Майские одуванчики. Часть вторая


  Впрочем, праздник на этой горькой и минорной ноте не мог и не должен был быть прерван; давние приятели, мужественно презрев временно проявленную слабость, спустя какое-то время продолжали с виду как ни в чём не бывало застольничать, а Егор, подпоясавшись кухонным фартуком, орудовать над разделочной доской и газовой плиткой, ибо, как это нередко бывает после психологического стресса, у обоих ветеранов прорезался аппетит полугодовалых волчат, и посему того, что бог послал Евгению Павловичу изначально в виде полудиетических салатиков и ставриды в масле, теперь уже оказалось недостаточно (учитывая при том здоровый желудок представителя младшего поколения). Слетав в ближайший магазинчик, Егор пополнил запасы на сегодня не только гастрономически, но и для поддержания духа. Порхая из кухни к столу и обратно, успевал «заздравничать» и одновременно постигать искусство расторопного официанта-пройдохи, перехватывая на ходу горячие кусочки баранины и отбивных собственного почина. Снова заиграл патефон, выдавая ретро-шлягеры в исполнении Виноградова, Бернеса и, конечно же, Утёсова с Шульженко, отчего самому Егору порой начинало казаться, что он перенёсся в далёкое детство и присутствует не на одиночном дне воспоминаний для двух стариков, а на торжественном празднестве в каком-нибудь зале, где не только потчуют, но и чествуют людей того поколения, к которому он всегда испытывал неподдельную благодарность. То, что он услышал сегодня, его нисколько не ошеломило: после случаев с обиранием памятников и могил коцуровская афера могла показаться ребячьей забавой. Здесь бесило другое: уверенность этих новоявленных барышников в своей безнаказанности, и даже более того – в законности их поползновений бесцеремонно урвать за счёт чьего-то нелёгкого положения, а уж при случае и обобрать до нитки кого угодно, лишь бы с выгодой для собственной ненасытной утробы. Егор был почему-то уверен, что ультрасовременный Гарпагон будет при случае настолько скользок и непреклонен одновременно, что делать попытки хоть как-то его уговорить вернуть если не медали, то хотя бы часть денег – предприятие настолько безнадёжное, как и взывание с совести и гражданскому долгу. Не те сейчас времена, чтобы возносить приоритет духовного над материальным. Понимал также Егор и то, что посвящать деда с свои планы также не стоило: если история станет известной хотя бы в рамках дворовых сплетен, едва ли престиж Арсения Константиныча от этого поднимется: скажут, а сам куда смотрел, старый хрен, когда твоего старинного дружка обирали до нитки… Тот факт, что Гладченко тщательно скрыл от всех данную акцию, совершенно ни о чём не говорил, да и кому показалось бы сие уважительной причиной, если твои друзья от тебя скрывают не просто материальные проблемы, но и часть своего, можно сказать, опозоренного героического прошлого, мог вполне предоставить благодатную почву для злопыхателей, без коих даже таким людям, как дед, на этом свете не обойтись…
  Нет, вопрос надо решать, вероятнее всего, в одиночку, решил Егор, сидя в обнимку с двумя ветеранами и медленно раскачиваясь в такт с песней «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк…» Если займутся они этим сообща с дедом, всё будет выглядеть как миссия общественно-порицательного толка, и тогда Геночка наверняка закроет все створки и примется корчить из себя в лучшем случае добропорядочного негоцианта, которого интересовала только деловая сторона вопроса, и которому нет никакого дела до её морально-этической стороны: есть, дескать, спрос и предложение, а что в этом мире можно продать и купить вплоть до органов исполнительной и законодательной власти, сие есть следствие веяний нашего чересчур меркантильного времечка, — не мы, дескать, простые смертные, подали здесь пример… И уж наверняка потом от души обхохочет в компании себе подобных двух недалёких донкихотов, сделавших попытку сыграть в благородство и наставить его, вершителя коммерческих сделок, на путь милосердия и сострадания к ближнему...
