Снега Аннапурны


Снега Аннапурны
Случайного прохожего, оказавшегося между 4-мя и 5-ю часами ночи в Приморском районе Одессы, на одной из старых мощёных улиц, могло бы заинтересовать странное событие.
Город ещё спал, не ходили даже трамваи. На совершенно пустой улице, частью освещённой, частью погружённой в густой сумрак (горели не все фонари, в домах же не светилось ни одно окно), не было ни живой души. Как вдруг с правой стороны, если встать лицом к морю, в стене трёхэтажного кирпичного дома с пронзительным скрипом и скрежетом открылась дверь. Она открылась широко, настежь.
Никто не подумал бы, что эта дверь способна открыться, да ещё в такой час. Страшно запущенная, с облупившейся бледно-зелёной краской, с маленьким подслеповатым глазком, она сливалась со стеной. И окно рядом с дверью казалось давно заброшенным, мёртвым: сквозь пыльное стекло ничего нельзя было рассмотреть.
На двери не было номера, вывески – вообще ничего. Что эта дверь вообще тут делает? Подъезд должен быть со двора. Но дверь открылась, и на улицу вышел человек.
Это был высокий, кряжистый старик, на вид лет 70 – 75-ти. Волосы, совсем седые, коротко подстриженные, казались белым шлемомнад тёмным, загорелым лицом. На нём была просторная, с многочисленными карманами,брезентовая куртка, когда-то цвета хаки, теперь сильно выцветшая, и чёрные с вытертыми коленями штаны. На ногах – садовые резиновые калоши.
Старик выкатил на улицу тележку и закрыл дверь огромным ключом. Тележка его тоже привлекала внимание. Это быласетчатая металлическая тележка из супермаркета. Внизу, над колёсами, пристроен фанерный ящик. Сверху – другой, картонный упаковочный ящик, обтянутый грязной полиэтиленовой плёнкой, с многочисленными ячейками внутри. Сбоку торчал большой лист картона, тоже завёрнутый в толстую плёнку, с какими-то рисунками.
Старик положил ключ в карман и медленно побрёл по улице вниз, затем свернул в переулок налево. Он внимательно смотрел по сторонам, будто что-то искал на земле.
Может быть, это тёмный эльф из сказки, и он ищет клад?
Но вот «эльф» нагнулся и что-то подобрал в траве под пыльной акацией. Бутылка! Старик-эльф собирал бутылки.
Но почему ночью?
Кроме того, в Одессе бутылки собирают, в основном, бомжи и пьяницы. А этот внушительного вида седой джентльмен вовсе не походил на пьяницу, и бомжем он, видимо, не был, раз у него есть ключ от квартиры, где, может, и не лежат деньги, но, судя по всему, он там всё-таки живёт.
Странный старик.
Последовав за ним и дальше, мы убедились бы, что каждую найденную бутылку он тщательно рассматривает, после чего достаёт огромный лист картона с рисунками, разглядывает его и затем что-то записывает в мятой школьной тетради.
Может быть, это учёный-социолог, и он готовит диссертацию на тему «Что пьют в городе Одессе?»? Но что-то староват!
Интересный старик, но загадочный.
Но вряд ли у нас хватило бы терпения идти за ним и дальше. Двигался он медленно, и нам бы это наскучило.
Если же часа через 3-4 мы оказались в начале той узкой мощёной улочки, где находится странная дверь, то могли бы увидеть того же старика снова. Он по-прежнему катил перед собой тележку, только она теперь закутана сверху грязной полиэтиленовой плёнкой, так что бутылок не видно.
Старик идёт всё так же медленно, но больше не смотрит по сторонам и вниз. Наверное, он уже собрал достаточно большую коллекцию бутылок. Город давно проснулся, светит солнце. Дети бегут в школу, спешат на работу взрослые. Старый человек пристально, с каким-то жадным любопытством, вглядывался в лица людей, особенно, детей. Так смотрят на близких или друзей, которых не видели давным-давно.
На старика никто не обращал внимания, но ему, видимо, нравилось идти по улице среди городской суеты в этот утренний час: иногда он даже слегка улыбался.
Добравшись до своей двери, он открыл её огромным, будто из сказки, ключом, распахнул дверь, так что она наполовину перегородила узкий тротуар, и вкатил внутрь тележку.
Потом закрыл дверь изнутри.

Старика звали Григорий Иосифович Муляр.
Не так давно он отметил своё 90-летие.
Хотя «отметил» - это громко сказано.
Накануне он подобрал на Привозе, в брошенном ящике, оставленные кем-то несколько помятых абрикосов. Тщательно срезав с них части, уже поддавшиеся гниению, он положил их в холодильник. Кроме того, вечером он купил в магазине булочку с кунжутом за 3 гривны (самое дешёвое хлебобулочное изделие в этом магазине) и пачечку шоколадного масла, которое очень любил. И утром, в день юбилея, придя домой с обхода, съел на завтрак эту булочку с шоколадным маслом и абрикосы, вкус которых он совсем забыл.
А вечером зажёг на столе у окна, возле портрета мамы, поминальную свечу. Когда-то, лет 20 назад, ему прислали эту свечу из Израиля. Она была толстая, в жестяном панцире. Свеча горела 25 часов. Рядом в зелёной бутылке из-под шампанского он поставил букет полевых цветов, собранных на круче над Отрадненским пляжем: там были львиный зев, васильки, зверобой и две маленькие розовые мальвы.
Перед тем, как лечь спать, Григорий Иосифович немного посидел у стола, глядя на мерцающий огонёк горящей свечи. Как всегда, в торжественные дни он вспоминал маму. Ему удалось воскресить в памяти один давно забытый эпизод. Как-то он развлекался во дворе тем, что бросал камешки в других детей, и попал девочке, Гите Грозовской, прямо в глаз. Чудом она не ослепла. Мама тогда повела его к соседям извиняться. Он вспомнил её лицо: огорчённое и строгое.
Казалось бы, не самый приятный момент его детства. Но для него это было неважно. Он видел в своём воображении маму, и этого было достаточно, а что именно происходило с ней и с ним – не имело значения.
Спать он лёг лишь минут на 15 позже обычного.
В остальном, этот день прошёл точно так же, как все его дни. В пять утра он ушёл, потом вернулся, рассортировал добычу, позавтракал и лёг досыпать. Всё, как всегда.
Никто из нынешних его знакомых не знал, что у него день рожденья, и никто его не поздравил.
Конечно, так провести свой юбилей нелегко. И горькое чувство минутами посещало его.
Если человек – это сеть связей, как сказал когда-то Сент-Экзюпери, то все внешние его связи с людьми были давно оборваны. Все родные, близкие, друзья его умерли: он остался на Земле совсем один. Своей семьи он не создал. И теперь расплачивался за это.
В большом городе он жил как на необитаемом острове. Люди присутствовали в его жизни только опосредованно: через пивные бутылки, которые они бросали где попало, а он их собирал и этим жил. Иногда за весь день ему случалось не сказать ни одного слова.
И так – последние без малого 17 лет.
Иногда ему становилось невыносимо терпеть такое беспросветное одиночество, потому что по натуре он был общительный человек. Раньше вокруг него всегда крутилось множество людей. Но те, кого он любил, ушли, исчезли. Для ныне живущих же он, немощный старик, не существовал.
А, между тем, сам он чувствовал себя таким же, как прежде.
Люди не понимают друг друга, потому что видят в другом человеке только того, кто он есть сейчас. В ребёнке – беспомощного, маленького ребёнка. В старике – отжившего старика.
На самом же деле старик – внутри себя и ребёнок, и юноша, и зрелый мужчина. Все эпохи его жизни остаются с ним, внутри него. И ребёнок тоже не только тот, кто он есть сейчас, но и кем будет когда-то.
Раньше Григорий Иосифович не замечал, что люди слепы и всегда смотрят друг сквозь друга, не замечая друг друга.
Впрочем, он не был склонен к философским размышлениям и горестным переживаниям. Наоборот, ему свойственно было радоваться даже самым незначительным мелочам: красивому восходу над морем, абрикосам, которые он не ел Бог знает сколько лет, улыбке ребёнка на улице.
Он был не очень требователен к жизни, как многие евреи. Ведь этот народ веками ухитрялся не просто выживать, но и жить полной, насыщенной жизнью в совершенно нечеловеческих условиях. Это свойство: радоваться жизни, хотя ничего радостного не происходит, – ему тоже было присуще.
Поэтому юбилей не был для него совсем уж пустым, несчастливым днём. Несмотря ни на что, это был удивительный день.
Он шёл по улицам родного города, где прошли почти 80 лет его жизни, где его легко узнали бы каждый камень на мостовой, каждое дерево.
Он шёл, и удивительное чувство жизни охватило его. День был сырой, промозглый, ещё с вечера зарядил нудный, унылый мелкий дождик, с моря порывами задувал норд.
Он шёл и минутами чувствовал себя, как в детстве, когда знаешь, что всё хорошо и впереди долгий счастливый день. Он жив, всё ещё жив: что ещё нужно! «Пешком с лёгким сердцем выхожу на большую дорогу. Я здоров и свободен, весь мир предо мной». Это чувство он испытывал много раз в своей жизни. Сейчас он уже не был ни здоров, ни свободен, дороги его не были большими, и ему было 90 лет.
Но связь его с миром, родным городом, когда-то жившими и живущими здесь людьми, продолжалась у него в душе - и в этот день он особенно остро чувствовал эту связь.
Да, это всё-таки был необыкновенный, счастливый день!
Но если б и можно было об этом кому-то рассказать, кто понял бы его?

