В поисках свободы. Часть первая.






Дневники выживания.


Эпиграфы:

«Бог создал человека свободным». Русская поговорка

Михаил Пришвин: «Лесная капель» - … Мой лес! Моя Охота! Если бы только побывали они в болотных комариных лесах, часами бы погуляли под песни слепней! И тоже – охота моя! Внешней обыкновенной охотой я скрываю, оправдываю в глазах всех мою внутреннюю охоту. Я охотник за своей собственной душой, которую нахожу, узнаю то в еловых молодых шишках, то в белке, то в папоротнике на который через лесное окошко упал солнечный луч, то на поляне, сплошь покрытой цветами. Можно ли за этим охотится? Можно ли кому-нибудь об этом прямо сказать? Прямо никто не поймёт, конечно, но когда имеешь цель: убить куропатку, тогда под предлогом куропатки можно описывать и охоту свою за той прекрасной душой человека, которая частью приходится и на меня…
Я надеждой живу и радостью своих находок, и я имею возможность этим питаться, потому что более или менее хорошо подготовлен на тот случай, если на вопрос мой кукушке о том, сколько мне жить, она, не докончив своё «ку – ку», ответит мне «кук» и улетит…

«… Итак, я нашёл для себя любимое дело: искать и открывать в природе прекрасные стороны души человека. Так я и понимаю природу, как зеркало души человека: и зверю, и птице, и траве, и облаку только человек даёт свой образ и смысл…»

«Каждый страстный охотник является обладателем огромного и многим вовсе неведомого чувства природы».

«Наша русская охота в руках наших писателей всегда была лишь в малой степени спортом. Если сравнить её с иностранными охотниками… охота у нас в некоторых случаях, как у Прежевальского, была методом познания природы, а в массах охота – это любовь к природе или, точнее, всем доступная поэзия радости жизни. Очень верю, что со временем из нашей охоты вырастет необходимое нам дело охраны природы».



Очерки походов и охот.

В качестве введения, хочу рассказать, как зарождалась эта книга…
Какое-то время, живя в Лондоне, я работал на Первом Русском Радио с Севой Новгородцевым, по четвергам рассказывая о своих таёжных путешествиях, о встречах с медведями, лосями, оленями, волками и прочей лесной живностью.
Севу самого эта тема интересовала и он говорил мне, что в его карьере радио ведущего, я первый такого рода человек.
В разговорах после эфира, я иногда припоминал забытые подробности походов, а он живо интересовался деталями. То, что для меня было обыденностью для него являлось новостью и приключением.
И глядя на его реакцию, я решил написать немного о разных частях России, где я успел побывать и даже имел разные походные приключения и происшествия. Попутно, хотелось поделиться опытом выживания, который удалось приобрести за долгие годы таёжных скитаний; объяснить важность мелочей в «технологии» жизни, в лесном одиночестве.
Когда я написал план, то выяснилось, что это «немного», тянет на книгу.
И мест в России, где я побывал и даже жил подолгу оказалось немало.
Восточная Сибирь и Байкал, Саяны и Крым, Дальний Восток и Байкало-Амурская Магистраль, Карелия и Смоленская область, не говоря уже о Англии, Шотландии и Уэльсе, долинах Рейна и Луары, приморских районах Бельгии и Голландии, о которых я хочу рассказать во второй части книги, сравнивая Россию и Европу.
О выживании, тоже набирается интересный материал. Снаряжение и умение выбрать хорошее место для лагеря и для ночёвки, о собаках и оружии, о следах и породах деревьев…
Всего не перечислить в коротком списке…
Но главное! Мне захотелось рассказать о подсознательном поиске свободы, с которыми связаны все мои путешествия.
Тот же Сева подтолкнул меня к пониманию самого себя.
После встречи на радио в программе БИ-БИ-СИ, которая называлась «Севаоборот», уже прощаясь, Сева сказал мне: - А я ведь тоже, всю жизнь старался оставаться свободным.
Наверное поэтому, мне приходилось нелегко, но я старался не сдаваться. Насколько это получилось, судить не мне, но я старался...
Позже я понял, что Сева действительно свободный человек, при кошмарной занятости на работе. Но он этот путь выбрал сам…
Мы простились и я ушел домой по пути размышляя, почему он это сказал.И мне вдруг стало понятно, что мои рассказы о жизни на природе, он воспринял, как рассказы человека ищущего личную свободу!
Меня осенило! Значит, я удирая в тайгу от людей, просто хотел быть Свободным! И по ощущениям других людей я и был таким Человеком!».
Это открытие ошеломило меня и обрадовало...
Теперь, озирая прошедшие годы, я начинаю понимать, что вся моя жизнь направлена в эту сторону, на поиски свободы – вот как Сева Новгородцев делал в своей работе на радио…
И в какой-то момент, вдруг подумалось, что может быть и я тоже, как и всё живое в природе, инстинктивно стремлюсь к свободе, а значит не зря проживаю жизнь…


















Детство и юность. Маневры судьбы.



Уже во взрослом состоянии, я припоминал, как стал лесным человеком…
…Мой отец, родился в деревне на Ангаре, но охотником не был, хотя знал всю деревенскую работу связанную с лесом и показывал это нам, детям: косил сено для нашей бурёнки на лесных полянах, рубил лес, подрабатывая, на очистке дна будущего ангарского водохранилища, собирал ягоды и грибы с воодушевлением, в редких выездах на природу...
Но он, так был занят работой и пропитанием нашей большой семьи, что редко находил время для отдыха или для походов в лес.
Дед мой, сибирский крестьянин, родившийся и проживший всю свою жизнь в деревне Каменка, на берегу Ангары, судя по рассказам отца, тоже не был охотником и потому, моё пристрастие к лесу озадачило родителей. Однако обо всём по порядку…

Первые воспоминания связанные с природой, встают в памяти после трёхлетнего возраста…
Мы с старшим братом идём купаться на дальние, от провинциального городского предместья, озёра, через глубокое болото. До болота, добираемся по пыльной дороге, мимо озера заросшего зелёной ряской. Старшие ребята, с знающим видом рассказывают, что на льду этого озера был расстрелян адмирал Колчак, и что на дне здесь лежат потонувшие винтовки белогвардейцев. После таких рассказов, озеро приобретает значительно – таинственный вид.
Вдруг, посреди дороги находим гору варенья, кажется сливового, лежащего прямо в дорожной пыли, желеобразной лепёхой. Мы аккуратно, сверху берём прямо руками несколько этого варенья и пробуем, - оказалось вполне сладкое и вкусное…
Кто-то говорит, что возчик на лошади вёз бочку этого варенья в станционный ресторан, и бочка, на покатой дороге упала с телеги на землю и содержимое пролилось; а может быть возчик был пьян. Но по тем временам, напиться в рабочее время – это можно было и в тюрьму попасть…
Над вареньем уже роем кружились мухи и пчёлы…
Вскоре подошли к болотине…
В редкое «окно» памяти, вдруг вижу, что сижу на плечах шестилетнего Гены, который старше меня на три года. Пахнет влажной осокой и тёплыми болотными испарениями. В воздухе «шуршат» стрекозы.
Жарко…
Гена погрузившись по горло в жидкую чёрную грязь, переправляет меня на «другой берег», через большую лужу на тропе.
Только сейчас я понимаю, что мог тогда утонуть в этой грязи, споткнись нечаянно Гена…