  Сам Коцур, пожалуй, не являлся законченным подонком, способным у младенца соску отобрать. Некоторые считали его в целом обычным для нынешних времён мещанствующим делягой, в меру себялюбом, с присущими любому из нас слабостями, кои по большому счёту никому не мешают жить. Но сегодняшний эпизод заставил Егора призадуматься о несколько иных аспектах человеческой природы; ведь кто знает, на какой грани заканчиваются просто мелочные обывательские поползновения, за которыми могут раскрыть свои чудовищные щупальца безмерная алчность вкупе с циничным нигилизмом в отношении не только прошлого, но и грядущего. Увы, с горечью думалось Егору в тот вечер, тенденция сия уже давно не одиночного характера: подобных Коцуру личностей приходится встречать всё чаще. И с развитием цивилизации человеческая природа нисколько не улучшается…


 Разговор с дедом состоялся в тот же день, вернее, поздно вечером, когда оба возвращались от Евгения Павловича. Порядком хмельной дед поначалу категорически требовал – не мешкая разыскать «голоштанного коммивояжёра» и для начала накостылять ему по рогам в качестве воспитательно-профилактической акции, после чего начать переговоры для «возврата награбленного в солдатские мозолистые длани». Затем, всё-таки прислушавшись к уговорам внука, неохотно согласился повременить с радикальными мерами, покамест последний самолично не проведёт дипломатическую миссию и не выяснит, в какой мере гражданская совесть Геночки способна быть или же давно остыла в качестве увещевателя и наставника. Егор, разумеется, и не собирался подключать к своему плану Арсения Константиновича с его несколько архаичным представлением о кодексе чести для настоящего мужика. Резонно полагая таким образом, что поскольку их поколение со своими приоритетами и представлениями о многих сторонах современного жития-бытия едва ли послужит примером нонешним «птенцам», и даже может усугубить существующее положение вещей, Егор уже на следующее утро после окончательных раскладок возможных вариантов не стал отодвигать эту неприятную миссию на потом. И хотя втайне надеясь, что Геночкина семейка, как и многие, чинно укатила куда-нибудь в эти праздничные выходные окапывать и поливать грядки, Егор всё же, поскрипев зубами, набрал номер телефона, указанный на затёртом вчера клочке бумаги. Мерные гудки в трубке, однако, не долго ласкали слух.
  — Слушаю… — Голос хозяина, до вчерашнего дня казавшийся Егору обычным, теперь как будто сделался похожим на пиликанье расстроенного альта в постпраздничье.
  — Здорово.. – хрипловато и неуверенно начал было Егор, затем прокашлялся и, стараясь напустить некое подобие развязности, проговорил: — Не признал? Бывший однокашник и непостоянный клиент в школьных коммерческих сделках…
  — А-а! – обрадованно протянул Коцур. У него была хорошая не только слуховая память. – Моё почтение, Жорж! Сколько весен и песен! Вот уж не ожидал, признаться!.. Рад, рад… Решил, стало быть, пройтись по старым каналам связи… Как твоё «так себе»? В начальники по службе ещё не продвигают?
  — Ты же знаешь, что у нас по этой части всё давно схвачено. – Егора несколько подбодрил сей запанибратский тон, которым Геночка всегда умел поддерживать как деловую беседу, так и обычный житейский трёп. – Нужно родиться в смокинге, чтобы иметь какие-то перспективы. Помнишь крылатую фразу о летающих и ползающих?
  — Ну, тут уж как сказать… Всё зависит от многих факторов, — охотно принялся философствовать предприимчивый Коцур, для которого эта тема была, несомненно, животрепещущей. – И прежде всего личных… амбиций, так сказать… Сколько разных великих деятелей в истории не то что, как ты говоришь, смокинга, а и портков при себе поначалу не имели, но вот поди ж ты – намастырили не только при жизни.
  — Тоже верно, — согласился Егор. – Чтобы взлететь, надо сперва в землице поколупаться, твердынь ощутить.
  — Во-о! – одобрили на том конце провода. – А ты – про смокинги… Однако будет прелюдию за собой волочить, догадываюсь, что не за жисть покалякать тренькнул. Выкладывай, что за дело у тебя.
  «Шустёр бобёр, сразу понял, что неспроста звоню. Вот она, рыночная хватка».
  — Ты прав, есть один разговор к тебе.
  — Стóящий или бодягу в ступке потолкать?
  — Да уж вполне на уровне… высшей дипломатии, можно сказать…
  — А-а, так стало быть осуществим попутно и стародавний прожект. Помнишь, при последней встрече перетирали?
