартальный. Снимайте его с фонаря!
Бирюкова: Да не надо! Оставьте его на фонаре! Сам залез! Потом снимете. Дня через три. Или пусть недельку повисит…
В толпе смятение. Женский голос в толпе: «Убили!»
Студент. «Не вы ль сперва так долго гнали...»
Бирюкова: Угу. Надо было добровольно подводить ему для ебли своих жен и дочерей – ах, честь-то какая! И проигрывать ему в карты - тоже честь. И бабло давать в долг ск угодно – без расписок и всяких дурацких претензий.
Свист. Полиция бросается к фонарю. Толпа загудела. В толпе крикнули: «Беги!»
Караульный. Чего глядите? Бери его!
Студент. «Угас, как светоч, дивный гений...» (Слова студента тонут в гуле толпы.) «...Его убийца хладнокровно навел удар... Спасенья нет».
(Скрывается.)
Бирюкова: Дарий! Зацени! Это же признание твоих талантов!
Крик: «Держи его!» Полицейские бросаются вслед за студентом. Окна квартиры Пушкина начинают гаснуть. В тоже время на другой фонарь поднимается офицер в армейской форме.
Офицер. Сограждане! То, что мы слышали сейчас, правда. Пушкин умышленно и обдуманно убит. И этим омерзительным убийством оскорблен весь народ...
Бирюкова: Именно. Умыслила и обдумала это я. И исполнила… Ты забыл уточнить – какой норот обскорблен. Разгавкались – норот, норот… Казел. Устроил тут пролетарскую массовку. Как будто и не он написал про Швондера.
Квартальный. Замолчать!
Офицер. Гибель великого гражданина совершилась потому, что в стране неограниченная власть вручена недостойным лицам, кои обращаются с народом, как с невольниками...
Бирюкова: Угу. А надо вручить власть Бланку с Бронштейном. Они достойные. Они обратятся с норотом как с вольникам. Или не так, Михаил Афанасьевич? Что это вы на старости лет в Швондеры подались? А статью «Савецкая инквизиция» кто написал? Не вы?
Полиция засвистела пронзительно во всех концах. В подворотне появляется Ракеев.
Ракеев. Эге-ге. Арестовать!
Появились жандармы. Офицер исчезает. В тот же момент послышался топот лошадей. Крик в толпе: «Затопчут!» Толпа шарахнулась, заревела.
Тесните толпу!
Пространство перед подворотней очистилось. Окна квартиры Пушкина угасли, а подворотня начала наливаться светом. Стихло. И тут же из подворотни потекло тихое, печальное пение, показались первые жандармские офицеры, показались первые свечи.
Темно.
Пение постепенно переходит в свист вьюги.

Бирюкова: Пусть радуются, что это были царские жандармы, а не мои слуги с бомжами. Без покойников бы не обошлось. Михалин насмерть забил бы трубой и охвицера и скубента. И не только одного этого. Ну и прочим бы не поздоровилось. Покровский прицельно отстреливал бы их с маузера. Пары обойм хватило бы. Искали бы потом казацкого генерала.
Эти двое – скубент с ахвицером, вы думаете они просто так? По зову души? А-ши-ба-е-тесь! Вот для сравнения очень, очень похожая сцена:

- Товарищи! Перед вами теперь новая задача - поднять и укрепить новую незалежну Республику, для счастия усих трудящихся элементов - рабочих и хлеборобов, бо тильки воны, полившие своею свежею кровью и потом нашу ридну землю, мають право владеть ею!
- Верно! Слава!
- Ты слышишь, "товарищами" называет? Чудеса-а...
- Ти-ше.
- Поэтому, дорогие граждане, присягнем тут в радостный час народной победы, - глаза оратора начали светиться, он все возбужденнее простирал руки к густому небу и все меньше в его речи становилось украинских слов, - и дадим клятву, що мы не зложим оружие, доки червонный прапор - символ
свободы - не буде развеваться над всем миром трудящихся.
- Хай живут советы рабочих, селянских и казачьих депутатов. Да здравствует...советы рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь...