Григорий Иосифович закрыл наружную дверь, оставив ключ в замке. Затем снял куртку и повесил на вешалку, а тележку оставил неразобранной у двери.
Примерно в метре от первой, внешней, двери находилась вторая, внутренняя. В этом узком пространстве висела одежда и стояла тележка.
Он открыл внутреннюю дверь и, пройдя через комнату, которая показалась бы нам очень необычной (огромная, сумрачная, с высоченным потолком), вышёл на кухню. Здесь он включил свет и стал готовить завтрак.
В маленькую помятую алюминиевую кастрюльку налил немного воды, подсолил, потом стал чистить картошку. Чистил он её не ножом, а стальной губкой. Картошка была молодая, с шелушащейся шкурой, хорошего сорта. Но каждая картофелина – величиной всего лишь с большую сливу.
Поставив варить картошку, он достал из пакета, стоявшего на полу, два больших яблока и стал их чистить ножом. Яблоки были полусгнившие. Ему они не стоили ни копейки: знакомая торговка-молдаванка с Привоза отдавала их даром. Срезав все сгнившие части, он помыл яблоки. Затем достал маленькую луковицу и очистил её.
Двигался старик неторопливо и делал всё тоже очень медленно, потому что руки у него дрожали: всё-таки он уставал после утреннего обхода, а 90 лет – это 90 лет. Была и ещё одна особая причина его медлительности: на левой руке у него недоставало двух пальцев: мизинца и указательного.
Когда-то Григорий Иосифович был знаменитым альпинистом. Он отморозил пальцы во время первого в истории штурма восьмитысячника в Гималаях. Это было в 1950 году. Сейчас давно уже начался новый век, и никто не помнил об этом событии.
Между тем, Григорий Муляр был первым человеком на Земле, покорившим гору высотой более 8 тысяч метров. Тогда его принимал сам Сталин.
Правда, о встрече со Сталиным Григорий Иосифович никогда не вспоминал. Ничего хорошего там не было. Сталин, которого в то время он уважал, поразил его только тем, что оказался чрезвычайно мал ростом. На портретах он не выглядел таким шибдзиком. На ногах у него были мягкие шевровые сапожки, одет он был в галифе и полувоенный френч.
Кроме того, у него оказалось типично кавказское лицо, сильно изъденное оспой, бледное, с большим носом, и, что больше всего поразило Григория Иосифовича, с хитрым и коварным, каким-то лисьим выражением. Было в его манере держаться что-то восточное: мягкое, вкрадчивое – как у кошки.
Ещё запомнилось ему, как Сталин подавал руку. Он протянул её без пожатия, а только дал подержать две-три секунды. Рука – мягкая, как котлета, и влажная. После этого пожатия хотелось поскорее помыть руки.
Если бы Григорий Иосифович не знал, кто это такой, он принял бы этого кавказца за мелкого жулика с колхозного рынка.
С этой встречи началось его разочарование в Сталине.
Но я отвлёкся.
Когда картошка сварилась, старик вывалил дымящиеся картофелины в большую тарелку и сел на высокий табурет. Завтрак состоял из картошки без масла, луковицы, двух яблок и куска хлеба.
Поев, он сполоснул тарелку и кастрюльку и вышел в комнату.
Посреди комнаты, ближе к стене, противоположной входу, стояло большое кресло-качалка. На высокой его спинке лежала небольшая подушечка-думка. Старик сел в это кресло, подложив под голову подушечку, и почти сразу заснул.

Пока Григорий Иосифович спит, рассмотрим его жилище. Здесь тоже немало интересного.
Вот, например: что это за таинственный лист картона с рисунками, который Григорий Иосифович возит с собой на тележке и куда заглядывает почти каждый раз, когда находит новую бутылку?
Рисунки эти сделаны не на самом картоне, а на отдельных листках бумаги – и потом наклеены на картон, а под ними написаны какие-то цифры. Такая огромная, как картина в музее, таблица. Все картинки изображали разнокалиберные и разноцветные бутылки. Под каждой – аккуратная подпись, примерно такая: «Карлсберг. 15 коп». Или: «Золотая бочка. 23 коп». Либо: «Старопрамен. 20 коп».
Сверху «картина» аккуратно обёрнута толстой полиэтиленовой плёнкой: от дождя.
Бутылки ведь все разные, их много. Как запомнить, сколько какая стоит? Первое время Григория Иосифовича нередко надували при приёме стеклотары, видя, что он салага, хоть и седой. Тогда он создал это живописное полотно. Все рисунки он сделал собственноручно, цветными карандашами(у него сохранилась со старых времён большая коробка). По мере надобности он доклеивал новые рисунки с обратной стороны или переклеивал цену.
Этот лист картона (называвшийся «шедевр Айвазовского») он пристраивал на своей тележке сбоку.
В основном, «шедевр» включал в себя бутылки из-под пива. Тара из-под шампанского, портвейна и пр. встречалась редко, стоила всего по 10 копеек бутылка.
Сортов же пива в Одессе продают миллион.
Между прочим, известные производители, познакомившись с «шедевром Айвазовского», могли бы и обидеться. Так, за бутылку из-под знаменитейшего пива «Пильзнер» дают жалкие 15 копеек. «Великопоповицкий козел», «Черновар», «Биттер», «Амстел» и даже такая патриотичная бутылка, как «Слава Краины» (Слава Украины), тоже ценятся невысоко. Производители российского пива «Балтика», весьма популярного в Одессе, тоже были бы уязвлены до глубины души, потому что их бутылку прижимистые одесситы оценивают только в 12 копеек.
Правда, Heineken, «Золотая бочка», «Бернард Черни» шли выше, что, конечно, польстило бы владельцам этих знаменитых пивоварен. Самые же дорогие – бутылки из-под украинского пива «Андреевский эль». Увы, попадались они крайне редко. Такая бутылка стоит целых 27 копеек.
Григорий Иосифович собирал и жестяную посуду из-под того же пива, джин-тоников, водки. Вся она шла по 5 копеек.
Всего за день требовалось заработать не менее 10 гривен. Потому что буханка хлеба в Одессе стоит от 8 гривен и больше. Но 10 гривен, при средней стоимости бутылки 20 копеек, - это 50 бутылок. Чаще всего, свою норму он делал. Порой ему попадались роскошные россыпи бутылок где-то в одном месте – и тогда он перевыполнял план.
Надо признать, одесситы во всякое время года пили и пьют, слава Богу, много, за что им огромное спасибо. И обычно Григорий Иосифович был доволен собранным урожаем.
Выходных у него не было.
Жил он в Приморском районе и начинал обход с Малой Арнаутской или Базарной улицы. Осмотрев самые хлебные места (сквер имени Пушкина и вокзал «Одесса-главная»), он затем двигался на Привоз, после чего обходил Преображенский парк, потом двигался к морю, проходил через сквер Героев Небесной Сотни (между прочим, находя добычу и там, несмотря на святость места), по проспекту Шевченко добирался до стадиона «Спартак», осматривал окрестности и выходил на Французский бульвар и пляж «Отрада».
Маршрут этот занимал, в зависимости от погоды, времени года и самочувствия «грибника», от 3 до 4 часов, иногда и больше.
Собрав достаточное количество ценных находок, Григорий Иосифович снова выходил на Малую Арнаутскую и возвращался домой.
Дома он завтракал. Разбирал бутылки, затем ложился досыпать.
Часов в 12 снова вставал, мыл бутылки, опять раскладывал и вёз сдавать, на что уходило ещё часа полтора-два.
Потом обедал.
Зато вечером он был свободен. По вечерам он читал, писал, иногда играл на пианино. Правда, нередко ему приходилось чинить носки или старую одежду, потому что ничего, кроме продуктов, он не покупал уже почти 15 лет.
Так он жил.
Если вы были в Одессе и видели рано утром на улице высокого, загорелого крепкого старика с тележкой, - это Григорий Иосифович.
В 90 лет ему нельзя было дать больше 70-ти. Даже в таком возрасте он производил внушительное впечатление. Широкоплечий и ширококостный, он напоминал величественные развалины знаменитых зданий, вроде Колизея или Парфенона. С годами тело его высохло, но спина осталась прямой: он только чуть-чуть сутулился. Загар у него был почти как в молодости: ведь он проводил по полдня на свежем воздухе.
Щёки впали, от глаз шли резкие, глубокие вертикальные морщины, но сами глаза, светлые на загорелом лице, были как у ребёнка. Лицо казалось суровым, но улыбка, детская, ясная, как солнечный луч, совершенно его преображала.
Зубов у него оставалось уже немного: всего пять или шесть – но, как известно, лучшее средство от кариеса – не иметь зубов. Так что он не огорчался: кашу и хлеб есть можно и вовсе без зубов.
В общем, он совсем не был похож на несчастного старика, и не считал себя таковым.
Конечно, в молодости были у него и слава, и почёт. Когда-то – знаменитый альпинист, потом инструктор по альпинизму и детский тренер по туризму, вырастил сотни воспитанников. Да и сейчас, хотя о нём все давно забыли, он не принадлежал к самым низам общества. У него была большая собственная квартира. Уцелели все документы. Он получал пенсию, – правда, её хватало только на коммуналку, и то не всегда, но ведь и у всех так.Да, у многих есть семьи, дети, внуки, правнуки, а у него нет. Зато сколько у него учеников!
Общаясь в последние годы с бомжами и пьяницами (с которыми сталкивалсяна приёмном пункте), он понимал, что ему не так плохо приходится, как многим другим. В глубокой старости люди становятся немощными, и, если они одиноки, попадают в богадельни. Это казалось ему самым страшным, и он был благодарен судьбе за то, что его миновала чаша сия.
Только вначале, ещё не втянувшись, он стыдился, что приходится заниматься таким делом. Но потом привык и даже, как ни странно, полюбил его. Раньше он 30 лет подряд ходил в походы с детьми. Он ведь работал тренером по туризму. Свою работу он очень любил. В его нынешнем занятии было что-то, напоминавшее эти походы. Да, маршрут один и тот же, но погода разная. Бутылки попадались тоже разные. Ему нравилось ходить по городу ночью, когда все спят. Это было особенное ощущение. Нравилось, что город становится чище: всё-таки он продолжал и в старости приносить, пусть маленькую, но пользу. Он был по натуре активный, деятельный человек. Возможно, если бы государство позаботилось о нём и ему не пришлось беспокоиться о своём пропитании, это даже повредило бы ему. Ему тогда некуда было бы девать себя.
Где-то в Талмуде сказано: «Лучше обмывать трупы, чем просить подаяния». Григорий Иосифович не знал этого изречения. Но предпочитал жить так, чем в доме престарелых, а уж просить милостыню он ни за что бы не стал.
Конечно, питался он скудно. Но для человека, прошедшего войну и сталинский лагерь, это не казалось большим лишением. Сахар, масло, сыр и прочие дорогие продукты он не покупал. Из овощей – только морковку, свёклу, лук, чеснок и картошку, зимой – квашеную капусту. Яблоки он или сам собирал на заброшенных дачах, обычно – на Сухом Лимане, или брал на Привозе полусгнившие, которые отдавали ему даром. Покупал он только хлеб, крупу, соль, иногда куриный суповый набор или обрезки говядины, из которых варил суп.
Утром он всегда ел кашу или картошку. В обед суп: только суп. Или постный, или мясной, но всегда очень дешёвый. Вечером он доедал утреннюю кашу, а также натирал на тёрке одну сырую морковку с головкой чеснока. Плюс ко всему этому хлеб, лук и яблоки – всякий раз, как садился за стол. Да, он покупал ещё чай: самый дешёвый. Он назывался «чёрный цейлонский», но был похож на махорку: мелкий-мелкий, как пыль, и тёмно-кофейного цвета, упакованный в целлофан.
Иногда – в праздник – он покупал себе один банан. Вместо торта.
Организм его, могучий от природы, в молодости закалённый тяжелейшими испытаниями, мог многое выдержать. И чувствовал он себя обычно неплохо.
Он понимал, что такое занятие для него даже полезно. Кто знает, был бы он ещё жив, если бы не собирал бутылки?