Таким образом, с опасностями походов я встретился, впервые, уже тогда…
За эти «противозаконные» походы, нам, каждый раз попадало от матери тапком по мягкому месту.
И каждый раз, после наказания шмыгая носом и вытирая слёзы, мы выходили на улицу из дома, с куском хлеба намазанного маслом и сверху посыпанного сахаром и гадали -каким образом каждый раз, мать приходя с работы узнавала, что мы ходили купаться на дальнее озеро.
Только недавно я понял, что покрасневшая кожа на лицах показывала маме, что мы купались и загорали под солнцем…
В те годы, после работы, отец с матерью изредка брали нас с собой и ходили купаться на озеро.
Помню отца плывущего «по – морскому» к противоположному берегу и мать, осторожно, «на цыпочках» входящую в прохладную воду. Я тогда ещё не умел плавать…
Следующий эпизод…
Мне года четыре. Я с восторгом и страхом смотрю на лошадей в нашей роще, рядом с которой мы жили.
Стреноженные «коняжки», почему-то, с разбега перепрыгивают ограждение рощи – довольно высокий забор…
Лошади большие, сильные и кажутся полудикими…
…Первое ощущение другой «стороны-страны» появились в те же времена.
Мы с приятелями – ровесниками путешествуем в «Терра - инкогнито».
Зашли за какие-то «пределы» досягаемости...
Помню деревянный мостик через ручей, который, в священном ужасе первых географических «открытий», воспринимался мною, как громадная река. Больше деталей не помню, но священный трепет вызываемый незнакомой «страной – стороной» остался со мной на всю жизнь…
Много позже, уже во взрослом состоянии, я был на этом месте. От нашего тогдашнего дома этот мостик был метрах в двухстах…
Когда мне исполнилось шесть лет, наша семья переезжает в противоположный, восточный пригород Иркутска.
Отец стал строителем Иркутской ГЭС… Лес там подступал почти к самому дому…
Помню, как мы: я, старший брат и отец, наполовину пешком, наполовину на попутках, добирались из Второго Иркутска (так назывался пригород) на строительство ГЭС, чтобы посмотреть наш будущий дом, в середине ново строящегося посёлка.
А через лесную долину с болотом заросшим мелким березняком, на противоположном склоне, стояли аккуратные лагерные бараки, в которых ещё год назад жили зэки, а теперь временно расселили строителей ГЭС…
Самого переезда не новое место не помню. Наверное я очень переживал разлуку с друзьями и приятелями, с которыми уже был очень близок и с которыми был неразлучен длинные детские, свободные от опеки взрослых, дни.
Помню, как, уже года в четыре, с одним из них, мы, забросили мёртвого воробья, в одну из открытых форточек, а потом убежали и спрятались. Мне было тогда неполных пять лет, но характер уже проявлялся…
Помню, как ходили с братом за хлебом, в булочную на вокзале. Помню эти большие, вкусно пахнущие, так называемые «железнодорожные» буханки хлеба, которые мы с братом покупали отстояв приличную очередь...
Помню, вагон с большой глыбой льда, на станции, в жаркий летний день...
И помню, как мы, отколов от глыбы полупрозрачные, холодящие пальцы кусочки льда, сосали их. Кажется, что это было лучше конфет, о которых мы тогда и не слыхали (зато зубы наши сохранились до старости).
Помню парк железнодорожников и кукольный театр в нём, работавший в праздники.
Уже будучи школьником и читая «Буратино», описания цирка Карабаса – Барабаса, я, каждый раз представлял себе тот кукольный театр, где однажды посмотрели с братом кукольный спектакль…
С этим парком связаны весёлые и грустные воспоминания…
Мать, уже значительно позже, уже взрослому, рассказывала мне, что однажды, в один из советских праздников, старший брат Гена прибежал из парка, и попросил мелочи на мороженное.
Мать дала ему всё, что у неё было, но он вернулся вскоре и шмыгая носом пожаловался, что денежек не хватило и ему не дали мороженного…
Рассказывая этот эпизод из нашего детства, мать каждый раз вытирала платком глаза…
Помню, как ходили в клуб, в кино и смотрели «Тарзана», а потом вся улица кричала, как в знаменитом американском фильме тех дней кричал Тарзан, призывающий к себе, своих друзей, диких животных…
Кино было редким развлечением и потому, из-за отсутствия денег, посмотреть «волшебный» фильм «Пётр Первый», не удалось. Мы только слышали голоса героев фильма, сквозь закрытую дверь клуба…
Жили мы в бараке, и в начале, у нас была одна комната, но потом мы самовольно, по договорённости с отъезжающими, заняли двухкомнатную «квартиру» и уже позже сообщили это в ЖЭК. Всё обошлось…
Надо сказать, что чиновная государственная машина в те времена не была ещё так безжалостно сильна…
…Одним словом позади оставалась «целая жизнь» и потому её было жаль. Видимо от этого, память, стараясь уменьшить потерю, стёрла, на время, сцену расставания с обжитым местом, чтобы избежать длящегося стресса…
По приезду на новое место, родители купили корову чтобы кормить нас, четверых детей. И я им, по сию пору, за это благодарен.
Не только потому, что мы были сыты, но и потому, что я, вырастая в городе, жил в детстве почти, как деревенский мальчишка.
Я знал, откуда берётся молоко на нашем столе, наблюдая как мать по вечерам доила корову. Я помогал заготавливать сено для коровы, и вообще был в хороших отношениях с домашними животными: собаками, коровами, козами, лошадьми…
Это помогло мне не отрываться от того мира, который мы зовём миром природы. Скорее всего, корни моего будущего удивления и восхищения природой лежат там, в глубоком детстве…
Мне было тогда шесть лет и я хорошо помню луговину на окраине посёлка гидростроителей, высокую гору впереди, на которой, по весне, «повисает» сиреневое облако цветущего багульника, травянистый выгон рядом с крайними домами посёлка...
Летом, на восходе, мы с матерью гоним Дочку, нашу корову на выгон, где стадо собирают пастухи. На выгоне зелёная – зелёная травка и объеденные берёзовые кустики по краям… На закате встречаем её там же…
Солнце садиться…
Тёплая, серая пыль клубами поднимается из под коровьих копыт. Небо голубое, окрестные холмы зелёные, воздух прозрачен и свежо - прохладен…
Бурёнки жалобно и просительно мычат, предчувствуя тёплое вкусное пойло в сухом нагревшемся на солнце сарае, под высоким сеновалом…
Помню, что тогда мне нравилось вставать раньше всех детей в округе.
Уже в семь часов утра, предчувствуя яркий, солнечный денёк, в одних трусиках, я выходил из квартиры, садился на завалинку у соседнего дома и грелся под нежарким, но ласковым утренним солнышком…
И наконец, первый большой поход в лес с старшими ребятами, ровесниками брата. Длинная дорога – тропа, окружённая ярко зазеленевшими березняками, с вкраплениями невысоких тёмно-зелёных сосняков. Она ведёт в сторону загадочной, далекой речки Каи...
Весна. Тепло и просторно кругом. В северных распадках, по пути, к речке, ещё прячется весенняя прохлада…
Весёлая босоногая компания, в которой я, - младший вырвалась на свободу, в дикий лес и потому радуется и обменивается впечатлениями.
Брат не очень доволен моим присутствием, но терпит. Ведь ему за меня отвечать перед родителями…
Подробности того похода стёрлись в памяти, а ощущение радости и воли осталось… Тогда, в походе были задействованы все мои чувства. Ночной костёр, запах смолистого дыма, тёмное небо, где - то очень высоко…
Страшные рассказы о домовых, которых, тайком подкравшись, рубят смелые мужики, топором в деревянном сундуке. На срубе выступает кровь. Жуткие подробности рассказов, от которых и дома то, кровь стынет в жилах, а уж здесь, в лесу, подавно…
И вообще мир полон страшных и загадочных чудес…
И тут же, через небольшой перерыв, вспоминается росистое прохладное утро, травянисто-цветочный, матово зелёный влажный луг подступающий к густому лесу; голубое, подсвеченное солнечным золотом, небо; запах чеснока от черемши, рявканье дикого козла - самца косули кажется совсем рядом; холодная прозрачная речка в болотистых берегах, на которых растёт осока режущая ладони до крови, если пытаешься её сорвать…
Горько-сладкая черемша с чёрным хлебом и с солью, на завтрак. Чай, заваренный смородинными листочками с выварившимися прожилками, на бледно – зелёном…
Летучие мыши под стрехой полуразрушенного колхозного сарая, неподалеку от нашего бивуака…
Обратная дорога не запомнилась…