Бирюкова: Ну? Узнали? Это из «Белой гвардии». И дальше:
- Тримай його! Тримай! - закричал мужской надтреснутый и злобный и плаксивый голос. - Тримай! Це провокация. Большевик! Москаль! Тримай! Вы слухали, що вин казав...
Всплеснули чьи-то руки в воздухе. Оратор кинулся набок, затем исчезли его ноги, живот, потом исчезла и голова, покрываясь шапкой.
- Тримай! - кричал в ответ первому второй тонкий тенор. - Це фальшивый оратор. Бери его, хлопцы, берить, громадяне.

Бирюкова: Перечитайте. Оратель там был не один. Там была целая группа обеспечения. И они обеспечили ему отход. И перевели стрелки на другого. И здесь то же самое. И взять их нужно всех. Жандармы царские их взяли? Нет. Ими же Дубельт руководил. От слова «дуб». Здесь нужны были совсем другие люди. Черная полусотня. Не сотня, они только сопли жевать могут, ими Штильмарк командует. А полу… Ею командую я. Ни один бы не ушел. И те, которые остались там лежать, дико радовались бы, что их не увели с собой.
Они появились бы из-за угла. Все в черном. Строем. Не кричали бы и не свистели. Приблизились бы и начали избивать публику демократизаторами. Кто-то пытается сопротивляться, но недолго – получает дубинкой по голове и картинно падает без чюйсв… И пусть еще скажут спасибо, что дубинками, а не саперными лопатками.



Ночь. Глухая почтовая станция.
Свеча. Огонь в печке. Смотрительша припала к окошку, что-то пытается рассмотреть в метели. За окошком мелькнул свет фонарей, Послышались глухие голоса. Первым входит станционный смотритель с фонарем и пропускает вперед себя Ракеева и Александра Тургенева. Смотрительша кланяется.
Ракеев. Есть кто на станции?
Тургенев, бросается к огню, греет руки.
Смотритель. Никого нету ваше высокоблагородие, никого.

Бирюкова: Короче, они везут труп. Ах! Долго, нудно…

Битков. Не желает. Уж мы с ним бились, бились, бросили. Караулит, не отходит. Я ему вынесу. (Встает.) Ой, буря... Самые лучшие стихи написал:
«Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя...» Слышишь, верно; как дитя. Сколько тебе за штоф?
Смотрительша. Не обидите.
Битков (швыряет на стол деньги широким жестом). «То по кровле обветшалой вдруг соломой зашумит... То, как путник запоздалый, к нам в окошко...»
Входит станционный смотритель. Подбегает к внутренним дверям, стучит.
Смотритель. Ваше высокоблагородие, ехать, ехать...
Во внутренних дверях тотчас показывается Ракеев.
Ракеев. Ехать.