Да, но я опять отвлёкся. Я обещал, что, пока хозяин спит, мы пройдёмся по его квартире.
Квартира Григория Иосифовича – большая, но однокомнатная.
Квартиру Григорий Иосифович получил незадолго до ареста, в 1951 году. Он тогда был женат и жил с родителями. Четыре человека. Ему, знаменитому альпинисту, которого принимал сам Сталин, дали огромную трёхкомнатую квартиру недалеко от вокзала. Формально это Приморский район, фактически – почти центр города.
Квартира типично одесская. Она имеет два входа: с улицы и со двора. Вход со двора обычный, а с улицы вы попадаете прямо в комнату. Огромную, квадратную, как зал: больше 30-ти квадратных метров. В четырёх метрах от стены дома проходят трамвайные пути.
Ночевать в такой квартире – особое наслаждение. Под утро вы сладко спите, как вдруг вас будят чудовищный треск и грохот, кровать под вами дрожит, будто началось землетрясение. Ничего страшного: это просто проехал первый одесский трамвай. В пяти метрах от вашей головы. Их пускают в шесть часов утра.
Когда Григорий Иосифович, после смерти Вождя и Учителя, вернулся из лагеря, жена не приняла его. Она боялась, что их будут продолжать преследовать. Пришлось разводиться и делить квартиру. Ей достались две комнаты и вход со двора. Ему – та большая комната, куда входили прямо с улицы. Туалет, ванная и кухня тоже отошли жене.
Но как можно жить без туалета и кухни?
В конце комнаты, в дальнем левом углу, оставался узкий проход. Впервые оказавшись здесь, вы подумали бы, что это ниша или стенной шкаф. Какое-то тёмное углубление в стене.
На самом деле, свернув туда, вы попадали в узкий, чуть больше метра, тёмный проход. Как в средневековом замке. Сначала он шёл налево, потом поворачивал направо под прямым углом. В этом месте пройти нельзя было, а можно – только протиснуться, потому что именно тут стоял холодильник. Дверца его, если открыть её настежь, упиралась в противоположную стену, перегораживая проход. Просочившись дальше, вы оказывались в кухне. Она представляла собой что-то вроде аппендикса. Очень узкая, тесная, но довольно длинная: не комната, а тот же коридор, только пошире. Здесь стояла обширная газовая плита и над ней – газовая колонка. Слева раковина, когда-то белая, теперь грязно-серая, старая и ржавая. Потолок высокий, больше трёх с половиной метров. Никаких окон тут не было.
В конце аппендикса, справа, часть стены завешена тёмной и грязной полиэтиленовой плёнкой. Но и это не стенной шкаф, а туалет. Крошечный пятачок с унитазом, а над ним – на огромной высоте – душ. В полу - дырочки, чтобы уходила вода. Мыться приходилось, сидя на закрытом крышкой унитазе, потому что больше просто некуда было приткнуться.
Все эти чудеса Григорий Иосифович устроил не сам: он не был особо рукастым, не любил возиться с сантехникой. Просто тогда у него были деньги. Дом этот дореволюционной постройки. Квартира господская: она имела комнату для прислуги. Вот из этой комнаты для прислуги и получились кухня и туалет.
И на кухне, и в комнате всегда стоял полумрак, даже в самый яркий день. Оконные стёкла, не мытые со времён всемирного потопа, пропускали немного света.К тому же на окне висели занавес, тоже сто лет не стиранный, и плотные тёмно-бордовые шторы. Карниз проржавел: двигать их было трудно – и хозяин открывал их только наполовину.
Окно он не мыл не потому, что был нечистоплотен: просто не доходили руки. И мыть его трудно: оно находится почему-то очень высоко.
Пол комнаты, наоборот, – ниже уровня тротуара, поэтому из крошечного коридорчика между двумя дверьми в комнату ведёт одна-единственная, но довольно широкая деревянная ступенька. Она придаёт этому жилищу сходство с бункером или подвалом.
Под потолком висела гигантская, как в театре, люстра, но горела там только одна полудохлая лампа, светившая больным, желтоватым светом. Такой же коматозный свет давала и голая лампочка на стене над плитой в кухне.
В комнате было много разной мебели, очень старой. Встречались здесь вещи красивые, сделанные со вкусом. Большой стол у окна – дубовый, на гнутых ножках, но столешница вся в пятнах, лак во многих местах совсем стёрся. Посреди комнаты стоял ещё один, круглый, похожий на ломберный, столик. На нём всегда кучей навалены книги, журналы, газеты, какие-то рукописи. У правой стены – высокая металлическая пружинная кровать, вроде больничной: спинку её украшали четыре литые девичьи головки, то ли вакханок, то ли каких-то святых. За кроватью – массивный шкаф.
У другой стены – буфет, где не хватало доброй половины стёкол, а оставшиеся так присосались к дереву, что их уже невозможно было двигать. Посуды в этом буфете почти не было: там тоже лежали кипы каких-то бумаг. В одном месте взгляд наталкивался на ледоруб, кошки* и какие-то канаты, нелепо выглядевшие здесь. Над ними – серебряные и золотые кубки, рядом на бархатных подушечках – медали.
У самого входа в «аппендикс» стоял книжный шкаф, тоже старинный, с резными дверцами, а на нём – ещё пять или шесть книжных полок друг на друге, до самого потолка. И книжный шкаф, и полки забиты книгами, книги лежали стопками и на шкафу, и вокруг полок, и даже под шкафом.
Наконец, у стены, противоположной входу, располагалось громоздкое, высокое, с резными ножками, мутно-чёрного цвета пианино. На нём – гора нот, репродукция картины Айвазовского «Сотворение мира» (она стояла прямо на пианино) и менора (ритуальный еврейский семисвечник). Рядом – пять или шесть разнокалиберных стульев и тёмно-коричневое, укрытое пледом, кресло-качалка.
Пол деревянный, крашеный, из толстых досок: его покрывали многочисленные длинные мягкие полосатые половики.
Все стены, даже на большой высоте, – в фотографиях. Очень много снимков гор и горных хребтов. В основном, фото чёрно-белые и явно любительские. Некоторые снимки хозяин не повесил, а приклеил к обоям. Также были здесь озёра, леса, реки, походные костры и возле них – группы детей.
На столике, на подоконнике, на шкафу и везде, где только можно, стояло и лежало огромное количество всяких безделушек и мягких игрушек.
Над кроватью висел портрет мамы Григория Иосифовича, простой женщины, типично еврейской внешности, в платке, с большим носом и добрыми глазами. Такой же портрет, но маленький, стоял в рамке на столе.
Вся обстановка производила двойственное впечатление. Всё старое-старое, запущенное, потолок шелушился, в половиках протёрты чуть ли не дыры, мебель потемневшая, обои у окна отделялись от стены. Но, как ни странно, что-то здесь и привлекало.
В этой квартире ощущался крепкий, неуничтожимый, настоявшийся за долгие годы дух живших здесь людей. Они исчезли, но предметы, которыми они пользовались, будто пропитались их жизнью и продолжали нести её в себе. Старые вещи как бы хранили тончайший запах ушедших, когда-то носивших их, смотревших на них, бравших их в руки людей.
Конечно, запущенность квартиры, очевидная бедность хозяина бросались в глаза. Но Григорий Иосифович привык и не замечал этого. Здесь, в этой комнате, жили и умерли его родители. Здесь он пережил много радостных и горьких минут. Всё здесь было пропитано его молодостью, его жизнью. Каждая мелочь о многом говорила.
Да, порой ему становилось тяжко здесь, как в тюрьме. Хотелось чего-то иного, нового, интересного. Он ведь был когда-то путешественником, изъездил всю страну.
Коммерсанты много раз предлагали Григорию Иосифовичу продать квартиру, давали хорошую цену. Квартира эта идеально подходила для переоборудования в магазин или, допустим, парикмахерскую. Но он всем отказывал.
Это было его место на Земле. Он не променял бы его ни на что другое.