Последнее лето перед школьной порой…
С приятелями ходили смотреть новую школу. Запах древесных стружек и паркетные полы. Просторный зал на втором этаже и маляры красящие оконные рамы…
Спортивная площадка в двух уровнях. Футбольное поле на границе с зелёным березняком. Футбольные ворота, покрашенные белым с перевивом чёрной ленточкой – для контраста…
Помню, что первые месяцы после переезда в посёлок ГЭС, был одинок – ни друзей, ни приятелей. Сидел на куче глинистой земли, рядом с глубокой траншеей, сделанной трактором – канавокопателем, ждал старшего брата Гену из школы, которая находится в пригородной деревне Кузьмиха…
Он приходил возбуждённый пережитой опасностью, и бросив сумку на кухне, ведёт меня назад, по пыльной дороге до песчаных обрывов глинистого карьера, с которых видна загадочная деревня и даже школьная крыша.
Деревенские ребята враждуют с «иногородними» и Гена рассказывает мне о кровавых драках с ними. Он учится уже в третьем классе…
По пути домой, мы из стеблей высокой, похожей на кустарник, травы – полыни, делаем копья, и начинаем бросать их в цель…
Жизнь наполнена приключениями – это я понял уже тогда…
Помню ещё походы за хлебом, в булочную, по тропинке петляющей между строящимися двухэтажными домами….
Иногда, вместе с братом, ходим с вёдрами на коромысле за водой, на водоколонку, стоящую метрах в ста пятидесяти от дома. Посёлок ещё строится и потому, всюду выложены строй – материалы и рассыпан строительный мусор…
Туалеты пока уличные, потому что в домах нет воды.
Рядом с белыми, побелёнными туалетами деревянные же, мусорные баки врытые в землю. И туалеты и мусорка покрашены известью.
Летом от них дурной запах, а зимой все намерзает с верхом. Иногда их, с ломом и лопатой чистят специальные рабочие. Позже я узнал, что этих бедолаг называли в народе иронически – «золотари»…
Мой отец работает на стройке, хотя, я помню, что во Втором Иркутске (железнодорожная станция Иркутск – 2) он был литейщиком и иногда приносил с работы отлитые им сковороды, которые, по воскресеньям, отчищает от нагара и формовочной земли, напильником.
В это время вся семья в сборе и отец, на время прервавшись, заводит патефон, ставит пластинку, которая звонкими голосами весёлого мужского хора поёт: - Ой, вы кони, вы кони стальные! Золотые мои трактора!
Там, во Втором Иркутске у меня много приятелей, с которыми мы ходим неподалёку от дома и иногда уходим к церкви, во время службы, всегда полной народа.
А вокруг множество нищих и инвалидов. Помню бесконечный ряд калек, по обе стороны дорожки, перед входом в церковь. Я боюсь на них даже смотреть: тут и безрукие, и безногие, и слепые, и обгорелые в огне…
С тех пор, русская церковь для меня - место, навсегда связанное с несчастьями человеческими…
Лето, в год нашего переезда в посёлок гидростроителей, было жарким, и мы ватагой ходили на речку Ангару купаться…
В Ангаре, вода была невыносимо холодной. Но рядом, - озерцо, отгороженное от течения, высокой перемычкой. Вода там тёплая, как парное молоко и берега, с противоположной от железнодорожной насыпи стороны, заросли травой и редкими кустарниками.
Я, вскоре научился плавать. Первый раз, как - то очень удобно лёг в воде не бок и заболтал ногами и руками и был очень обрадован, когда получилось проплыть пару метров по дуге – плыть прямо ещё не умел.
Чуть позже, я научился «рулить» и уже плыл по прямой. Потом последовало научение плаванию по «собачьи» – это когда поочерёдно гребёшь ногами и руками лёжа на животе. Потом освоил плавание «в размашку» - то есть руки выкидываешь поочерёдно из воды и гребёшь, помогая себе ногами. Потом - «на спинке». И потом уже для пижонства – «по бабьи» – это когда булькаешь поочерёдно ногами, но руками гребёшь вместе и потому, перед грудью всегда идёт небольшая волна.
Позже, очень быстро научился нырять с высокого берега, головой вниз, в прыжке, и с разбега. И конечно очень просто было нырять «солдатиком» – ногами вниз, вытянувшись всем телом.
В хорошую погоду купались целыми днями и к осени загорали как негры, а волосы выгорали до светло – пшеничного цвета.
Уже через год, я плавал на расстояния по километру и больше, и чувствовал себя в воде, как рыба.
Иногда, после купания, ватагой ходили в ближайшие леса и лакомились поспевающими ягодами.
Но бывало, что я отправлялся на речку один.Однажды, после купания решил взобраться на каменистый обрыв, над железной дорогой и оборвался почти с самого верху.
Скатившись по каменистому крутому склону метров пять, я поднялся и вытирая ушибленные места и кровоточины, пошатываясь – голова от сотрясений кружилась - пошёл к ангарскому заливчику и обмыл кровь и пыль с полуголого тела - летом все ходили целыми днями в одних трусиках.
В остальное время, мы, в своём дворе, играли в футбол. Между двухэтажными домами, вдоль улицы, почему – то были установлены высокие деревянные резные заборы, и получался закрытый прямоугольник, который и становился на время футбольным полем.
Там проходили наши футбольные сражения, на полном серьёзе и со страстью.
Помню одну очень ответственную игру, один на один, с Федей Костровым, моим ровесником из соседнего дома. Вначале выигрывал Федя и я от огорчения расплакался, под смех взрослых зрителей.
Потом, стал выигрывать я, и настал черёд плакать Феде. В той игре я выиграл, что добавило мне уверенности в своих футбольных способностях. Наверное с тех дней началась моя футбольная карьера, которая продолжалась около трёх десятилетий…
Ещё запомнилась тёплая осень и гуляющие, по полотну железной дороги, влюблённые пары. Помню вкус сладкой, вяжущей рот черёмухи, растущей вдоль железнодорожных путей.
Это было, наверное единственное тогда и там место, приспособленное для гуляний.
Посёлок, был не ухожен, и постепенно, по-деревенски застраивался самодельными деревянными сараями и сарайчиками.
Например рядом с нашим домом, был сооружён ряд сараев, вполне сельского вида.
Рядом с одним из них, лежала большая берёзовая колода, с прорубленными внутри колоды кривыми прямоугольными канавками, в которых, как позже выяснилось, маленький старичок из соседнего дома, выгибал берёзовые коромысла, для ношения воды из колонки. Сделанные коромысла он продавал соседям…
Тут же, рядом с колодиной, симпатичный молодой человек - Валя Хорошавин, под вечер, после работы, делал разные физические упражнения. Увидев, что мне это интересно, он показал, как делаются эти упражнения. Я был польщён таким доверием – ведь Вале было уже шестнадцать лет!
Первая школьная осень…
Жёлтые, кружевной вырезки, кленовые листья танцующие под ветром на обочинах дороги; тряпичная сумка, сшитая матерью, с букварём и тетрадками внутри...
Много новых незнакомых детей. Страшный и серьёзный директор, в пенсне, похожий на знаменитого писателя и педагога Макаренко.
Молодая, красивая учительница Лидия Васильевна, с большой светлой косой, уложенной в высокую корону.
Помню сильное желание поскорее научиться быстро читать. Заставляю брата читать книжку со сказками. Ведь он уже в четвёртом классе…
Даже сегодня, «вижу» эти книжные картинки перед собой…
…Потом зима, мороз, заледенелый, утоптанный белый снег на улицах, коньки на валенках, катание с горки по улице вниз, к магазину.
Лошади - «тяжеловозы», запряжённые в сани на скрипучих полозьях, везущие в магазин товары со складов...
Возница в бараньем тулупе, в шапке и с длинной бородой. Лошади шествуют, скалывая зубцами подков, ледяную корку на заснеженной улице…
Ощущение мирной, счастливой жизни, которая прирастает с каждым годом!
Смерть Сталина, грусть и беспокойство старших. Слёзы на глазах…
Растерянность и немой вопрос – как жить дальше?!
Вместе с его смертью, уходит целая эпоха…
… Старший брат ходит кататься на лыжах с крутой горки, за посёлком, перед железной дорогой. Для меня это так же далеко, как Северный полюс…
Зима бесконечно длинная!
Но наконец, снова весна, снова солнце и теплый ветер вдоль просёлочной дороги.
На обочинах, на обсохших буграх, в белоствольных, прозрачных березняках вылезают из серой ещё травы, поодиночке и пучками, жёлтые подснежники….
Потом, на кустах багульника с длинным научным названием «Ро-до-ден-дрон», из коричневых почек появляются сиреневые нежные цветочки, которые можно есть. Вкус вяжущий, сладковатый, но хорошо утоляет жажду…
Праздник Пасхи!
Возрождение жизни…
Крашенные яйца и куличи. Первая весенняя большая уборка. Воскресники – субботники. Взрослые выходят убирать мусор. Все в хорошем настроении…
После воскресника, взрослые садятся за столик под окнами, выпивают и закусывают в складчину. Дети рады этому весёлому объединению родителей…
Старшие ребята, по воскресеньям, ходят куда-то в сторону деревни Ерши, копать землянку. Это их тайна.
Поэтому они в школе шушукаются. Брат меня с собой не берёт…
Старшие ребята в хромовых сапогах и в белых кашне на пиджак. Они пережили войну. И почему-то хотят быть похожи на тех, кто побывал в тюрьме…
Позже, я понял, что это от нежелания становиться скучными обывателями. Романтическая болезнь изувеченной бытом юношеской мечтательности. Кстати, в сегодняшней России, такая же мода, даже у школьных подростков!
…О войне напоминает одноногий инвалид, ещё молодой, купающийся в ледяной воде Ангары…
Он, отец одного из старшеклассников… Позже спился, и опустился, не выдержав мирной, обывательской жизни.
…Незаметно приходит лето.
Вдруг в природе появляются майские жуки. Их много. По вечерам они с громким гудом летят куда-то, мелькая в сумерках то тут, то там. Мы их ловим и садим в спичечную коробку, где они шуршат и потому, кажется, что это игрушечный телефон.
На «охоту» за крупными майскими жуками выходим ватагами, в компании соседских мальчишек. Хвастаемся друг перед другом, кто больше поймал жуков…
Потом праздник Троицы, потоки праздных, празднично одетых людей идущих на берег, в зелёные березняки водохранилища…
Вечером полупьяные взрослые с гармонями и песнями возвращаются домой…
Дети, на другой день, обследуют места пикников и радуются, если находят банки с консервами или сладости. Это законная добыча…
Первые купания, пока ещё в холодной воде.
В облачные, преддождевые дни, иду в рощи за посёлком собирать цветы к праздничному столу. Праздник называется Троица…
Брожу полдня в одиночестве, не замечая времени…
Солнца сквозь тучи не видно. В такие дни время течёт незаметно, тягуче и медленно…
Это первые, пока малозаметные приметы моего будущего…
Я уже различаю разные виды цветов. Самые замечательные - это кукушкины сапожки. Они растут в дальних лесах, в березняках. Удивительно и хрупко красивы. Белые, сочно - нежные кувшинчики с крышечками, с фиолетово - красными пестринками по белому полю. Народные названия этих цветков – «кукушкины сапожки».
Много красивых, тёмно синих колокольчиков. Кое-где, по сырым местам, сохранились алые, на высоких стеблях, жарки. Когда их много, то кажется, что полянка светиться алым, очень ярко, на зелёном.
Но есть ещё белая ароматная черёмуха, растущая у воды или в излучинах ручьев и речек. Залезаю на деревце, всегда почему – то растущее наклонно и ломаю тонкие ветки с кисточками белых лепестков. И словно плаваю в облаке нежного, сладко терпкого аромата…
Ощущения, что делаю что-то плохое, нет...
Это много позже, «охранители» привили с детского возраста, страх сделать «вред» для «хрупкой природы».
Поэтому, за букет цветов, человека могли судить. Изуверский фанатизм «охранителей» привёл постепенно к отлучению человека от матери – природы. Администрирование победило педагогику…
По этому поводу, я ещё много буду говорить в этой книге…
Букеты черёмухи и цветов, благоухали в доме много дней, уже после праздников напоминая о замечательных радостях наступившего, после зимних холодов, тепла…
Эти запахи лечебные - заживляют отмороженные длинной зимой, чувства. Ароматерапия, как сегодня говорят…
…Осенью, на деревьях, из этого черёмухового ароматного великолепия вырастая, созревают чёрные ягоды с косточками внутри, сладко-вяжущие и пачкающие зубы и нёбо коричневым соком-мякотью. Особенно, они вкусны на излёте лета, после первых заморозков.
… Из весны, когда ещё и травы то нет, запомнились сладкие, маленькие, на тонком безлистом стебле, растения - «волчья ягода». А из зелёного лета - съедобная нежная хвоя лиственницы, которую за вкус, в Сибири, зовут «кислица».
Всё это в больших количествах поедалось мальчишками. Они всё пробуют на вкус, как маленькие зверята. Иногда это опасно.
Помню смерть от случайного отравления двух братьев погодков, которые выкопав корешки, похожие на зародыши морковки, наелись этого. Весь посёлок переживал их смерть и на какое - то время, детей перестали отпускать одних в лес…
… Увлёкшись, я пропустил очень важный период моего раннего детства!
Меня, в шесть лет увезли на лето в деревню к бабушке. Непонятно, почему меня отправили в деревню одного. Может быть подкормиться?
Деревня называлась Каменка, и там я прожил в полном одиночестве два с лишним месяца. Бабушка жила одна в деревянном доме, с дощатой крышей, на которой, в конце лета сушились ягоды клубники, собранную взрослыми и подростками, в степи, на приангарских холмах.
Там и тогда, я был одинок, как Иов, во времена его несчастий. Но из этого неслышного одиночества, осталось несколько ясных воспоминаний...
… Я стараюсь погладить котёнка, который убегая, залезает в темноту, под стол. Подойдя, становлюсь на колени и заглядываю вниз. Оттуда, из темноты, светятся на меня страшным зелёным светом два огонька. Я в испуге вскакиваю, отступаю назад и падаю в открытое подполье, куда бабушка полезла за картошкой…
Очнулся на кровати и увидел над собой лицо бабушки, что-то шепчущей надо мной и прыскающей на меня водой изо рта…
Или вот страшная «драка» коров в загоне, когда одна корова, сопя, громоздится на другую. Я испугался, но вокруг, почему-то много взрослых, которые ничего не делали чтобы разнять «дерущихся».
Деревня летом, серого цвета, с холодно – голубой речной водой и синим, выцветшим небом. Дождей, в моих воспоминаниях, почему - то не было…
Или вот…
Летний вечер. Я, с двумя молодыми дядьями, плыву в лодке, на рыбалку.
Сумерки. Зеленовато – синяя, хрустальная вода пахнет свежестью и огурцом. Так пахла только большая вода в Ангаре…
Я сижу в лодке, замёрз, хочу есть, но молчу.
Молодые дядья, ловят на удочки крупных, блестяще серебристых харьюзов и складывают их в цинковое ведро. Мне, дрожащему от сумеречной прохлады, дают кусок сырой рыбины и я пытаюсь её есть…