  — В смысле…
  — Короче, вали ко мне, раскупорим, посидим, золотые времена повспоминаем, попутно и о дельце твоём потолкуем. В трезвенники ещё не записался?
  — Видел бы ты меня вчера…
  — Тогда какие могут быть расклады! Адрес помнишь?..

 Геннадий Коцур, как и большинство людей его склада, был личностью по-своему незаурядной и догадливой. Он быстро сообразил, с какой целью Егор Клементьев решил пожаловать к нему, однако вида поначалу не подавал. Более того: выказал подобающие хлебосольство и радушие в отношении гостя: накрытый шёлковой скатертью и престижными напитками с домашними деликатесами стол (не на кухне, а в «главной зале», по его выражению) мог послужить в какой-то степени эталоном в плане дружеских посиделок с россказнями и анекдотами, дележом житейского и прочего опыта, ну и, разумеется, перспективами на будущее. Жена Коцура, юркая и острая на язычок бабёнка, с успехом выполняла почти всё то, что вчера Егор: умело подсовывала нужные блюда, вставляла колкие необидные замечания и охотно помогала в застолье, стараясь не отставать от сильной половины. Однако, когда подошло время перейти к главному вопросу, видимо, следуя какому-то незаметному для Егора знаку, поданному супругом, оставила обоих и шмыгнула в соседнюю комнату, — якобы присесть к телеэкрану, на деле же, по мнению Егора, незримо присутствовать и чутко вслушиваться в дальнейшую их беседу, ибо наверняка была перед тем введена в курс происходящего.
  Сам же хозяин квартиры, раздобрев от выпитого и съеденного, и в самом деле здорово теперь походил на радушного и чуткого пастора, который в силу своей природной доброты не может не выслушать заблудшую овечку, совершившую непростительный промах, и помочь не только добрым словом. Это впечатление усиливала клиновидная ван-дейковская бородка, которая, кстати, ему весьма подходила и делала представительней, видимо, заметно располагая к себе потенциальную клиентуру в его гешефтных поползновениях. И потому сейчас, особенно когда в голове приятно зашумело, Коцур уже не виделся ему купле-продажной акулой, тяпавшей вокруг себя всё подряд. Ещё когда Егор принялся, забирая издалека, изъяснять ему суть дела, тот, приняв добродушный вид и вскинув перед собой обе ладони, мягко остановил его.
  — Я прекрасно понимаю, что у тебя на душе, Жорик. И так же от своей души сочувствую этому старику. Ведь со стороны любому может показаться, что я посягнул на святыню. Да и ты, скорее всего, про себя обкладываешь мою персону самыми последними словами. Или я не прав?
  Егор пожал плечами: кому, в сущности, какое дело до его мнения? Факт налицо, а уж распекать его на всякий лад и под любым соусом – дело нехитрое. Совсем другое, когда пытаешься вот так что-то на деле исправить, а не ведаешь, с какого боку подступиться. Ведь судя по такому благожелательному началу, Коцур скорее даст себя спалить живьём, чем пойдёт на попятную. Он уже и расположился в креслице, словно нобелевский лауреат перед жаждущей ловить каждое его словцо публикой, дабы в подробностях изложить своё звёздное кредо. И что удивительно, Егору и в самом деле прелюбопытно было бы услышать, что за аргументы собирается выставить сей поборник неконтролируемого рынка и сумеет ли убедить его в тщетности каких-либо посягательств на своё доброе имечко. Это было необходимо сделать хотя бы и в знак признательности за столь щедрое угощение (в котором, кстати, тоже проглядывался некоторый элемент несгибаемости духа перед возможными увещеваниями к гуманизму и азам филантропии). К тому же Егор был почти уверен, что Коцур если ещё и не продал медали, то наверняка нашёл им покупателей, и теперь приценивается, кому бы повыгодней спихнуть, пока действительно не нагрянули какие-нибудь официальные лица и не потянули за собой не только эту ниточку…