Часа через два Григорий Иосифович проснулся.
Момент пробуждения в последние годы стал для него тяжёлым. Трудно было заставить себя встать. Хотя в общей сложности он спал достаточно. Но всегда хотелось ещё.
Всё-таки он поднялся с кресла и опять пошёл на кухню. Помылся, приходя в себя после сна. В мутное круглое зеркальце, висевшее на стене над раковиной, он старался не смотреть: ему неприятна была своя стариковская внешность.
Он вышел в коридорчик и прикатил тележку на кухню. Бутылки с этикетками, грязные, с остатками жидкости внутри – не принимали. Приходилось их мыть. Той же самой стальной губкой, которой он чистил картошку, он оттирал под краном этикетки, промывал бутылки внутри. Почти час ушёл на это.
Затем он снова загрузил всю дневную добычу в тележку, выкатил её в коридор, надел куртку, открыл дверь и отправился сдавать бутылки.
Приёмный пункт находился на Еврейской улице, во дворе. Идти туда приходилось полчаса. Хотя в молодости он дошёл бы за 10-12 минут.
Склад бутылок занимал бывший шахматный клуб, там же когда-то проходили заседания Одесского общества фотоискусства. Разумеется, эти две советские организации давно приказали долго жить.
К кирпичному зданию со двора было пристроено что-то вроде дощатой веранды. Это и был бывший шахматный клуб. У двери даже сохранилась вывеска.
Во двор вели арочные ворота. Пройдя через них, Григорий Иосифович очутился в тесном пространстве, конфигурацию которого затруднился бы определить любой геометр. Тут были странные острые и тупые углы, узкие переходы, тупики: всё на пространстве нескольких метров. Слева стояла вкопанная в грунт узкая скамеечка. Прямо над ней висело протянутое на веревках мокрое бельё. Одна стена – в два этажа, другая, казалось бы, того же дома, - почему-то в три. По этой стене вилась древняя железная, вся проржавевшая, наружная лестница, узкая и крутая. По ней бегали вверх и вниз замурзанные маленькие дети.
В центре двора росли чахлые кусты роз и были кучей навалены пустые дощатые ящики. Несколько таких же ящиков, составленные друг к другу и друга на друга, представляли нечто вроде стола. За этим столом, тоже на ящике, поставленном стоймя, сидела немолодая полная одуловатая женщина. Волосы у неё были какого-то странного, свинцового, оттенка, а кожа красная, как у индейца. Эта женщина принимала бутылки. По левую руку от неё находилось несколько ящиков, уже наполненных бутылками. Рядом толпились люди: всех их Григорий Иосифович много раз видел и более-менее знал.
Когда он ещё входил в ворота, ему послышалось, что кто-то сказал: «О! Герцог зъявився!» Здесь у всех были прозвища. Приёмщицу, например, за глаза звали «Малка». Коротконогая, низенькая, улыбчивая женщина-бомж с отчаянно-красным носом-картошкой называлась «Ред-Бульба». Другую, всегда раздражённую и злую, называли «Зая». Спутника Ред-Бульбы, высокого, печального и худого, кликали «Тушкой». А у Григория Иосифовича было прозвище «Герцог». Держался он доброжелательно, но отстранённо, да и выглядел в этой среде необычно. Правда, в глаза его так никогда не называли, но он знал об этом прозвище.
Увидев «Герцога», Ред-Бульба часто-часто закивала головой, широко улыбаясь при этом. Она, единственная здесь, была доброй, приветливой и открытой, и даже на прозвище не обижалась. Григорий Иосифович вежливо поздоровался, продемонстрировав свою обаятельную улыбку: ему всегда нравилась эта женщина, хотя он ни разу с ней не разговаривал.
Бутылки сдавал бомж Саня, по кличке «Чукча». На самом деле русский, по фамилии Ларионов. Этот человек казался древним стариком: плешивый, сгорбленный, с глубокими, как разрезы, морщинами, с дрожью в руках – а было ему чуть больше 50-ти лет.
Рядом стоял Миша, или Мойша-Вструнку, безобразно толстый, как кисель. От него всегда ужасно пахло. Изо рта у Мойши торчал чёрный гнилой зуб. Этого человека Григорий Иосифович не любил и никогда с ним не здоровался.
Остальным он слегка кивнул головой и довольно громко и приветливо сказал: «Добрый день!»
Вокруг Мойши кучковалось несколько человек, без энтузиазма что-то обсуждавших. Говорили они громко и возбуждённо, и Григорий Иосифович невольно прислушался к разговору, хотя слышал плохо.
– Ты чуешь чи не бачишь? Це ромы** з Азии, - сказал кто-то.
- И шо? Как вони до нас достигли?
- Хто их знае. У них там война, воны сдристнули до нас.
- И шо?
- А то, што они чистят наш район.
Кто-то громко выругался, но заметив, что рядом стоит «Герцог», запнулся.
Григорий Иосифович редко вступал в разговоры с этими людьми, хотя они его очень интересовали и он их жалел. Разговора этого он толком не понял, хотя знал, конечно, что «ромами» в Украине называют цыган.
Но тут Мойша сказал:
- Разфасовать их, выродкив!
- Ну и расфасуй. Сядешь как тёпленький.
- Я сяду, но цих гадов уйму.
- Шо ты такой нетерплячий? Можно с ними побалакать.
- Не, це безглуздо. Наехать – то да.
- И кто наедет? Ты?
- Все разом.
Голоса становились всё громче. С трудом, но всё-таки Григорий Иосифович понял, о чём они говорят.
Конечно, только очень наивный человек может думать, что каждый собирает бутылки, где хочет. Может, где-то это и так, но не в Одессе. Одесса вся поделена на районы и участки. Каждый район контролирует определённая шобла (группа, компания). У каждого из этой шоблы – свой участок.
Тот участок, где собирал бутылки «Герцог», он сам себе и присвоил. Потому что был одним из самых старых «чистильщиков» (так называли тех, кто собирал бутылки) во всей Одессе, а остальные, кто сдавал на Еврейской улице, все были салаги по сравнению с ним. Поэтому его участок никогда не обсуждался, тем более, был он небольшим, хоть и довольно хлебным.
Но посторонних в свой район шобла не пускала. Были и инциденты с драками и кровью.
Всё это напоминало диких зверей, которые тоже имеют участки для охоты и не пускают туда особей своего вида. Григорий Иосифович об этом знал, но никогда не вникал, поскольку его это никаким боком не касалось.
К слову, борьба за существование в так называемом «человеческом» обществе бывает наиболее ожесточённой с самого низу и в самом верху. На самом верху крутится столько денег, что тут не до сантиментов. А внизу речь идёт о простом выживании – и тут тоже не церемонятся.
Да и что будет делать бездомный спившийся человек, если лишить его единственного источника существования?
Григорий Иосифович понял, что в их районе появились посторонние. Это, предположительно, были «ромы», то есть цыгане, – приехавшие из Азии. Тут Григорий Иосифович усомнился, потому что цыгане не любят утруждать себя: они только воруют и попрошайничают. Собирать же бутылки – довольно тяжёлая работа. Может, эти люди просто похожи на цыган.
Мойша предложил их убить (расфасовать), но, конечно, никто серьёзно к его словам не отнёсся. А «наехать» - значило напугать, прогнать.
Всё это Григорий Иосифович слышал краем уха. Он просто ждал своей очереди. За Чукчей сдавал Тушка, потом Мойша, а за Мойшей уже он.
Но тут высокая женщина с ярко-жёлтыми, как подсолнух, волосами, по кличке Химера, обратилась непосредственно к нему:
- А вы, если те до вашего участка дотянутся, то нам скажите. Мы их турнём.
Разумеется, Григорий Иосифович отлично понял, что сказано это из самых добрых чувств. Одесситы – вообще добрые и отзывчивые люди. Понимая, что старик сам себя не защитит, Химера предложила ему помощь всей шоблы.
Но именно это «Герцогу» не понравилось.
Он слегка поморщился и после паузы недовольно сказал:
– О чём говорить? Они тоже люди.
- И што? Пусть берут ваши пляшки, а вы будете мереть с голоду? – спросил кто-то сзади.
Григорий Иосифович засмеялся.
- А если нет, я буду жить вечно? Мне 90 лет.
- Ого! – сказал тот же голос сзади. – Красивый возраст!
- А если те ромы на вас насядут?
- Ну, убьют и закопают! – и он отвернулся, показывая, что не хочет говорить об этом.
Ответы старика не понравились Мойше-Вструнку. Он искоса злобно поглядел на Герцога и сказал:
- Так мы тут все заедино или каждый на себе?
Григорий Иосифович ничего не ответил.
Не дождавшись ответа, Мойша отвернулся и сказал, как бы про себя:
– А тогда лучше те пляшки нам подчистить, раз оцей Херцог не з нами, а сам соби.
Но Григорий Иосифович его уже не слушал. Он сдал свой груз, получил деньги, попрощался с Ред-Бульбой и ещё двумя-тремя и с пустой тележкой вышел за ворота.