…Потом, мать со смехом любила рассказывать, как она приехала за мной в сентябре, в начале по железной дороге, потом на катере по Ангаре.
А я, встречал её стоя на подмёрзшей дороге, разбивая голой пяткой лёд в дорожной луже. Тогда, мать не могла на меня надеть новые ботинки, привезённые из города.
Потому, помыв мне заскорузлые от пыли и коровьего помёта ноги, немытые всё лето, мазала их сметаной, в надежде, что кожа размягчаться.
Боль от ботинок, натёрших мне тогда кровяные мозоли, я запомнил…
И запомнил ещё чуть ли не постоянное ощущение холода, на обратном пути в город, по речной водной дороге…

...В начале зимы, я тяжело заболел и лежал несколько недель не двигаясь. Острая боль в суставах не давала мне пошевелиться. Мать кормила меня манной кашей с ложечки. Наверное это были последствия моей полудикой жизни в деревне…
Потом, она увезла меня в больницу, и оставила там одного, в палате с взрослыми женщинами.
… Помню песню, постоянно транслируемую через репродуктор, в больничной палате: «Ой Подгорна, ты Подгорна, широкая улица…».
Всех слов я не помню, но позже, уже будучи взрослым, как только я слышал эту песню, на душе почему – то становилось очень грустно.
Наверное, тогда, в детстве, лёжа в кровати целыми днями, я очень скучал...
Помню большое разочарование, когда одна старушка, пообещала мне живого кролика и я мечтал об этом днями и ночами. Но позже старушка выписалась и уехала и мои мечты не сбылись...
Оставшуюся часть зимы я так и пролежал в больнице. Время проведённое там тянулось нестерпимо медленно…
Потом, почти до седьмого класса, с утра, в сырую погоду, пока не разбегаюсь ходил прихрамывая, как на протезах…
Но возвратимся во второй класс школы…
Я уже рассказывал, что научился плавать и нырять в шесть лет и проводил всё летнее время на речке.
Тогда, у меня появился взрослый друг из седьмого класса, а у него была деревянная, вёсельная лодка. Мы, вытащив её на берег осмолили чёрным варом, который ещё можно было жевать как резинку…
Спустив «судно» на воду, примкнули его на цепь и на замок, к старому, тяжелому якорю, ржавеющему на берегу.
В один из прекрасных солнечных дней, проснувшись пораньше, мы встретились около дома, подле деревянных сараев (мой «взрослый» друг, жил в соседнем доме) уже с бутербродами и поспешили на Ангару, где ждала нас наша лодка...
Запомнилось синее небо, золотой диск плоского солнца, плеск воды набегающей на галечный берег…
Погрузившись, мы оттолкнулись веслом и выйдя из заводи, принялись грести изо всех сил против течения, резонно рассудив, что лучше первую половину дня поупираться, зато потом, к дому плыть по течению…
Разгулялся яркий солнечный день и блестящая поверхность прохладной, чистой, тёмно – синей воды, отражала тёплые лучи, струилась серебром, напоминая, как казалось, дорогу к вечности.
Уже тогда, в моей голове зарождались мысли о несоразмерности мира природы, краткому мигу существования человека.
Но я был полон счастья свободы и необъятности дня, раскрывающего перед нами великие возможности выбора и эта несоразмерность, была пока только предчувствием...
Берега вдруг перестали для нас существовать. Мы видели текучую воду и зелёновато-цветистые, душистые острова, в начале впереди медленно приближающиеся, равняющиеся с нами и медленно уплывающие за спины.
Эти острова, казались мне частицей неведомого мира, открывающего перед нами загадку вечности и необъятности Вселенной…
Мой старший друг, однажды, вглядываясь в вечернее темное небо, объяснил мне что такое звёзды, а я, как прилежный ученик, запомнил несколько названий: Марс, Венера, Юпитер…
Ещё я узнал созвездия: Большую и Малую Медведицы, Кассиопею…
Всё это вошло в мою жизнь с той поры, и острова проплывающие мимо, были тогда для меня, малой частью необъятного Космоса…
… Солнце поднялось в зенит, мы изрядно устали и решили передохнуть. Причалили к очередному острову и затащив лодку повыше, на галечный берег, устроили пикник, среди зарослей зелёной травы и жёлто – голубых цветов, в прохладе летнего синего дня. Всё немного напоминало высадку на необитаемые острова в океане, потому что берегов реки, я так и не помню…
Назад возвратились довольные, чуть усталые, умиротворённые… Могучая река сама доставила нас к знакомой бухточке…
Это был один из самых счастливых дней моей жизни…
…Зима. Третий класс. Мы с другом, Юркой Галиновым катаемся на лыжах в окрестных лесах. Постепенно уходим всё дальше и дальше в тайгу, в места, где ни разу не бывали… Синее, холодное небо, золотое солнце, пушистый, искристо-белый снег, синеватые тени под соснами. Множество следов и не одного человеческого.
Радость первооткрывателей переполняет нас. Тогда, я в первый раз понял, как важно с кем-нибудь поделиться таким счастьем!
Это воспоминание осталось со мной по сию пору, как видение зимнего, земного Рая…
Не оно ли определило, в будущем, мою страсть к неизведанным, волшебным местам. Эти видения поддерживают меня и сегодня, в трудные минуты, уже далеко от родимой России…
Чуть раньше этой зимы, покосная пора, летом. Мы с Геной, старшим братом, едем на велосипеде в лес. Он крутит педали, «под рамкой», то есть просунув правую ногу под раму – ростом слишком мал для «взрослика».
Я - на раме. Сижу сжавшись в комочек, стараясь не мешать ему рулить. Ехать неудобно, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
На покосе, отец сделал балаган, для дневного отдыха, а может и для ночёвки. Это берёзовые, густые лиственные ветки, уложенные на каркас из слег, связанных между собой в сочленениях верёвкой. Внутри балагана, мягкий слой свежего, ароматного сена.Вечером, на закате, приходит, быстрый на ногу, устало вздыхающий отец.
Он достает из заплечного мешка продукты, и показывает нам сметану, на поверхности которой плавают куски масла. Сметана от быстрой ходьбы взбилась в масло...
Уснули на закате и проснулись прохладным солнечным утром. Отец поднялся на рассвете и уже выкосил половину большой поляны. Мы, граблями ворошили подсохшую траву, сгребали её в копны…
Запомнилась жара, комары и мухи, холодное до ломоты в зубах молоко из стеклянной банки, стоящей в неглубоком ключе…
И всё-таки, для нас это была не работа, а развлечение. Поэтому и запомнилось, как нечто приятное…
… Детские годы по воспоминаниям были очень длинными. От одного Нового года до другого, время тянулось. Лето было вместительным, а зима почти бесконечной…
Я рос…
… Всплывают в памяти забавные, с точки зрения уже взрослого, подробности покосов. То это трактор, везущий по непроходимой для грузовиков, лесной дороге, бревенчатые сани с брошенными по верху досками, на которых сидит больше десятка случайных пассажиров-лесовиков: покосников - как мы; лесорубов из таёжного леспромхоза, колхозников из лесных деревень…
Грязные лужи так глубоки, что приходится задирать ноги вровень с настилом, проезжая по ним и над ними…
… А то мы видели рыжую лисичку, которая бежала по обочине дороги и завидев людей стрелой метнулась в кусты. Когда мы подошли к этому месту, то заметили, что на земле веером лежат мыши, штук пять, которых лиса изловила и наверное несла в нору, своим щенятам-лисятам, держа их за хвостики зубами …
… Или идём уже втроём, с младшим братом, по лесной тропке. И вдруг из осиного гнезда, на обочине, вылетает несколько ос. Мы с Геной убегаем, а младший – Толя, становиться объектом нападения…
Укушенный двумя, ревёт, а мы нервно хихикая и озираясь, спасаем его от «кровожадных» лесных ос…
… Наконец начинается подростковый возраст… У нас во дворе живёт тётя Лёля, весёлая пожилая женщина у которой есть собака - Валет. Тётя Лёля организатор, работает в ЖКО – жилищной конторе и потому собрав нас со всего двора ведёт в лес с ночёвкой, на ту же Каю.
Нас человек десять. Мы рады походу, рады большой собаке, которая кажется нам чуть ли не охотничьей собакой - легавой. Во «всяком случае уши Валета висят как у таких собак. Вечерний костёр, пение куличков блеющих» по бараньи на закате: птицы бесконечно забираютсявверх, а потом пикируют и делают оперением звук «бе-бе-бе».
Утром задымленные и не выспавшиеся, готовим завтрак - гречневую кашу с тушенкой, завтракаем и пока тётя Лёля спит в тени густолиственной берёзы, мы уходим на поиски грибов и ягод…
Голубика и ало-красная костяника с семечком внутри очень вкусны, и поедаются с удовольствием. Привлекает и экономическая составляющая собирательства – ягоды, как и грибы в лесу – бесплатны…
Я, под ольховым густым кустом, в ворохе серых, мягких прошлогодних листьев, нашел «гнездо» груздей. Белые, хрустко-крепкие, с закруглёнными ломкими краями, с паутинкой бархатной бахромы на границе с исподом, пахнущие грибницей и осенью, они прячутся под палыми листьями, сидя на коротких ножках один рядом с другим, штук до десяти. Маленькие, часто прячутся под шляпками больших.
Найти, обнаружить такую семейку, всё равно что сокровище откопать. Поэтому наверное, для русских людей, сбор грибов - это страсть - безобидная и экономически выгодная…
А солёные грузди, зимой с картошечкой - это деликатес, неизвестный самым продвинутым гурманам, здесь в Англии. Я не говорю уже о груздочках под хрустально чистую, холодную водочку.
За такие деликатесы, здесь, на Западе, можно брать любые деньги!
Об экономической стороне вопроса так пространно, потому что современный человек привык всё мерить на деньги…
Тогда этого или не было или было значительно меньше.
После таких походов, мы становимся дворовой коммуной, повинуемся и уважаем тётю Лёлю, как племенного вождя.
Возвращаемся из лесов успокоенные, менее шумные, довольные…
…С той поры начинаются наши летние походы на день, с утра до вечера, в разные пригородные леса, за грибами и за ягодами. Тётя Лёля осталась, где-то позади, за кадром. Мы ходим только своей мальчишеской компанией…
Домой почти ничего не приносим. Всё съедаем прямо на месте. Даже грибы - маслята пытаемся жарить на костре, слушая, как шипит грибное масло на углях, выдавленное жаром из коричневых, с ярко жёлтым, прохладным исподом, грибочков…
Это уже вершина лета. Кругом тяжёлая, зрелая зелень, усталая и готовая к переменам и погоды и цвета…
Я как правило, самый старший из походников, но не лидер, а так, второй- третий в «команде», хотя силён, лучший футболист - играю за клубную команду.
Но в те времена, мне как-то одиноко в самой весёлой компании. Поиски себя растянулись на долгие годы, перехода из детства в отрочество.
Я запоем читаю книжки. Разные. И приключения и классику, хотя не знаю зачем мне это нужно. Жизнь одинокая, тоскливая, с обидами непризнания и непонимания моего состояния, окружающими.
И моё непонимание окружающих, уравновешивает драму взросления. Я недоволен всеми, да и самим собой недоволен…
…Заставляют переживать и тосковать безответные влюбления, заканчивающиеся долго и трагически разочарованно. Естественно, никто не знает о моей влюблённости, тем более объект влюблений…
В школе мне нравятся те, кому я не нравлюсь, и наоборот.
Жизнь постепенно превращается в пытку, усугубленную, патологической стеснительностью.
О девочках и женщинах ничего не знаю и думаю, что это существа другой породы. Тут и естественное целомудрие, и романтический идеал в стиле Дон Кихота и «Всадника без головы», Майн-Рида. Какие - то черноглазые креолки в кринолинах!
Теперь, я понимаю, что так и надо было и стеснительность помогает сосредотачиваться внутри себя, а переживания формируют личность!
И конечно самоуглублённость, погружённость в свои «неудачи»…
А кругом - «от Ивановых, содрогается земля».
Это из Саши Чёрного, который в юности был моим любимым поэтом...
Сумасшествие взросления, начисто вытеснило во мне жажду путешествий…
Хотя нет. Помню, в шестнадцать лет поездку за ягодой, в деревню, под Байкалом…
От автобуса надо было идти пешком до места, по просёлку, километров пятнадцать.
Обул в лес старые ссохшиеся сапоги и натёр кровавые мозоли после трёх километров ходу.
До деревни дохромал, с кривой от боли, физиономией.
Там, с местными, играл в футбол босиком, а на утро, для леса, сделал бродни из бересты и ходил в них целый день…
Ягоды не набрал, но боль от мозолей запомнил на всю жизнь…