  — Хошь – верь, хошь – кривись, а от суровой и объективной реальности, — начал Геночка свою оправдательную речь, — не попрёшь. Время – оно никого и ничего не щадит. А уж всякие политические передряги и кумиров разных эпох – и подавно. Давай-ка проследим за конкретным примером. Взять Наполеона. Он что, не пытался Россию когда-то пригнуть? Его армия не творила здесь беспредел? Не убивали почём зря, не грабили, не насиловали? Сколько добра пёрли за собой, до сих пор кто только не ищут-свищут по всем курганам и водоёмам!.. А его уже чуть не гением выставляют: талантливый полководец, великий мыслитель и стратег, галантный кавалер! Тьфу!.. Вот и теперь: ты же наверняка замечаешь, как стали Великую Отечественную на всякий лад выставлять: кто был врагом, теперь патриот и благодетель. Предатель Власов сделался спасителем Отечества, маршал Жуков – кровопийцей и тупым мясником, бросавшим почём зря кучи народа на верную погибель против вооружённой до зубов немчуры. А у него что, был выбор?.. Про Западную Хохландию и говорить не стоит: для них День Победы – вообще траур. Да что тебе указывать, сам всё знаешь и видишь! Америкосы стали в школах детишкам впаривать, что бомбу на Хиросиму сбросили русские, они же до того с мировой войной на Европу попёрли… А загаженные памятники солдатам в Прибалтике!.. Тут недавно слышал, как один соседский раздолбай лет шестнадцати с пеной у рта верещал другим: дескать, завоюй Германия тогда Союз, теперь бы на мерсе разъезжал да баварское пивко тянул… Ага, в бараке Освенцима…
  Коцур перевёл дух, чтобы Егору и себе разлить по рюмашкам. Неторопливо опустошили.
  — Я, конечно, не собираюсь менять свои приоритеты в этом отношении, — продолжал он, неторопливо и обстоятельно закусив куриной рулядкой и снова устроившись в кресле. – Политика, она что хамелеон: вчера одним цветом покрывается – за упокой души голосит, сегодня уже поменяла окрас – с чествованием и за здравием её же. Любое историческое событие может прокручивать, что гуся на вертеле. А про Отечественную у меня позиция раз и навсегда: свято и незыблемо. Как и у тебя, да и многих из нас, причём не только в поколениях и воспитании дело. Слишком уж большой ценой Победа та досталась, чтобы взять вот так с наскока – да и отшвырнуть её и всё, что с ней связано, да ещё с кудахтаньем: дескать, коммунары-христопродавцы свой народ не жалели, цивилизованных немцев чуть под себя не подмяли, а теперь после развала и дележа сидят себе за кордоном и щерятся от сытости и довольства… Нет, Жорик, слишком примитивно так рассуждать! У самого прадед кости под Ельней сложил, никто и не ведает, где они. И для меня война не просто символ героического прошлого наших предков, а не меньшая боль в сердце, чем у того же старикана, что железяки мне толкнул… Что встрепенулся? А ты хорошо его знаешь? Откуда ты уверен, что это его медальончики?
  — Ну-у… — Егор, не ждавший такого поворота в деле, действительно был несколько ошарашен тем, с каким апломбом Коцур выставил перед ним один из собственных контраргументов. – Ты загнул… Есть ведь же и документы на них, и…
  — Всё так, я не утверждаю, что он дутый орденоносец, — снова вскинул перед собой ладони захмелевший собеседник. – Что купил их или выменял когда-то на хлебные карточки. Только здесь имеется в виду несколько иная, что ли, концепция в подходе к делу.
  — Что ты имеешь в виду?