По дороге домой он зашёл в магазин. Это был, между прочим, тот самый магазин, где ему в своё время подарили тележку, который он и пользовался до сих пор.
Поставив тележку в предбаннике, он прошёл в торговый зал. Взял корзинку и пошёл по рядам. Оказалось, что морковка подорожала на целую гривну. Он остановился, чтобы посчитать, хватит ли ему денег и на хлеб, и на морковку, которая у него кончалась.
Посчитав деньги и решив пока никаких овощей не покупать, а подождать, пока привезут товар похуже и подешевле, он подошёл к стеллажу с хлебом и крупами. И тут обратил внимание не интересную сцену.
Возле круп стоял небольшой мальчик и силился дотянуться до пакетов овсяных хлопьев под названием «Ранок». Но они находились на самой верхотуре. Мальчик встал на цыпочки, даже подпрыгивал и пыхтел от старания, но не мог достать хлопья. В торговом зале супермаркета в этот час было полно народу, но никто, конечно, ничего не заметил. Никто, кроме полуслепого старика.
Гр игорий Иосифович направился к мальчику, который в этот самый момент неловко задел локтем какие-то коробки и две-три полетели на пол. Он торопливо подобрал их и тут увидел рядом высокого строгого старика, смотревшего прямо на него. Мальчик испугался, но старик улыбнулся и сказал:
– Тебе помочь?
Мальчишка смутился, но ответил:
- Да, пожалуйста.
Григорий Иосифович снял с полки хлопья: они были лишь чуть выше его головы – и отдал мальчишке.
- Хватит?
- Да! Спасибо.
Старик снова улыбнулся, потом подошёл к строгой даме, видимо, товароведу, стоявшей у того же стеллажа и что-то быстро записывавшей в толстую тетрадь.
- Извините, я могу вам помешать?
- Хорошо, мешайте!
- И как это может достать ребёнок? – спросил старик, показывая на верхние полки.
Дама воззрилась на него с недоумением.
- У вас есть дети?
- Ну, допустим, и что?
- Вот вы послали сына или, скажем, дочь за покупками. И как они это могут снять?
- Так что вы предлагаете? – спросила дама уже сердито.
- Поставьте здесь лесенку. Дети тоже люди.
Григорий Иосифович улыбнулся строгой даме, повернулся, взял буханку хлеба и пошёл к кассе.
Такой образ действий всю жизнь был характерен для него. Он всегда всё замечал и во всё вмешивался. Из-за чего в былые годы у него случалось немало неприятностей. А ещё он очень любил детей. Он ведь почти всю жизнь работал с детьми.
Домой он добрался под вечер. Небо уже темнело, наливаясь густым сливовым цветом, и по нему на огромной высоте быстро летели сизо-голубые, гораздо светлее неба, лёгкие облачка. Старик остановился у своей двери: он любил смотреть на небо.
Потом открыл дверь и вошёл, вкатил свою тележку.
Только он снял куртку, за дверью послышались какие-то странные звуки, вроде мышиного писка.
- О! Сегодня рано! – сказал хозяин вроде бы радостно и повернул ключ в двери. В щель проскользнула маленькая собачка. Она вильнула хвостом, посмотрела на человека, кинулась в угол, где между шкафом и стеной лежал свёрнутый вчетверо половичок, и улеглась там. Старик закрыл дверь, подошёл к собачке, потрепал ей ухо и пошёл на кухню: ему пора было ужинать.

У Григория Иосифовича было одно близкое существо, можно сказать – член семьи: небольшая чёрная собачка Мушка. Величиной примерно с лисицу, и острой мордой она тоже её напоминала.
Окрашена она была так: вся чёрная, но на передних лапках грязно-белые носочки, кончик хвоста тоже белый, и вокруг левого глаза белое пятно почти идеально круглой формы, как монокль. Возможно, от этого выражение её мордахи всегда было недоумённое, наивное и растерянное, словно она только что пришла в этот мир и не понимает, как тут оказалась.
Одно ухо у Мушки висело, другое, наоборот, стояло торчком.
Мушка, собственно, была бродяга. У Григория Иосифовича она только ночевала, и то не каждый день. Во время течки она пропадала, потому что была нестерилизованной сучкой. Всё же большую часть года она приходила, по вечерам, довольно поздно, и ждала у двери. Видно её не было: она садилась прямо под дверью. Но хозяин знал, когда она появляется, открывал ей и впускал. Она никогда не скреблась, только негромко пищала, если её не впускали.
Вообще Мушка не издавала никаких звуков, кроме этого тихого попискивания. Она никогда не лаяла. Это была робкая, тихая собачка. В комнате она всегда лежала на своём месте, в тёмном углу между шкафом и стеной, на коврике-половичке. Даже в другой конец комнаты она никогда не решалась зайти. И на кухне ни разу не была.
Григорий Иосифович познакомился с Мушкой случайно. Как-то в конце зимы он увидел её у магазина: она сидела возле крыльца и дрожала. Шёл холодный, упорный дождь пополам со снегом. Осмотрев собаку, Григорий Иосифович понял, что это кормящая сука: у неё набухли сосцы. Он купил хлеба и дал ей горбушку. Она со страшной жадностью её проглотила, почти не жуя, и тут же убежала.
А на следующий день пришла к дверям его квартиры. Как ей это удалось, неизвестно. Делать было нечего: он снова дал ей немного хлеба.
Потом она исчезла надолго, но весной снова появилась. Она всегда приходила по вечерам, уже в сумерки. Летом – довольно поздно. В конце концов, он привык к ней и стал пускать в квартиру.
Кормить её он почти не кормил. Давал только небольшой кусочек хлеба; иногда, если варил суп, – куриные косточки. Эти косточки она обожала. Поэтому Григорий Иосифович стал с удовольствием покупать суповые наборы, которые прежде, до Мушки, недолюбливал. Это были спинки, почти без мяса. Только кости, жир и кожа. Сварить чистый бульон из них почти невозможно. Сначала он дважды обдавал их кипятком, потом бросал в кипящую воду, сливал её, промывал кастрюльку, – и только тогда варил. Но и после всех этих манипуляций нужно было стоять рядом, не отходя ни на шаг, всё время, пока суп варился, и снимать пену. Когда же в его жизни появилась Мушка, он стал радоваться, если удавалось наскрести денег на этот набор (а стоил он 10 гривен полкило: его дневной заработок). Для неё это было роскошным угощением: ей доставались кости и кожа. И Григорий Иосифович радовался, что может доставить Мушке удовольствие.
Муторный процесс варки супа стал восприниматься иначе. Теперь он думал только о том, что вечером придёт Мушка, и есть чем её угостить.
Мушка, хоть и сторонилась людей, привыкнув к старику, оказалась ласковой собачкой. За любую еду она благодарила, виляя не только хвостом, но и всем телом, удлинённым и тощеньким. Если он её гладил, она лизала ему руку, а иногда ложилась на спину, задрав кверху лапки.
Иногда Мушка сама робко подходила к нему, когда он писал или читал за столом у окна. Бывало так редко. Он всегда бросал свои дела, долго её гладил, а она прыгала и в шутку хватала его руку острыми маленькими зубками.
Всегда в таких случаях Григорий Иосифович испытывал смешанные чувства. С одной стороны, приятно, но в то же время он чувствовал неловкость. Он ведь не был её настоящим хозяином. Настоящий хозяин должен кормить собаку, а он Мушку почти не кормил. Утром она уходила и где-то сама должна была промыслить себе пропитание. Поэтому ему неудобно было, когда она ласкалась к нему.
Пожалуй, только в такие минуты слишком тяжела становилась ему собственная бедность. Ему хотелось дать этому маленькому, робкому существу всё, что ей было нужно, но он не мог. И это причиняло ему душевную боль.
К Мушке он очень привязался. Когда она долго не появлялась, он волновался. В такие дни, обходя свой участок, он всегда высматривал её, но ни разу не видел.
Мушка придавала его жизни смысл.
Когда она лежала на своём коврике и наивным и робким взглядом смотрела на него, у него теплело на сердце. С Мушкой в комнате, даже не глядя на неё, он чувствовал себя гораздо лучше. Если вечером её не оказывалось под дверью, у него появлялось ощущение пустоты и лёгкого беспокойства. Её присутствие, напротив, успокаивало и бодрило его.
По его расчётам, Мушке было 6 или 7 лет, потому что последние 5 лет она ночевала у него.
Они были нужны друг другу, и, может быть, больше собака – человеку, чем человек – собаке.