Родители в мою жизнь не встревали. Приходилось всё расхлёбывать самому. Все ссадины порезы, ушибы - были моей ответственностью. Семьи это не касалось. Жизнь шла как в большой деревне…
После шестнадцати лет начался период песен Галича, Окуджавы, Высоцкого. С другой стороны, очень интересовала способность йогов владеть своим телом и чувствами. Начал делать дыхательную гимнастику, по книге йога Рамачараки…
Тогда же, стали возникать конфликты со сверстниками, «нашими» и «не нашими».
Кодекс чести «джентльмена» тяготил своей беспокойной обязательностью, но и выручал, когда после неудачной, проигранной драки, вдруг начинали уважать, словно победителя…
Без драк, как и без девочек нельзя было прожить…
Лес и походы отодвинулись куда-то в сторону…
Но осенью все ездили за ягодой: голубикой, смородиной, брусникой…
Помню одну такую поездку. Нас было четверо. Уплыли с комфортом на теплоходе, в хорошую, солнечную погоду. На проплывающих мимо берегах, разливалось осеннее многоцветье тайги…
От пристани ушли в ту же деревню Черемшанку по глинистой, петляющей по покосам, дороге. Пришли туда вечером. Ягодников много. Присутствуют несколько девушек, наших ровесниц.
Ночевали в бесхозной избе - из деревни люди выезжали в город, бросая дома без присмотра. Познакомился с симпатичной толстушкой, у которой там была старшая сестра. Оставив сестру, пошли с толстушкой к реке. Сидели разговаривали. Потом целовались. Потом нас нашла сердитая сестра и загнала толстушку в дом…
Вспомнился Пастернак, которым я тогда увлекался: «Ночь, чёрное небо, тьма, пролёты ворот…».
А в реальности - звёзды растянувшиеся по небу Млечным Путём, насторожённая тишина загадочной и страшной тайги, дремлющей вокруг горсточки деревенских домов…
Утром проспали, долго завтракали - обедали. Прохладный воздух, чистое голубое небо, солнце поднимающееся над зелено-жёлтыми кружевами берёзовой листвы…
Съели все припасы. Пошли в лес, но ягоды-брусники, не нашли. Оголодали...
Сварили ведро кипятку с смородиной.
Получилось что-то вроде сиропа и пили с сахаром, которого было в избытке. Выпили каждый кружек по пять, по шесть. Потом стали нападать друг на друга и прыгать на раздувшихся от воды животах. Было очень весело...
На закате решили уходить домой и с утренним теплоходом уплывать в город.
Кто-то предложил идти на теплоход по ледянке - зимней тракторной дороге, вдоль Большой Речки…
Ещё по свету, перешли пару раз холодную глубокую речку бродом и опустилась ночь. Темнота наступила кромешная.
Я почему-то шел последним и ничего не видя перед собой, слышал только пыхтение идущих впереди и изредка, у переднего, на рюкзаке брякал котелок.Тропка была неровная, узкая. Все часто падали и гремели кружками - ложками в рюкзаках под общее хихиканье…
Шли часов шесть. Промокли и устали зверски. Речку переходили раз пятнадцать. Часа в три утра вышли на берег Ангары, к пристани.
Дул речной, прохладный ветерок, мы измотанные переходом, голодные, замерзающие, сбившись в кучку, сидели несколько часов, казавшихся бесконечными, тщетно пытаясь согреться. В шесть утра подошёл теплоход, мы загрузились, но сидеть и вновь мёрзнуть, пришлось на верхней палубе. Теплоход был забит ягодниками…