Конец


Кабинет Рыжей Госпожи. Она сидит за своим столом. На стене ковер, на ковре несколько гитар и укулеле и никаких кинжалов, cашек и пиздалетов… И еще картина висит на ковре – Едоки картофеля, Ван Гог, копия. Точная копия, ни одна экспертиза не отличит. На столе монитор, черная клава и куча всякого барахла. Бумажки, ноты, две банки с ручками и карандашами, чашка с чаем (полулитровая), и кофейная чашка со сливовым вареньем. Ну, как обычно. Одета в коричневые спортивные штаны с белыми лампасами и темно-синюю вязаную кофту. В руках скрипка. Это не совсем скрипка, но не будем придираться – инструмент очень похож на скрипку. Держит ее вертикально и играет Кузнечика. Играет ужасно – фальшиво, смычок издает противные звуки, иногда срывается на откровенный ослиный крик, но все же понятно, что это Кузнечик. Потом Рыжая поднимает скрипку к подбородку и продолжает играть Кузнечика – осваивает инструмент. Ей хочется научиться играть и на скрипке тоже. Причем по честному, без колдовства.
И тут в кабинете появляется Николай Павлович. Он сидит на том же самом невысоком кресле, в шинели… - ну, как в первый раз. На его лице отражается изумление при виде открывшейся ему картины – он же полагал увидеть Рыжую Госпожу в красивом старинном платье с бриллиантами… ну, как в первый раз. А тут нате вам. Один монитор чего стоит. И электрический свет. Но изумление отражается только в первую секунду, а потом уже ничего не отражается. Зачем? Подумаешь, монитор! Эка невидаль! Это просто зеркало.
Заметив его, Рыжая опускает скрипку. Она не успел решить что сказать, он первый:
- Извините, Госпожа, я без приглашения. Но мне надо поговорить.
- Люда! Прими шинель! Здравствуйте, Государь. Я всегда вам рада.
Она не спрашивает, о чем он желает говорить – сейчас сам скажет. И вина на этот раз нет, они будут пить чай.
Служанка тоже одета без затей, спортивные штаны и серая кофта, и реверансов никаких. Сказано принять шинель – она подходит и принимает. И головной убор тоже.
- Госпожа, откройте мне будущее.
Его не приглашают пересесть к столу. Служанка подает ему на подносе чай, без сахара. И это все.
- Оно печально, Государь. Вы проиграете войну. На вас нападут Англия и Франция, попробуют отнять у вас Крым. И эту войну вы им проиграете. Ваши подданные будут храбро защищать свое и ваше Отечество, жабоеды с наглосаксами не смогут развалить Россию, но в общем и целом войну вы проиграете. Вы будете так сильно переживать, что умрете.
- Лучше бы я к вам не приходил.
- Но Крым останется за Россией. Они навяжут России унизительный мир, запретят ей иметь флот на Черном море. Но Крым останется у русского царя. Ваш скипетр примет ваш сын, Александр Николаевич. Он отменит крепостное право и будет убит. Средь бела дня, на улице. Его взорвут бомбой. Демократы. Гуманисты. Прогрессоры. Скипетр примет его сын, Александр Александрович. Он окажется сильным правителем. Наведет порядок. Укротит гуманистов. Но, увы, ненадолго. Он умрет и его сын, Николай Александрович, сдаст Россию демократам. Жидам, если по простому. Они расстреляют его вместе с женой и детьми. И устроят в России гражданскую войну, в которой будет убито тем или иным способом 30 миллионов человек. Уйдут Финляндия и Польша.
- А церковь?
- Как всегда. Предаст. Переметнется.
Николай Павлович молчит и смотрит на Рыжую.
- Но они просчитались. Не надо было предавать. Они так и не поняли, с кем дело имеют. Хотя им бы полагалось. Увы, они могут только бить поклоны. И бормотать всякую ахинею. А которые умеют думать, у них долго не держатся. Анафема – и вопрос закрыт... Священников будут уничтожать, храмы и монастыри взрывать. Иконы жечь.
- Госпожа! Я догадываюсь у кого в гостях нахожусь. Но я не верю вам, Госпожа!
- Это правда, Государь. Города будут названы именами главных палачей и убийц. Улицы городов и сел будут названы именами палачей и убийц калибром поменьше. И в каждом городе будет улица Пушкина. И это, Государь, надолго.
- Санкт-Петербург…
- Ленинград. Это имя одного из главных палачей.

-==-

Он это сочинял ради куска хлеба. Понравиться хотел швондерам. Это плохо. Против царя пошел.





Рейтинг работы: 7
Количество отзывов: 1
Количество просмотров: 26
© 12.09.2017 Даша Бирюкова

Рубрика произведения: Проза -> Эссе
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор


Рудольф Сергеев       12.09.2017   05:11:38
Отзыв:   положительный
До "презерватива" дочитал, далее выдержки не хватило, извините!
Кстати, о Блюмкине, убившем Есенина. Утверждают, что он не мог этого сделать, так как как находился в это врема в Гималаях, где морочил голову Рерихам некой Шамбалой . Но сам по себе личность интереснейшая, на порядок интереснее Штирлица. К тому же и реальная.










1