Да, может быть, вас интересует, как относился Григорий Иосифович к событиям в Украине и вообще на пространстве бывшего СССР? То есть, выражаясь по-одесски, – что он думал за политику?
На этот вопрос я могу ответить.
Однажды на Привозе у Григория Иосифовича вышла небольшая дискуссия с молодой, очень энергичной барышней, которая чуть не с пеной у рта доказывала, что все проблемы современной Украины из-за «этой советской властью» и «этого вашего Сталина».
Григорий Иосифович ей сказал:
– А почему Сталин мой? Сталин был мерзавец, да. Ну и что? Сейчас мало других мерзавцев? Мы что-то строили, может, и не то, что надо. А вы только растаскиваете то, что мы построили.
Вот такие у него были «политические убеждения».

Поужинав, старик вернулся в комнату и сел к столу.
Сегодня он чувствовал себя неважно. Разговор на приёмном пункте расстроил его. Ему неприятно было думать, что эти люди действительно начнут воевать с «ромами». Хотя что тут можно сделать?
Чтобы отвлечься, он встал, подошёл к круглому столику, стоявшему под люстрой, и взял оттуда небольшую книжку в мягкой обложке. Книга называлась «Наши походы». Автором её был сам Григорий Иосифович. Он написал две книги, и обе в своё время издал на свои средства. Когда у него ещё были свои средства. Это было почти 25 лет назад. Вторая книга называлась «Снега Аннапурны».
Григорий Иосифович был первым человеком на Земле, чья нога ступила на вершину этой горы. Аннапурна – первый восьмитысячник, покорившийся человеку. Впоследствии оказалось, что он же – самый трудный для восхождения. До 40% альпинистов погибают на этой горе, для которой характерны жестокие ветры, налетающие внезапно, и столь же неожиданные лавины. Но тогда, в 1950 году, этого никто не знал.
Григорий Иосифович любил Хемингуэя, у которого есть рассказ «Снега Килиманджаро». Так что название он позаимствовал у любимого писателя.
Но сейчас он взял другую свою книгу. Эта книга была про походы с детьми.
Он сел к столу, зажёг настольную лампу. Читать он уже почти не мог. Но в книге было много фотографий, и, надев очки, он стал их рассматривать.
Первый снимок, на обложке, изображал самого автора книги в окружении нескольких довольно взрослых юношей и девушек. Все они стояли на лыжах и улыбались. Григорий Иосифович на этом фото, сделанном более 40 лет назад, был в той самой брезентовой куртке, которую носил по сей день. На шее у него болтались на верёвке огромные рукавицы, одна свешивалась почти до самой земли. Вокруг – снежная пустыня, на заднем плане видны приземистые, меньше человеческого роста, корявые ёлочки. Этот снимок сделан на Приполярном Урале, недалеко от горы Отортен, в тех примерно местах, где погибла группа Дятлова. Григорий Иосифович не верил в приметы и не боялся водить туда детей. В этих местах он был трижды, и всегда зимой.
Следующие кадры, уже в самой книге, были ещё завлекательней. Один изображал, опять-таки, автора, который, улыбаясь, нёс на плечах приличных размеров лодку. Шёл он по огромным валунам, рядом бурлила порожистая река. Подпись под фото гласила «Волок на реке Шуя, Карелия, 6-й поход».
Всего походов было 48.
Следующее фото – ещё более фантастическое. Снимок изображал огромную гору, покрытую снегом. В середине кадра тянулся так называемый «кулуар»: узкий жёлоб, вроде оврага, – по которому вверх поднималась большая группа связанных друг с другом верёвкой альпинистов. У всех за плечами – рюкзаки, в руках – какие-то палки. Снимок сделан снизу: кажется, что люди лезут прямо в небо. Лаконичная подпись гласила: «На перевал».
Ещё один снимок назывался «Оверкиль на реке Шуя». На этой реке – масса порогов. Поэтому она популярна у туристов. На снимке – перевернувшаяся на середине реки лодка и два барахтающихся в воде человека.
Были снимки с Камчатки. Один – на фоне вулкана Бурлящий. Второй – в Долине Гейзеров, где вокруг группы детей со всех сторон поднимались белые столбы пара. Третий – в кальдере Узона: на заднем плане виден был синеющий горный хребет, а у ног детей, рядом с рюкзаками, лежал остроухий и остромордый красивый пушистый пёс, похожий на волка.
Следующая фотография называлась «Озеро Кучерла». Группа сидела на берегу горного озера, вода, ярко-синяя, гладкая, как стекло, отражала бегущие по небу облака, и казалось, что небо не вверху, а внизу, у ног людей. Очень красивый снимок.
Дальше – «Водопад на реке Тальменка» (15-й поход), где группа стояла прямо в воде, а сзади, всего в нескольких метрах, низвергался довольно большой водопад.
Григорий Иосифович с удовольствием рассматривал снимки: они воскрешали в его воображении пережитые когда-то счастливые дни.
Завершалась книга тоже необычным кадром: группа с рюкзаками, все – в тёмных альпинистских очках, шла цепочкой по скальной гряде во время сильнейшей метели, среди снежных вихрей. Подпись гласила «Пурга на Кольском полуострове» (29-й поход).
У него заболели глаза. Он закрыл книгу, выключил настольную лампу. Комната погрузилась в сумрак, и старика обступили тени прошлого. Он помнил всех своих воспитанников. Многие из них долгие годы писали ему, даже приезжали к нему. Но всё это было давным-давно. За последние 15 лет он не получил ни одного письма.
Хорошая жизнь у него за плечами, но может ли человек жить только прошлым? Почему же люди вычеркнули его из своей жизни?

Впрочем, разве его одного? Разве не всех стариков?
И разве дело в том, что ему приходится на старости лет собирать бутылки, чтобы прокормиться? Нет.
Плохо, когда человек большую часть своих сил и времени вынужден тратить на борьбу за существование. Так живут дикие звери. Но человек так жить не должен. Это плохо и унизительно. Но разве большинство людей сейчас не так живёт? Не в том дело, сколько ты зарабатываешь. А в том, присутствуешь ли ты сам в своём деле, или тебя там нет. Если ты работаешь только ради пропитания, то это очень плохо. Это в равной мере плохо, даёт ли тебе твоя работа возможность купить только хлеб и картошку или – роскошный дом и машину. Всё равно в своей работе ты не можешь быть человеком, если это только ради денег.
Ему довелось когда-то, в начале перестройки, побывать во Франции (у него сохранялись давние связи с французскими альпинистами). Вспоминая эту поездку сейчас, он понимал, что и в Европе старики точно так же выброшены из жизни. Его друзья, уже старые, тоже никому не были нужны. Там, правда, пожилые люди материально благополучны, их хорошо лечат. Но разве в этом дело?
Человеку, пока он жив, хочется жить. А как жить без людей? Человеку нужен человек. Как жить без общения? Без общих целей и общих дел с другими людьми? Как жить, если ты никому не нужен?
В первобытной общине самой страшной карой было отлучение от общины. Изгнанному давали все необходимые орудия: копьё, лук, острогу для ловли рыбы. Он мог довольно долго выживать и один. Но именно это считалось самым ужасным наказанием: обречь на одиночество, разорвать связь с людьми.
В цивилизованном же Обществе Потребления такому наказанию подвергают всех, просто по достижении определённого возраста.
Когда Григорию Иосифовичу было около 25 лет, он два-три месяца прожил в селе Лата, в Абхазии. Село расположено недалеко от ущелья Каменный Мешок, где альпинисты часто тренируют прохождение вертикальных стен и преодоление карнизов. Там он жил в доме старика Бзоу, которого иногда называли на русский лад Борей. Бзоу, как говорили, было 95 лет. Жена его умерла. Из детей с ним вместе жил только младший сын с семьёй.
Тогда Григорий Иосифович не задумывался о жизни этого старика и ничего особенного в ней не видел. Но сейчас невольно сравнивал её со своей жизнью.
Абхазов ведь считают полудиким народом. Но этот древний старик жил по-настоящему. Он вечно бегал по селу, потому что нужно было принять участие в свадьбе, в похоронах, в решении каких-то важных вопросов. Он каждый день работал на своём огороде и в своём саду. Он жил так же, как в молодости, и даже лучше, чем вмолодости, потому что пользовался всеобщим уважением, обязательным на Кавказе по отношению к любому пожилому человеку. Уверенный в себе, бодрый, представительный, энергичный – таким всегда Григорий Иосифович видел старика.
А был Бзоу-Боря простым крестьянином, толком не умевшим даже читать и писать.
И вот это – дикость? Это – дикари? А мы – цивилизованные? Потому что именно мы изобрели айпад и айфон?
Но что, если цивилизованность и дикость определяются на другом уровне? Что, если главный критерий здесь – человеческие отношения?
Тогда цивилизованные они, а мы дикари.
В первобытной общине, многие тысячелетия назад, стариков не выкидывали на помойку: они до последних дней чувствовали себя частью своего рода, жили со всеми общей жизнью, ощущали себя нужными и востребованными.
Почему люди, пользовавшиеся каменными орудиями, были цивилизованными? А мы, летающие в космос, одичали?
Почему они, ходившие в звериных шкурах, были людьми? А мы превратились в зверей?
Редко когда Григория Иосифовича посещали такие мысли. Он был по натуре деятелем, а не мыслителем. Наверное, это одиночество так сказывалось.
Он сидел в тёмной комнате. Тикали часы на стене. Спящая Мушка тихо повизгивала во сне. За окном пошёл дождь и крупные капли ползли по стеклу. В свете фонарей двигались неясные силуэты людей. Они шли по своим важным делам.
Эти люди проходили в трёх метрах от него. Если бы не оконное стекло, он мог бы протянуть руку и потрогать их. Но если бы даже он опустился на дно моря или очутился на другой планете, они не могли быть от него дальше, чем сейчас.
Он посмотрел на часы: было уже поздно. Ложился он рано, потому что очень рано вставал. Подошёл к кровати, снял покрывало, медленно разделся и лёг.
Он почти сразу заснул и увидел Аннапурну. Она часто снилась ему.