…Тогда же, в шестнадцать лет я увлёкся охотничьей литературой, и всю зиму читал тонкие брошюрки издававшиеся в серии: «Начинающему охотнику». Я узнал, как охотиться на пушных зверей, на медведя, на лисиц, стал разбираться в породах охотничьих собак.
Всю длинную, морозно-снежную зиму, я сидел дома и читал о глухариных токах, о утиных осенних охотах, о ружьях и зарядах для них. Но у меня не было охотника - учителя, и эти энциклопедические знания скапливались до поры до времени в запасниках моей памяти, как мне казалось, бесполезным грузом.
Однако, я заинтересовался сибирскими лайками и мечтал о времени, когда наконец заведу себе такую же пушистую, с хвостом бубликом, обязательно крупную и злую собаку, с которой можно будет ходить на медведя или на лося…
Жизнь тогда, была для меня особенно тосклива. И потому, я непроизвольно мечтал о другой, свободной жизни, где не надо исполнять под чьим – то строгим присмотром рутинные обязанности взрослых…
В шестнадцать лет, пошёл работать, в бригаду штукатуров, к отцу – бригадиру. Стеснялся, шершавых, изъеденных раствором рук, тяготился несвободой обязательности, особенно летом. Все сверстники учились и я завидовал им.
Однажды, сев на свой спортивный велосипед, вместо работы уехал на пляж, не думая о последствиях. На обратном пути, случайно встретил мать. Пришлось врать и оправдываться. Запомнил стыд и неловкость на всю жизнь…
Читая охотничьи книжки, я в мечтах побывал уже в самых дремучих местах тайги…
Но книжек, которые рассказывали бы о «технологии» охотничьей жизни и тогда, и сейчас нет. Или очень редки. Есть конечно учебники для охотоведов, но написаны они так скучно, что ничего не запоминается.
Я, для себя, объясняю это тем, что настоящие охотники и путешественники редко-редко - хорошие писатели. А те, что пишут, не менее редко, - настоящие охотники.
И поэтому поэзия и красота, а главное свобода лесной жизни, остаётся нераскрытой. Поэтому молодые, взрослея, погружаются в несвободу человеческих джунглей, - громадных городов, в которых царит скука и примитивный экономизм.
Молодые же, ищут приключений и часто находят их, проверяя себя в хулиганстве и в преступлениях, за которые, общество безжалостно их наказывает.
Вместо того, чтобы указать правильный, полезный для развития личности и общества, путь освоения безграничных просторов, свободы разлитой в природе, взрослые говорят - так надо, так все делают. Имея ввиду скуку и тоску обыденной жизни…
Проблема переступания закона, и прорывающихся в молодёжи зверских инстинктов, часто вина взрослых и беда подростков, которым не объяснили, не показали других путей реализации молодой энергии и азарта…
Я бы ввел в курс обучения старших школьников, курс приключений, выживания, географических открытий и путешествий. Общение с природой под руководством опытного умного наставника и руководителя, развивает фантазию творчества, воспитывает ответственность и гуманное отношение людей друг к другу…
Но я отвлёкся….
Последний, перед уходом в армию, поход, весной, с закадычным другом Валькой Тетериным - романтиком и книгочеем, как и я.
Идея похода созрела в один день. Закупили продукты. Нашли резиновые сапоги и портянки и к полудню, следующего дня, тронулись. Взяли с собой Валькину одностволку, шестнадцатого калибра, которую он приобрёл в универмаге, заплатив восемнадцать рублей и предъявив паспорт. (Тогда, ещё можно было так покупать охотничье оружие). Прихватили пару коробок дробовых патронов. Чем отличается дробь от картечи мы представляли туманно…
Шли обычным путём, через Каю. Лес начинался сразу за крайними домами пригорода и чтобы дойти до речки, надо было преодолеть водораздельный хребет и спуститься в широкую долину. На это потребовалось часа два...
Перейдя, по узким мосткам, речку, пошли по просёлочной дороге, вдоль речной долины, среди леса и моховых болот, вверх по течению…
Шли и радовались ощущению свободы и полноты жизни. Погода стояла замечательная и солнечный день сменился красивым чистым закатом. Заметно похолодало…
Проходя через густой сосняк, вдруг встретили затаившихся за деревьями охотников - глухарятников.
Сердитым шёпотом они предложили нам идти по дороге тише и никуда не сворачивать километров пять. Выяснилось, что они пришли сюда охотиться и потому, ожидали на «подслухе» прилёта глухарей на ток, на ночёвку…
Тогда, я ничего этого не знал. Меня, «какой-то» глухариный ток, вовсе не интересовал…
Когда спустились сумерки, мы отшагали уже изрядно и решили останавливаться на ночлег...
Сделали подобие балагана на мёрзлой ещё земле, заготовили несколько сухих сосновых веток и сырых осиново-берёзовых «дров». Развели костёр почти на мерзлоте, чуть оттаявшей под дневным солнцем.
Мы были «чайники», новички в тайге и потому, не знали никакой «технологии» ночёвок, тем более весной, при не оттаявшей ещё земле.
Пока кипятили чай, пока ели, пока жгли сухие ветки, было тепло. Потом в темноте, сырые дрова не разгорались и мы влезли в «балаган» и ненадолго уснули, согретые горячим чаем и энергией перерабатываемой еды.
Часа через два, проснулись от холода и стали ворочаться с боку на бок. Холод от замороженной за зиму, земли, поднимался к поверхности, проникал под ватные фуфайки и свитера. Уснуть нормально мы уже не могли и начался ночной кошмар, когда казалось, что время остановилось…
С неба светили яркие блёстки звёзд. Из ближней болотинки, по временам слышалось похрустывание ледка и тихое журчание ручейка…
Я поднялся, дрожа от холода, сгорбившись подошёл к стволу дерева и полу отжимаясь на руках, выпрямил «закостеневшую» от стужи спину.
Чертыхаясь, стал искать сухие ветки и стволики валежника. Я уже начал понимать, что сырое дерево весной не горит, а только дымит. Набрав ветоши, вновь развёл костёр, сходил на ручей за студёной водой и поставил котелок на костер.
В это время, со стонами, из балагана вылез скрюченный Валька. Он, чертыхаясь и стуча зубами «танец с саблями», топтался у костра почти залезая в него и отогрелся только тогда, когда обжигаясь выпил пару кружек крепкого чая с сахаром…
Дождавшись рассвета и упаковавшись кое-как, снова тронулись в путь. Надо помнить, что нам было по восемнадцать лет и энергия била через край.
Это помогло быстро забыть неудачную ночёвку и переключиться на новые впечатления. Мы шли по бывшей лесовозной дороге и нас окружала глухая, дремучая тайга. Мы радовались необъятным просторам. Позади синел далёкий водораздельный хребет, а впереди, между деревьев, петляли извивы лесной дороги.
… Пройдя километров пятнадцать, стали спускаться в долину и вдруг, вышли к заливам окружённых лесами, ещё покрытых синеватым, весенним льдом.
Пробираясь вдоль берега, мы спугнули парочку уток и Валька неудачно пальнул по ним несколько раз - стрелять мы оба по настоящему не умели.
Сбросив рюкзаки, несколько быстрых, незаметных часов, азартно скрадывали, выслеживали уток. Иногда, по очереди, стреляли в них, но всегда мимо.
Лёд у берегов плавучих островков подтаял и неудачно перепрыгивая полынью, я провалился под лёд, и икая от холода, выскочил на плавучий, мёрзлый еще остров, как ошпаренный.
Я выжимал портянки и штаны пританцовывая и сохраняя равновесие, а мой спутник беззаботно смеялся надо мной…
Когда Валька, зазевавшись, тоже угодил в воду, пришёл мой черёд весело смеяться….
На вторую ночь, наученные горьким опытом, заготовили побольше сушняка и жгли костёр всю ночь просыпаясь по очереди, чтобы подложить дров.
Утром был замечательный, красно-розовый, холодный восход солнца. На серой, прошлогодней траве, прибитой к земле зимними снегами, белой мукой выступил иней…
Мы сидели у костра, пили чай и разговаривали о чём-то личном и интересном, наблюдая превращения вокруг нас.
Вначале, на солнце растаял ночной иней и тени отступили. На их место пришли свет и тепло. Подул лёгкий ветерок от холодного льда на заливах, в сторону берегового леса.
Но тепло наступающего дня, наконец победило холод остатков зимы и мы, ощущая потепление, радовались победе весны.
Когда солнце поднялось над горизонтом и заметно потеплело, пустились в обратный путь, в город.
В половине дороги, встретили компанию рыбаков, возвращающихся после удачной рыбалки на заливах. Они жгли костёр около дороги, пили водку и варили уху. Им было хорошо, и от полноты души рыбаки стали угощать и нас…
Уже после, я понял, что стаканчик водки заменяет русским людям медитацию, поднимая настроение и делая даже незнакомых прохожих – братьями и сёстрами…
Вообще, по воспоминаниям, люди тогда относились друг к другу, особенно в лесу, очень дружелюбно. Встретившись случайно, не боялись друг друга, останавливались, разговаривали, а то и садились пить чай, угощаясь, кто чем богат…
В тот раз, я впервые попробовал налимью вкусную печень, а после рюмки водки день расцвёл дополнительными красками…
Домой прибрели к вечеру, уставшие, и казалось полностью обессиленные…
Но попив чаю, собрались «командой» с друзьями и подругами и поехали на танцы, в соседний посёлок, где замечательно провели время…












Армия.



…В конце 1965 года меня забрали в армию.
В армию я идти не хотел, так как единственный из дружной компании друзей, был призван без отсрочек, за что, как ни странно, благодарен судьбе.
Сегодня, мне кажется, что в армии, я как-то болезненно захотел быть свободным, без всяких фокусов «относительности» с которым часто связывают это понятие.
Побудило меня к переоценке ценностей, состояние полной несвободы там, сравнимой может быть с тюрьмой.
Мне кажется, иногда, что я понимаю, почему люди после тюрьмы, часто бывают так упорны в отстаивании своей независимости: от начальства, от рутины быта, от диктатуры закона наконец.
Думаю, что воровской закон, был «написан», после жутких унижений несвободой в лагерях и тюрьмах, в «пику» государственному закону, который принуждает людей делать так-то и так-то, не оставляя права выбора гражданину, но маскируя послушание под гражданское чувство…
Конечно это не значит, что я сторонник анархии. Понимать и быть сторонником - две разные вещи…