  — А вот давай немножко займёмся арифметикой. Вычтем из теперешней даты год окончания войны. Улавливаешь? Прошло уже столько времечка, что хватило бы ещё несколько раз заново переродиться. Из настоящих фронтовиков – кто тогда действительно воевал, — почти никого уже нет на этом свете. Остались разве что те, кого можно считать «косвенно причастными»: тыловики, интенданты, штабные лакеи, да ещё лагерные и заградотрядные вертухаи. Так сказать, вспомогательный контингент. Ну и, понятное дело, целый легион «бронированных» прихлебателей, отмазанных по разным причинам. Этих уже и в счёт брать как-то неприлично. Но тем не менее посмотри, с каким гонором шествуют все эти «тушканчики» в военные праздники на парадах! Вчерась по ящику в очередной раз узрел. Такие иконостасы на кителях, что ослепнуть можно. Ну, тут правительство, конечно, в порядке компенсации за убогое существование обряжает их в то, что по праву должно было сверкать на других. Это напоминает мне один военный фильм, где поварюга доставил жратву на позиции, а там уже почти никого в живых. А он бродит по окопам-блиндажам и бормочет: «Хлопцы, кухня… хлопцы…» Я не хочу сказать, — в который раз вскинул Коцур перед собой ладони, — что все они без исключения таковыми являются, кое-кто из настоящих фронтовиков ещё держится молодцом, и такому я сам в ножки бухнусь. Но их уже так мало, что сами эти парады больше напоминают карнавальную мистерию, где все исполняют роли, от которых топ-актёры уже давно отказались…
  — Ну а в отношении этого горемыки, — продолжал Коцур, используя паузу в своём доверительном монологе, чтобы разлить ещё по одной, — из-за которого ты землю копытом роешь, то могу сказать только то, что каким бы ты ни слыл героем-освободителем, детей своих воспитывать надо как следует, а не потакать их капризам. Ты уж прости, Жорж, что поначалу решил слегка поводить тебя за нос, но теперь как-то уж шибко за душу скребануло. Не хочу больше врать тебе… Понимаешь, я с его внучкой неплохо знаком. В хорошем смысле (он покосился на дверь в соседнюю комнату). За последние годы несколько раз прибыльно вкладывали совместные оборотные средства в некоторые, скажем так, умеренно рисковые мероприятия. И получилось так, что один из её клиентов оказался кидалой: начислил по безналу в качестве оплаты оффшорный капитал, который кроме как в тамошней зоне нигде не имел хода. Так сказать, включил пылесос обратной тягой. Первая же ревизия вскрыла финансовую недостачу в банке, и обожаемой внучке почтенного солдата-освободителя пришлось непонятными путями улаживать инцидент и покрывать неверное сальдо из своих загашников, чтобы не осесть на казённых харчах за прочной оградой. Клиент же, отмыв часть несуществующего «бабла», испарился, как роса на лужайке. Вот и пришлось нам совместно пойти на не вполне гуманную миссию. Я разместил объяву в прессе, а эта коза разыграла плач Ярославны и незаметно подсунула газетёнку своему лопухнутому прародичу… Я только одного не совсем разумею, — добавил Геночка, недоумённо пошевелив бородкой. — До каких пор в наших финансовых учреждениях будут ошиваться продвинутые и вертящие задами дурёхи, именующие себя «банковскими служащими», втиснутые туда по протекциям своих пап-мам-кумовьёв! Любой мало-мальски подкованный аферист обмишулит как слепых щенят. Такое ощущение, будто…
  Салатница, опрокинутая ему на голову, не дала возможности досказать свою точку зрения на отечественную банковскую систему, а ощутил он противное оползновение по макушке, лицу и затылку сдобренных приправами и майонезом мелко нарезанных овощей. Егор, переведя дух, быстрёхонько сдобрил маску-ассорти какой-то приторной розовой гадостью из прозрачного кувшинчика, стоявшего здесь же на скатерти. Было даже забавно наблюдать, как хозяин застолья, хрюкая и шипя, вытирает рожу чем попало и пытается выбраться из-за стола.
  — Ах ты в-выворотень с-сучий! – прохрипел наконец он, шумно харкнув прямо на стол. – Да я т-тебе… я…
  … Дальнейшие действия у Егора в памяти отложились не совсем отчётливо, и он составил себе о них картину, читая в райотделе милицейский протокол. Коцурова же супруга, естественно, перед тем как броситься молотить Егора по спине кухонным дуршлагом, оперативно сообщила по телефону куда следует о неслыханном хулиганском инциденте в собственной квартире, и пока двое дерущихся, сцепившись звериной хваткой, катались по полу, задевая и опрокидывая всё подряд, сопровождала свои рукотворные действа истерическими воплями: «Алкаш долбаный!.. Водяру трескал! Жрал, что крокодил!.. Такую поляну ему накрыли, и нате, в благодарность!.. Да чтоб ты околел!..»


 Молодцеватый старший лейтенант распечатал на принтере два листа бумаги и, поставив карандашом внизу второго галочку, протянул их сидевшему напротив Егору:
  — Вот… Прочтите и в конце добавьте от руки: «С моих слов записано верно, мною прочитано, дополнений не имею». А если и будут таковые… Да не будут, всё и так ясно до тошноты.