Она была похожа на грозное бредовое видение.
Чёрные скалы и ослепительно белый снег – до самого неба. Разведка показала, что на эту гору можно подняться, но она совсем не похожа была на те вершины, с которыми он имел дело раньше. В ней было что-то безжалостное, неумолимое, враждебное человеку.
Во сне он видел себя со стороны, идущего – вернее, ползущего – по гребню, с которого спускается бесконечный глетчер бледно-зелёного цвета. В то же время он чувствовал то же, что чувствовал тогда.
Каждый шаг давался с огромным трудом и казался последним. Но всё же он делал следующий шаг. Его спутник, француз Луи Ляшеналь, сильно отстал.
Временами он терял представление о реальности и почти терял сознание. Сердце билось где-то у горла. В голове почему-то упорно вертелась одна и та же глупейшая фраза из какого-то романса: «Ты смотри, никому не рассказывай, как люблю я тебя, ангел мой». Она механически повторялась бесконечное число раз, и он не мог от неё отделаться.
Было адски холодно, а они надели лёгкие ботинки. Обернувшись, он заметил, что у Ляшеналя одна кошка, та, что на левой ноге, соскочила и болтается. «Почему он ничего не делает?» - вяло подумал Григорий Иосифович, но почему-то не стал дожидаться товарища и ничего ему не сказал.
Его состояние во время этого восхождения было похоже на сон. Он двигался механически, как заведённая игрушка. Холод бил сквозь одежду, как электрический ток, он весь дрожал, а пальцы на ногах и руках совсем потеряли чувствительность: приходилось всё время шевелить ими.
Потом путь перегородила отвесная чёрная стена. Траверс* казался бесконечным: может быть, эта стена тянется вокруг всей вершины?
Но вот, наконец, открылся очень крутой кулуар, и они стали подниматься.
Он потерял чувство времени и почти ослеп: снег сверкал и слепил даже сквозь очки. Все силы были сосредоточены на том, чтобы сделать следующий шаг.
И вдруг, как ему показалось, совершенно внезапно, он увидел, что тянущийся перед ним гребень больше не поднимается: он стал почти плоским. Он остановился. Слева свисали два огромных карниза с ледниками. Справа – бездонная пропасть, уходившая в облака, плотной массой громоздившиеся далеко внизу.
Дышать здесь почему-то стало легче. Сознание возвращалось. В этот момент он понял, что находится на вершине. Минуту-две он стоял неподвижно.
Кроме покрытого плотным слежавшимся снегом гребня и бесконечного моря облаков, тоже похожих на снег, он ничего не видел. Небо, цвета индиго, ослепительно сияло.
В эту минуту его охватило удивительное чувство, которого он не испытывал больше никогда в жизни. Это не была радость победы. Ни о какой победе он не думал. Он остро ощущал сейчас трепетную жизнь миллионов людей, хрупкость и ценность жизни, и свою связь со всеми, кто живёт на Земле. Это чувство причастности ко всему и грусти не было радостным, – скорее, тревожным. Но если бы много лет спустя его попросили назвать самую счастливую минуту своей жизни, он назвал бы именно эту.
Это удивительное чувство жизни продолжалось совсем недолго. Сзади он услышал дыхание друга и обернулся. Ляшеналь дёрнул его за рукав и показал вниз: «Скорее! Спускаемся!»
И начался спуск. Он оказался ещё ужаснее, чем подъём. Они попали в лавину, и Григорий Иосифович потерял рукавицы. Правую он потом нашёл, а левую нет. Лавина спустила их вниз метров на 150-200, но, как ни странно, оба остались целы и невредимы.
Свой лагерь они не смогли найти: им пришлось ночевать в одном спальном мешке, забившись в ледяную трещину. Утром выяснилось, что лагерь был в 200 метрах от них, но вечером и ночью шёл снег, и они его не заметили.
Оба отморозили пальцы на ногах и руках, их пришлось ампутировать в полевых условиях, без наркоза, как только они спустились в 3-й лагерь.***
В 1960-м году, в связи с 10-летием покорения первого восьмитысячника Григория Иосифовича несколько раз приглашали в школы.
Однажды он подробно рассказал о штурме вершины и описал саму вершину, показал три пальца на левой руке и объяснил, что два других ему отрезали без всякого обезболивания. Одна девочка, всё время с жалостью смотревшая на него и чуть не заплакавшая, когда он показал свою руку, спросила:
- Зачем это? Вы покалечили себя, а что вы там нашли? Там же ничего нет!
Тогда он подумал и сказал:
- Что мы ищем в горах? В горах мы ищем себя. Ты ведь хочешь быть смелой, сильной? И я хочу, и любой человек. В горах мы находим себя. Думаешь, я жалею, что потерял два пальца? Нет. Это чепуха. Душа важнее, чем пальцы.
Вскоре после покорения Аннапурны Григорий Иосифович был награждён орденом Ленина, который потом у него отобрали. А в 1953 году (одновременно с «делом врачей») он угодил в лагерь. Поводом послужили его связи с европейскими альпинистами, с которыми он широко переписывался. У него были способности к языкам, и он сумел по книгам выучить немецкий и французский языки.
Но ему сказочно повезло: он пробыл в лагере только полтора года. Умер Сталин, и его освободили, а потом и реабилитировали. Тогда-то он начал работать с детьми.
Сейчас он спал и видел во сне свою жену. Она стояла на горе. Во сне его ничуть не смутило, что жена очутилась на Аннапурне, хотя она не была альпинисткой. Она была одета в лёгкое белое платье и шла прямо к пропасти. Он громко звал её, но она не слышала. Потом он побежал к ней, но в этот момент она шагнула в пропасть и исчезла.
Тут он вскрикнул во сне и проснулся.

Он часто видел свою жену во сне, но никогда не воспоминал о ней наяву.
Григорий Иосифович не мог бы объяснить, почему второй раз не женился. Был он ещё молодым благополучным человеком.
Педагогически одарённые люди очень привязчивы, а он был педагогически одарённым человеком, хотя и без педагогического образования. Это качество необходимо для успешной работы с детьми. Евреи также очень привязчивы, что объяснимо их тяжёлой историей, гонениями и особой ролью семьи и близких людей в их культуре.
Наверное, он просто не мог себе представить рядом с собой другую женщину. Хотя умом понимал, что его бывшая жена – просто ничтожество. Но ум его это понимал, а сердце не хотело его слушать.
Как-то, лет 30 назад, он гостил в Киеве у одного старого друга, давно умершего. Друг был семейный человек. Окунувшись в атмосферу чужой семьи, он ясно осознал свою ошибку. Семья – это что-то непрерывно длящееся, всё время меняющееся и обновляющееся. А работа кончается.
Он очень любил свою работу, увлекался ею. И дети его любили. Но это всё-таки были чужие дети.
Он ошибся: ему казалось, что любимая работа может заменить семью – а это не так. Но исправить свою ошибку был уже не в силах.

Как же может человек так жить? Совсем один. Без всякой надежды. Когда один день в точности похож на другой, и ничего хорошего не ждёт впереди. Когда неделями не с кем сказать слова, а единственное близкое существо – это собака. Когда не хватает денег даже на несколько косточек для единственного друга.
Как не устать от этого? Не пожелать, в конце концов, чтобы это уже поскорее кончилось?
Но – удивительно и странно – с каждым днём он, казалось, всё больше любил жизнь.
Ведь прелесть жизни раскрывается только рядом со смертью. Григорий Иосифович воевал, прошёл через лагерь, мог погибнуть на Аннапурне и во многих других местах. Но во всех этих случаях смерть его была бы внезапной и необязательной. Сейчас же он знал и чувствовал, что его земной путь подходит к концу, что осталось немного. И, стоя на самом краю, ждал, как подарка, каждого нового дня.
Он уже ничего не ждал и не требовал от жизни: ему достаточно было быть просто живым. Он и это воспринимал как большое счастье.