…Я попал на Дальний Восток, за что тоже благодарен судьбе.
На острове Русском, где я служил и прожил в казарме почти три года, был климат, называемый в учебниках географии, «сухими субтропиками».Там рос дикий виноград, лимонник и грецкий орех, называемый маньчжурским. Море кругом было тёплым почти полгода, и замерзало, да и то не полностью, на несколько недель…
Помню, как в начале ноября, купался в морском заливе, а «флоты» - морячки в бушлатах, глядя, как я голышом заходил в воду, дрожали от озноба…
Не буду описывать перипетий службы, но немного расскажу о климате и о природе Приморья…
Весной всё расцветает на склонах сопки, с вершины которой видны «белые свечки» цветущей дикой вишни, выразительно выделяющиеся на ковре серо - зелёного, в просыпающемся после зимнего сна, лесу.
Деревья лиственных пород, росли густо и снизу были окружены зарослями кустарников… Оттого, что кругом было море, зимой было относительно не холодно, а летом, на острове не было жарко и потому приятно…
В апреле, я начинал купаться в море, и всё лето, в погожие дни, уходил с сопки вниз, на берег, в самоволки. И кроме того, при любой возможности ходил в штаб полка, где была библиотека и в клубе показывали кино...
Дорога, и туда и туда шла через лес…
В конце мая, в природе начинался праздник лета и по ночам, в тёплой темноте, среди деревьев и кустов летали мотыльки - светлячки, периодически загораясь и погасая. Казалось, что вы попадали в Рай, на праздник ночной жизни.
Зрелище волшебное…
…Так как остров был «военным», то всякая охота была запрещена, и в окрестных лесах перевитых лианами и заросших по низу куртинами непроходимого кустарника, скрывались стада диких косуль, на которых охотились многочисленные рыси. Зайцы, лисы и ёжики тоже были в изобилии.
Однажды, на дороге, с вершины трёхсот метровой высоты сопки, вниз, к морю и в полк, я увидел ежиху с ежатами и полюбопытствовал - умеют ли ежи плавать. В песчаном русле, по обочине бежал ручеёк, через который вся «компания», удирая от меня, переплыла без затруднений…
Каждый раз, проходя вдоль склона в одном и том же месте, заслышав тихое шуршание, я раздвигал густые ветки кустов и видел, спокойно пасущихся на склоне косуль… Однажды, я лежал и читал книгу, на укромной лужайке, метрах в двухстах от казармы, когда за спиной появился красавец, самец косули с аккуратными рожками на грациозной голове. Заметив меня, он прыгнул, взлетел в воздух без напряжения, казалось завис на какое-то время в полёте, а потом приземлился на склоне уже вне пределов моей видимости…
В конце зимы, у рысей начинался гон, и окрестности казармы оглашались по ночам противным «кошачьим» рёвом - воплем. Стоя на верхней площадке у входа в капонир, в котором мы, связисты несли службу, казалось, что рысь устроилась на крыше нашей казармы, до которой было по прямой метров сто.
Однажды я даже приблизился к ревущей рыси метров на пятнадцать в темноте, но она не убегала, а яростно и злобно кашляла, давясь негодованием и злобой. Я не решился без ножа схватиться с ней в рукопашную и ретировался. На Мцыри я явно не тянул…
Там же, «на сопке» впервые столкнулся с наркоманами – солдатами.
На «крыше» капонира, подземного, бетонированного, укреплённого пункта, в котором я нёс службу и который построили пленные японцы, после русско-японской войны, в начале века, стоял наш радио пост и локатор радиолокационной службы.
Придя в первый раз на пост, я застал там эртэвэшников, (радиотрансляционные войска) неудержимо хохочущих и показывающих друг на друга. Мне показалось, что они все посходили с ума, но мой напарник коротко прокомментировал: «Обкурились!»
Позже, мне уже сами эртэвэшники показывали на «крыше» заросли «травки» - конопли, которую они пестовали – выращивали всё лето. Предлагали покурить и мне, но я отказался. Их обкуренный кайф, казался мне детской глупостью…
Там, в армии, я увидел, как цветущий новобранец, через два года курения «травки», превратился в сморщенного «старичка».
Но о службе как-нибудь в другой раз…
Однако, всё это было только деталями моего пребывания в Советской Армии.
Главное впечатление после этих лет - тяжкий груз несвободы. Он заставлял меня иногда превращаться в главного нарушителя дисциплины в подразделении. Например, я чуть ли не ежедневно ходил на море купаться летом и осенью, а это называлось самовольной отлучкой и за это могли судить если бы поймали...
Один раз, уже будучи дембелем, ушёл в самоволку «в наглую», купил вина в воинском магазине, и устроил вечеринку в честь моего дня рождения «на сопке» - то есть в капонире…
А началось всё благообразно – я подошёл к комбату, и попросил его отпустить меня в увольнение, «потому что день рождения…»
Тот упёрся, ответил отказом, я вспылил, нагрубил ему и на глазах у всех ушёл вниз, в посёлок, где был магазин…
… Вечером, «праздник» продолжился и я ушёл на танцы, вниз, в Морской клуб, прихватив с собой двух сослуживцев, с которыми «распивал алкоголь». Один из них, где-то потерялся в подпитии, попал на гауптвахту и «заложил» меня, вместе со вторым собутыльником...
Назавтра разразился скандал.
Утром, на батарею приехала комиссия состоящая из офицеров полка, разбираться с нпит – самовольщиками.
На допросе, я вёл себя вызывающе, ни в чём не признался и назвал всё происходящее «грязной инсинуацией». Я любил иногда блеснуть своей начитанностью…
После этого капитаны и майоры присутствующие на разбирательстве, перестали улыбаться…
Последствия моей наглости были печальны.
Меня разжаловали из сержантов в ефрейторы, лишили доплат за классность и стали притеснять, как могли. Молодой комбат разъярился и пообещал мне, что вместо дембеля, «устроит» мне военную тюрьму - дисциплинарный батальон.
...Я откровенно заскучал. В дисциплинарном батальоне, я бы долго не выдержал и что-нибудь натворил, а потом - «хоть трава не расти».
Меня выручил начальник канцелярии полка, молодой старший лейтенант. Он был поэт и мы с ним иногда говорили о Пастернаке, и я читал ему любимого мною Сашу Чёрного, а он – свои, вовсе неплохие стихи.
- Да будет он жить вечно!
Этот старлей - старший лейтенант, изловчился, сделал приказ о моём увольнении с батареи, в первых рядах демобилизовавшихся и я, достойно «увернулся» от угроз судьбы…
Но нервозность последних месяцев и реальная опасность несвободы ещё на несколько лет, при моей внешней невозмутимости, проявились неожиданно…
Последнюю ночь службы, я провел на «вахте», у себя в радио кубрике. Собрались мои приятели. Пили чай, играли на гитаре и пели, вспоминая годы службы. Выйдя утром из капонира, и оглядывая замечательную панораму лесистого острова Русский, ограниченного со всех сторон водой я, вспомнив длинные годы проведённые здесь, погрустнел, из глаз моих потекли истерические слёзы.
Я не мог их остановить, хотя пытался улыбаться. В казарме «молодые» и «годки», которые уважали и даже побаивались меня, испуганно отводили глаза от моего заплаканного лица. «Если уж Он плачет перед дембелем, тогда как же мы то будем?» - думали они...
Эшелон с дембелями, тащился от Владивостока до Иркутска около пяти суток, и последнюю ночь пред домом я уже не спал. Последние несколько часов, я стоял у выходной двери, и когда проезжали город, то с восторгом и горечью узнавал знакомые места...
Мне тогда, казалось, что я зря потерял три лучших года моей молодой жизни!
Позже, я переменил мнение и понял, что армия была для меня как монастырь, в котором учат достойно переносить жизненные тяготы и сосредотачиваться на себе самом, размышляя о добре и зле, о свободе и несвободе…
До дома добирался от загородного полустанка, где ненадолго остановился воинский эшелон.
Когда, подойдя к дому, обогнул угол, то увидел мать, сидящую на крыльце с маленьким внуком, сыном старшего брата, родившегося уже без меня…
Мать увидев меня, всплеснула руками и заплакала…
… Приехав домой, я обнаружил, что перерос своих друзей и превратился в атлета.
Я занимался в армии гирями и выжимал одной рукой больше пятидесяти килограммов…
Кроме того, я научился, «понемногу, шагать со всеми вместе, в ногу, по пустякам не волноваться и правилам повиноваться».
Помню армейский афоризм: «Не научившись повиноваться, не научишься командовать…».
Действительно, умение спокойно относиться к чьим – либо командам, не выпячивая своего я, дали мне возможность не заедать жизни других людей, не превращать жизнь в сплошные соревнования…
Когда я возвращался домой, то думал, что по приезду, завалюсь на кровать, буду лежать три дня и три ночи, глядя в потолок и никуда не выходить. Но реальность свободы позволила очень быстро забыть тяжёлые годы… Мои друзья, каким-то чудесным образом узнали о моём возвращении, и через полчаса наша кухня была полна гостями… Большинство из них уже учились в институтах и в университете, и мне показалось, что я отстал от жизни…
Зато в армии, меня научили терпеть повиноваться другим, более опытным в чём – то людям и непреодолимым жизненным обстоятельствам. Это заставляет нас доверять профессионалам и позволяет командовать не мучая других своим начальствованием...
То ли из-за моего, «выстроенного» в неволе характера, то ли благодаря армейской «школе» - мне стало жить «на белом свете» весело и покойно.
Друзья на «гражданке» не оставляли меня одного, да и подружки, вскоре, появились во множестве. Я был ровен со всеми, вежлив с мужчинами и предупредителен с девушками. И вместе, стал домоседом.
Иногда по неделям сидел дома и читал книжки, в то время как друзья гуляли, перемещаясь в подпитии из одного студенческого общежития в другое. Многие из них, в последствии стали алкоголиками, заведённые в трясину полупьяного веселья желанием быть похожими на героев Хемингуэя и Ремарка…
Мне с ними, часто было просто скучно и потому, я предпочитал бродить по лесам…
… Однажды, с тёзкой Володей, студентом биофака, мы собрались и уплыли в поход по берегу ангарского водохранилища.
Этот поход, тоже остался в памяти, как праздник света и тепла. Несколько дней мы «гуляли» по просторам тайги в сопровождении двух молодых собак – лаек...
Стреляли и жарили на костре рябчиков, нашли волчью нору на крутом берегу ручья в вершине пади, и в последнюю ночь слышали, как рявкала неподалёку, в распадке сердитая рысь.
Когда я пояснил Володе, чей это голос, он напрягся и на всякий случай привязал одну из собак рядом с собой, к рюкзаку. Я ночевал на верху копны, зарывшись в сено и выспался на славу…
Работать, я устроился в университет лаборантом, тоже с помощью друзей и свободного времени имел достаточно. Потому, постепенно пристрастился к одиноким походам, уходя всё дальше и дальше в необозримую тайгу, окружающую город.
Первое время, не имея ружья, ходил туда «вооружившись» только кухонным ножом. Тогда, я никого и ничего не боялся в тайге, может быть ещё и потому, что плохо знал её. Позже я понял и оценил своё легкомыслие…












ЛЕСНЫЕПОХОДЫ.




Незаметно, у меня образовалось очень много приятелей и со всеми я находил общий язык.Но новых друзей не было!
Не было тех, кто понимал бы мою тягу к независимости и не требовал от меня преданности кому-то или чему-то, за «компанию».
Может быть поэтому, общению с такими приятелями, я предпочитал одиночество или походы в леса.
Гульба с новыми знакомыми меня утомляла своим однообразием и я уходил из самой весёлой компании не попрощавшись, трезвеющий и скучный...
… Наконец, я купил себе двустволку двенадцатого калибра, набрал манков, лесных «энцефалиток» (вид лёгкой куртки с капюшоном), резиновых сапог и прочего снаряжения, включая рамочный рюкзак, охотничий магазинский нож, и кожаный патронташ.
Ружьё было с эжектором и много позже, на одной из медвежьих охот, я понял, что это не всегда безопасно. Надёжнее иметь простое, привычное ружьё без «прибамбасов», которым ты можешь пользоваться при минимуме дополнительных механизмов. Механизмы тоже отказывают…
В тайге, на охоте, накладываясь на человеческие ошибки, это иногда приводит к трагическим последствиям…
По поводу снаряжения, я буду говорить в этой книге достаточно подробно, однако первое существенное замечание - не думайте, что снаряжение сделает вас охотником или путешественником - авантюристом.
Человек-охотник, человек-путешественник – это всегда характер - то есть то, что внутри нас! Хотя я думаю, что путешественником или охотником становятся, во многом благодаря воспитанию характера в преодолении трудностей…
Сегодня производители разных охотничье-туристических штучек, или как я их называю-прибамбасов, продают множество вещей, «которые мне не нужны», как говорил Сократ, приходя на рынок.
Иногда, эти прибамбасы просто опасны, как всякая излишняя перестраховка.
Вспоминаю, когда я нашёл первую берлогу, то стоял вопрос как и с кем добывать бурого «засоню».
Мой знакомый предлагал, сделать «сидьбу» на дереве и оттуда стрелять в берлогу, тем самым обезопасив себя. Иногда, излишние «прибамбасы» играют в охоте, роль этой «сидьбы».
Надо с самого начала понять, что любой выход в лес, дальше деревенских огородов сопряжен с опасностями.
В Сибири, даже в больших городах иногда, на окраины забредают медведи. Некоторые из таких случаев я описал в своей книге: «Говорят медведи не кусаются».
Пользуясь случаем, хочу здесь повторить: «Медведи и не только, кусаются, да ещё как!»
Момент опасности обязательно присутствует в таёжной жизни. И когда ты это понимаешь, тогда спокойнее живёшь…
Чувство опасности бодрит человека, заставляет готовиться к ней и тем самым придаёт жизни своеобразное очарование.
… Здесь в Англии, где я сейчас живу с моим английским семейством, этого чувства опасности, порой не хватает. Англичане поубивали всех медведей лет триста - четыреста назад, а волков, немного позже.
Здесь тоже есть леса, но самый страшный зверь в них - олени. «Как хорошо было бы запустить в леса Шотландии несколько медведей - думал я, собирая чернику в удивительно красивом сосновом бору, с небольшим водопадом на реке, где то, в глухом урочище, в Стране Гор…
- Красота, не «подогретая» чувством опасности, немного пресновата…»