  Егор хмуро глянул на него, но ничего не сказал. Пробежал глазами текст протокола и, приписав что было велено, отдал протокол назад. Старлей, изучающе разглядывая Егора, некоторое время что-то про себя решал, затем глубоко вздохнул и произнёс следующее:
  — Домой придёшь, не особо налегай в подробностях. Да и среди знакомых и на работе желательно при случае не выставлять свой мученический венец благородства. Это я тебе неофициально рекомендую. Потому как очень многие будут очень многое трактовать не в нужную сторону. Пока не улавливаешь? Ничего, что на «ты» обращаюсь? мы ведь почти одногодки… Так вот, могу показать копию расписки, заверенной в нотариальной конторе, где указано, что Евгений Палыч Гладченко добровольно уступил за энную сумму все права на владения военными регалиями (список небольшой, но со всеми ссылками на удостоверения и орденскую книжку, с порядковыми номерами и прочим) гражданину Коцуру и не имеет к последнему никаких материальных претензий.
  Он достал из стола папку, среди документов в ней отыскал нужный и дал глянуть Егору. Тот лишь мельком коснулся его взглядом и, тоже вздохнув, тихо сказал:
  — Кто бы сомневался…
  — Честно говоря, — вздохнул старлей, — я бы и сам бил морды таким, как он. Только без свидетелей. Но здесь подкопаться не к чему. Всё законно, никто никого не принуждал, а что касается моральной стороны вопроса, так иные из нас уже и понятие такое не знают, как растолковать. Однако есть и ещё нечто, возможно для тебя и неожиданное. Гражданин Коцур признал справедливость твоих к нему претензий и опять же письменно попросил не привлекать тебя к уголовной ответственности. Вот его заявление…
  Перед Егором на стол опустился ещё один лист бумаги.
  — Надо же… С чего бы это такое великодушие?
  Старлей пожал плечами:
  — Может, всё-таки совесть в человеке проснулась, а может – огласки не желает, а ему как торгашу это ещё похлеще может боком выйти, чем вашему брату. Кто знает… В общем, дело о злостном хулиганстве хода не получит, это я беру на себя, и на тебе останется разве что компенсация за причинённый материальный ущерб. Наколотили вы там на пару с пострадавшей стороной мебели и столового сервиза предостаточно. Да и на работу «телега» придёт. Ты уж извини, но по закону я иначе не могу поступить – самого накажут. Такие вот у нас теперь времена…
  — Так я пока свободен?
  — Можешь идти домой отдыхать. На днях вызовем повесткой.
  Егор медленно поднялся и, попрощавшись, вышел из кабинета следователя. В вестибюле здания райотдела милиции стоял полумрак, горел только свет у кабинки дежурного, и потому он не сразу приметил подошедшую к нему высокую поджарую фигуру, слегка приволакивающую правую ногу.
  — С освобожденьицем, вскормлённый на воле. Твой грустный товарищ, махая костлявой рукой, встречает у врат темницы с надеждой: авось не сломлен духом.
  — Спасибо, деда. Как узнал?
  — Да уж весь микрорайон судачит: перебодались старые дружки по пьяни, а причины всевозможного диапазона – от любовного треугольника до межнациональной распри. Истинную покамест, хвала Всевышнему, никто не ведает, окромя самих героев форума… Сам-то как?
  — Терпимо. Домачто-нибудь знают? Телефон ведь мой в драке медным тазом крякнул.
  — Я позвонил твоим, сказал, что у меня задержишься до утра…
  — Ты самый замечательный дед на свете…
  — Ох и взгрею я тебя дома по самые… помидоры…
  Они вышли на улицу. Уже почти стемнело, и лишь закатная оранжевая полоса с краю неба высвечивала слабые контуры домов и деревьев. Всё казалось однообразно-тусклым, и лишь жёлтенькие соцветия одуванчиков выглядели словно россыпи монет, рассыпанные незатейливым богачом-великаном по пути в неведомую обитель…
  Пройдёт ещё несколько дней, и эти мохнатые бутончики превратятся в белые пушистые головки, на которые всем нам в детстве так хочется подуть, чтобы семена-парашютики долго потом летали над травами…


2013 г.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 34
© 09.09.2017 Виталий Шелестов

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор












1