Стояла золотая осень. Григорий Иосифович во время обхода собирал осенние листья и раскладывал их дома на пианино. Мушка приходила каждый день. Он чувствовал себя сносно, и настроение у него было хорошее.
Но вот однажды он, как обычно, вышел со своей тележкой и не нашёл ни одной бутылки. Их не было у Привоза. Не было в сквере Пушкина. И даже на Французском бульваре, даже на Отраде.
Григорий Иосифович очень удивился и расстроился: это случилось с ним впервые за 17 лет.
На следующий день – то же самое: он нашёл только несколько бутылок на маленьких боковых улочках и во дворах.
Он понял, что его участок кто-то стал чистить. До него: видимо, по вечерам.
О словах Мойши-Вструнку он не вспомнил. И не мог понять, кто это делает. Неужели те самые ромы?
Однажды около вокзала он увидел совсем странную картину. В одном месте, недалеко от трамвайной остановки, за скамейками, лежала целая куча бутылок. Но когда он подошёл, оказалось, что все они разбиты. Разбиты – явно специально.
Он стал брать с собой маленький ломик, но ни разу не встретил тех, кто собирал бутылки на его участке. Один раз ему показалось, что на перекрёстке мелькнули чёрные жирные патлы и необъятный живот Мойши-Вструнку, но когда он дошёл туда, там никого уже не было.
Он стал плохо спать, чего раньше с ним никогда не случалось. Ему уже не хотелось по вечерам читать, играть на пианино, смотреть фотографии. Стало болеть сердце, и всё чаще приходилось есть валидол.
Как-то ночью, часа в три, его разбудил шум. Какая-то пьяная компания тусовалась прямо под его окном. Потом они стали колотить в его дверь. Видимо, по пьянке посчитав, что тут живёт какой-то их приятель. Компания была большая, и Григорий Иосифович, наверное, вызвал бы милицию, если б мог. Но у него давным-давно отключили за неуплату квартирный телефон, а мобильного у него не было. Кроме того, как бывший лагерник он не доверял официальным органам правопорядка.
В концов концов, примерно через час, он не выдержал, взял на кухне древнюю, всю в ржавчине, двухпудовую гирю и вышел с ней к этим весёлым ребятам. И вежливо попросил их уйти.
Они смылись беспрекословно. Оставив после себя, наверное, не меньше 20-ти отличных бутылок из-под пива. Григорий Иосифович их, конечно, прибрал. Но это оказался его последний улов.
Этой ночью он почти совсем не спал.
А на следующее утро всё-таки вышел в обход. Он уже не мог обойтись без привычного дела. Правда, вышел поздновато. Уже давно занялся рассвет.
Только он собрался выкатить тележку, как хлынул ливень, будто кто-то опрокинул над городом гигантскую бочку с водой. Он стоял на пороге и ждал. Через 2-3 минуты дождь ослабел, а ещё через 5 минут прекратился.
Григорий Иосифович закрыл дверь и пошёл по улице. На самом краю неба в плотных сизых тучах открылась узкая щель, и оттуда лился розовато-золотистый свет. Он шёл почти параллельно земле. А небо оставалось тёмным. Этот чудесный свет выхватывал мокрые стволы, ветви и листья, купола церкви, деревья. На тёмном фоне это было необыкновенно и торжественно красиво, как музыка Баха.
Продолжалось это чудо минут пять. Потом свет исчез. Небо и земля потухли. И так кончилась золотая осень этого года.
Григорий Иосифович добросовестно обследовал свой участок, но опять почти ничего не нашёл: всего 10 или 12 бутылок, видимо, брошенных кем-то уже под утро. Этого было недостаточно.
Конечно, он мог бы просто перестать платить, допустим, за свет. Но тогда его отключат. За отопление он давно не платил, потому что батарея в его квартире еле теплилась, но почему-то отопление ему не отключили. Видимо, не было такой технической возможности.
Он получал пенсию: около 900 гривен. Но тратил из них на продукты не более 200-300: остальное уходило на коммуналку. Можно не платить совсем. Тогда денег хватит на продукты. Но что он будет делать? Куда себя деть?
Очень расстроенный, он возвращался домой. Уже на подходе к Малой Арнаутской у него резануло в сердце. Он пошарил в кармане, но валидола там не оказалось. Накануне он съел последнюю таблетку, но забыл зайти в аптеку.
Он доковылял до трамвайной остановки и упал на скамейку. В сердце будто воткнули длинную острую иглу, он задыхался. На остановке было много народу. Но никто не заметил состояния старика.
Постепенно Григорий Иосифович отдышался. Сердце затихло. Чтобы отвлечься, он осматривался по сторонам. День был хмурый, пасмурный. Люди стояли на остановке тоже хмурые, сосредоточенные. Друг на друга они не смотрели.
Конечно, у всех этих взрослых людей было много проблем. Раньше они строили социализм. Теперь – новую Украину. Но проблем меньше не стало.
Как удивились бы они, если бы кто-то сказал им, что разрешение всех их проблем – вот в этом старике. Что заметить его, помочь ему – это и значит для них решить все свои проблемы. Что не нужно строить ни социализм, ни капитализм, не нужно интегрироваться в Европу: достаточно просто научиться быть человечными. Стать людьми. Ведь это так просто.
Григорий Иосифович уже встал и хотел продолжать свой путь, но тут подошёл трамвай. Люди, толпясь, закрыли ему дорогу. Какая-то пожилая дама с огромным баулом пыталась втиснуться самой последней, но её огромный баул не пролезал в отверстие двери. Григорий Иосифович невольно подался вперёд, приподнял этот баул и буквально закинул его в вагон. Дама вскочила следом. Трамвай тронулся.
И вдруг он почувствовал, что всё плывёт у него перед глазами. Вдруг крона ближайшей акации очутилась у него прямо над головой. Он видел кусочек хмурого, серого осеннего неба с плывущими по нему сизо-стальными мрачными тучами. Он попытался двинуться, но ни руки, ни ноги не слушались его, хотя больно ему не было. Ему трудно было дышать.
Скосив глаза, он понял, что лежит на земле, рядом со скамейкой на остановке.
Все люди уехали. Помочь было некому.
Он попытался подползти к скамейке. И тут подошли двое, молодые: парень и девушка. Девушка брезгливо отвернулась от лежащего на земле старика. А парень достал мобильник и стал звонить. На старика он бросал косые взгляды.
Потом подошёл подросток в очках: он попытался приподнять голову старика, но не смог, снял с себя куртку и подложил ему под голову.
В какой-то момент Григорий Иосифович понял, что происходит. И ему стало ужасно жалко Мушку: она придёт вечером, а некому будет ей открыть. Бедная! И так у неё жизнь не сладкая, а теперь ей и ночевать будет негде. А ведь скоро зима.
Он хотел обратиться к молодому человеку, попросить поднять его, но не мог выговорить слова.
Через две-три минуты снова собрались люди. Никто из них не подошёл к лежащему на земле старику, не заговорил с ним. Многие старались не смотреть на него.
Потом какая-то пожилая женщина наклонилась над ним и стала что-то у него спрашивать, но он не понимал её и не мог ответить.
Через полчаса подъехала «Швидка допомога», – «Скорая помощь». Из кабины вылез весёлый разлохмаченный тощий молодой фельдшер в ярко-красном медицинском костюме. Он наклонился к старику, взял его руку, стал щупать пульс.
Вдруг старик неестественно вытянулся, как при эпилептическом припадке, дёрнулся – и потом затих.
И в эту секунду всё исчезло. Померкло небо, погасли фонари, высохло Чёрное море, осыпались снега Аннапурны. Мир перестал существовать, погрузился во тьму.
Но этого никто не заметил.
Фельдшер помахал в воздухе рукой мёртвого старика, потом дважды сильно ударил его ладонью по щекам, отчего голова мертвеца беспомощно мотнулась из стороны в стороны.
Молодой человек встал, стряхивая пыль с колен, и, широко улыбаясь, сказал:
– Ну что: корабль достиг своей гавани, как говорят у нас в Одессе.
Потом махнул рукой водителю:
– Давай, звони в морг: о це уже не наша работа.








*Кошки – альпинистское оборудование для передвижения по снегу и льду на крутых склонах:острые железные крючья, надевающиеся на ботинки снизу; действительно напоминают кошачьи когти.
*Траверс – передвижение вокруг горы, без набора и без потери высоты.
**Ромы – цыгане (самоназвание этого народа).
***Обстоятельства покорения Аннапурны, описанные автором рассказа, лишь частично соответствуют действительности. Экспедиция 1950-го года была чисто французской, а не международной. На вершину поднялись руководитель экспедиции Морис Эрцог и Луи Ляшеналь. Оба получили тяжёлые обморожения рук и ног, в результате которых Морис Эрцог лишился всех пальцев на ногах и почти всех – на руках, а Луи Ляшеналь – пальцев на ногах. В остальном, описание штурма вершины соответствует рассказу Мориса Эрцога (в книге «Аннапурна»).





Рейтинг работы: 8
Количество отзывов: 1
Количество просмотров: 51
© 10.09.2017 Вадим Слуцкий

Метки: аннапурна, гималаи, старость, одесса, ссср, украина, пиво, бутылки,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 1, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 3 автора


Рудольф Сергеев       10.09.2017   16:38:33
Отзыв:   положительный
Втягивающий, завораживающий рассказ










1