…Моё погружение в стихию одиноких путешествий, началось пожалуй с одной знаменательной поездки…
Дело было в мае месяце, в начале сибирской весны.
Тот же друг, Володя - биолог и лесовик, с которым мы уже путешествовали по приангарской тайге, предложил мне поехать на глухариный ток, на Байкал, на Хамар-Дабан.
Этот горный хребет расположен на южном берегу озера - где он уже побывал один раз, с приятелем, из местных.
Я согласился на это, но без энтузиазма: надо было ехать на поезде, потом заходить по лесовозной дороге в горы…
Тем не менее мы удачно доехали и отправились в тайгу…
Но выйдя на пустынный перрон, вдохнув холодно - чистый байкальский воздух, глянув на тёмно- синее почти чёрное горное небо, я понял, что нас ждут замечательные дни…
Вдалеке, на юге, громоздились заснеженные вершины горного хребта, по склонам которого синела безбрежная тайга. Нам надо было идти в ту сторону…
Шли по лесовозной дороге, вдоль быстрой речки ещё с ледяными заберегами, и я вспомнил, что в городе уже ходят в рубашках, а смельчаки даже купаются в водохранилище.
Здесь, весна отставала почти на месяц и в сиверах, толстым слоем лежал синевато – белый снег, спускающийся языками сверху, почти до реки.
Вдоль дороги громоздились горные склоны покрытые кедровой тайгой. Ручейки, ручьи и речки впадали в нашу реку то слева, то справа, и вода в них прозрачно - холодная, казалась сладковатой на вкус.
Непуганные рябчики с тревожным треньканьем взлетали почти из под наших ног и садились на виду, вертя маленькими хохлатыми головками, подрагивая серым хвостиком. Володя, мой давний друг, без труда подстрелил несколько штук на ужин и успокоившись, шёл впереди, показывая мне местные достопримечательности…
… К вечеру пришли на место...
Поднялись по крутому склону в полгоры, устроились возле старого кострища.
Володя приготовил замечательный ужин, из жареных рябчиков и картофельного пюре, а я сидел и любовался окрестными горами и ярким солнцем, медленно садившимся за горы. Перед едой, выпили по рюмке разведённого спирта и принялись неспешно, смакуя, ужинать. Наши глаза, чуть замаслились от выпитого и мир казался прекрасным и удивительным, как в момент его сотворения! Тогда, мы были молоды и свободны, как прачеловек Адам, в Раю...
Может быть там, я впервые осознал привлекательность цепочки событий, приводящих к свободе: сборы, поездка, заход на «базу» - и ты свободен как птица.
Вся суета человеческого мира остаётся позади, а ты остаёшься наедине с молчаливой, сосредоточенной, иногда опасной природой - будь это лес, степь, река или море…
В том походе, я впервые услышал поющих в ночи глухарей и был ошеломлен древностью всего происходящего.
Стоило мне представить, что такие же песни звучали миллион лет назад; что прачеловек одетый в шкуры, вот так же как я, замерев в темноте ночи слушал эти странные звуки, больше похожие на угрожающее щёлканье и шипение, и я оробел, от этой причастности к тайнам могучей и вечной природы...
А в это время, вся тёмная низина ручьевого распадка, шипела, «тэкала» и клокотала незнакомыми, но опасными звуками…
Глухарей здесь было не мене десятка…
Может быть тогда, в дебрях Хамар-Дабана, я был побеждён раз и навсегда этой множественной тайной природы, преклонился перед загадкой мира, открывающейся в такие мгновения…
В тот раз Володя добыл на току глухаря, а я слышал токование и видел убитую им, загадочно-древнюю, краснобровую птицу.
С той поры, глухариные охоты стали любимыми для меня…
Вскоре после этого похода, я решил в одиночку, найти глухариный ток на Скипидарке, в лесном урочище, километрах в двадцати от города. Но весна быстро закончилась и пришлось эти планы перенести на следующий год…
Следующей весной, несколько раз ночуя в лесу, я пытался обследовать окрестности, зная, что где-то там были тока, о которых говорили многие из моих знакомых охотников.
Я был один в тамошней тайге и по ночам, безуспешно бродил по болотистым наледям, вдоль тёмных сосняков, останавливаясь и прислушиваясь к опасному молчанию неразличимых во тьме деревьев…
Увы, всё было тщетно!
Утро за утром, встречал я рассветы с разочарованием, не выспавшийся, продрогший до костей.
Придя в зимовье, вздыхая, закладывался спать, чтобы увидеть неясные, таинственные сны навеянные ночным напряженным ожиданием неведомых опасностей…
Но как известно - дорогу осилит идущий…
Я нашёл ток неожиданно, на сосновой гриве, среди столетних, красиво – пушистых, тёмно – зелёных сосен, в распадке, где были заброшенные покосы!
Однажды, возвращаясь вечером в зимовье после дневных блужданий, там на гриве, я вспугнул вначале одного, а потом и второго глухаря - «петуха», с земли.
Приглядевшись, заметил под некоторыми соснами, зелёно-серые, свежие, густо рассыпанные вокруг сосновых стволов, палочки глухариного помёта…
«Да! Это должен быть ток!» - уверенно подумал я…
На следующее утро, придя на то место ещё в темноте, я, по тропинке, без проблем, подскакал к «играющему» глухарю и дождавшись рассвета, налюбовавшись на неистовое пение, подстрелил его и исполнил вокруг чёрной, большой, «страшной» птицы, танец победы…
Это было началом моей охотничьей карьеры.
Хотя в полном смысле, охотником-добытчиком я не стал, а всю жизнь считал себя, «юным натуралистом», и главной целью и смыслом моих охотничьих походов, сделал «поиски» свободы…

…С той поры и начались мои скитания по прибайкальским лесам.
Радиус заходов с каждым годом увеличивался. Через несколько лет, я в один день, «заскакивал» километров на сорок-пятьдесят от города, куда-нибудь под прибайкальские хребты, в нехоженую тайгу, где однако, время от времени находил заброшенные зимовья, в которых и жил, зимой и летом.
Иногда, приходилось ночевать и на снегу под случайным деревом, но это было чрезвычайным событием, которое запоминалось надолго.
В зимовьях же, жить было и тепло, и удобно, да и безопасно.
Несколько раз за эти годы я видел и слышал медведей, что поколебало моё спокойствие и уверенность в человеческой безопасности в лесу.
Многие истории со смертельным исходом, услышанные мною от геологов и охотников, насторожили меня. Оказывается медведи не только нападают на одиночек – лесовиков, но и на охотничьи стойбища…
Один мой знакомый, администратор детского театра, как - то между делом рассказал мне, что он был летом в геологоразведочной партии, и жил в палатке, впятером с приятелями. Как-то ночью, на палатку, сверху, набросился медведь и стал рвать и кусать всех, кто был внутри.
Поднялся переполох, стреляли в воздух и отогнали наконец медведя! У этого моего знакомого, медведь оторвал мышцу голени и стала видна пульсирующая вена. Остальные тоже были помяты и покусаны…
Ещё, я слышал страшные истории о задавленных, медведями, охотниках.
Рассказывали недавний случай об убитом медведем охотнике, возвращающегося в зимовье, которого хищник подкараулил на тропе. Медведь затаился под ветер, рядом с тропой, пропустил ничего не учуявших собак, и набросился на усталого, не ожидавшего засады, человека!
Непонятно почему он это сделал? Убив охотника, он не стал его есть, а бросил тут же, искусанного и помятого…
«Может быть у него зубы болели - саркастически предположил я – и потому, зверь бросался на всё мимо проходящее или пробегающее…»
Мой младший брат, ставший азартным охотником, рассказывал мне о встрече с медведем, «лицом к лицу», в пятнадцати километрах от города, на дороге, по которой он, не задумываясь об опасности, ходил сотни раз...
Медведь спал на обочине и проснувшись, напуганный, с фырканьем, разбрызгивая слюну, и обнажая жёлтые клыки в огромной пасти, бросился на человека!
Но братец не растерялся и стал отмахиваться топориком, чем и помешал намерению медведя расправиться с ним.
Медведь в конце концов ушёл в тайгу, но брат был изрядно напуган и в дальнейшем уже не рисковал выходить в тайгу без оружия…
Мой вам совет - никогда не ходите в лес, особенно в одиночку без ружья, даже если существуют, «страшные» запреты на ношение оружия! Жизнь дороже запретов. Из своей практики, я вывел, что человека - одиночку в лесу даже заяц может обидеть. Запретительные законы для леса пишут чиновники от охоты, которые или совсем не знают законов тайги или сами такие охотники, которые боятся темноты, будучи одни в тайге, и потому, ездят в лес на машинах в компаниях егерей и себе подобных с винтовками, с «морем» водки и с специальными стаканчиками для неё.
Они иногда хвастают, что добывали медведя, но это не уменьшает их дремучей, любительской наивности.
Недавно я, увидел фильм об отважном американце, который каждое лето улетал на Аляску и жил там поблизости от места обитания медведей – гризли.
Так он делал двенадцать сезонов, а на тринадцатый сезон, его и его спутницу убил чем-то раздражённый медведь.
Этот американец, которого называли «Гризли – Мэн», вел на американском телевидении программу, в которой рассказывал о том, что медведи человека не боятся и уважают. Он стал настоящим американским героем, и погиб совершенно неожиданно для всех…
… Я знаком с охотником-писателем, который уверял меня, что убить медведя не труднее чем собаку. А мне захотелось для начала спросить его убивал ли он в лесу собаку?
Он рассказывал мне о медвежьих охотах на овсах, с сидьбы. В его рассказе всё было просто и неинтересно… Приехали, сели в скрадок, убили медведя…
А я вспомнил один солонец, на который сел в незнакомом месте, где-то в Качугском районе, в Приленской тайге.
Сидьба - сруб стояла на земле. На подходе к солонцу, я в бинокль видел в чаще, ноги уходящих с солонца косуль, но стрельнуть не успел. Пришлось ждать...
Над незнакомой тайгой незаметно сгущались сумерки и в тишине вечера было слышно гудение многочисленных комаров…
Только я сел в сруб, устроился поудобнее, как услышал внизу болотистой пади, лай двух собак и рявканье медведя. Собаки гнали мишку вверх, в мою сторону.
Я засуетился, представляя, как рассерженный медведь, подкрадывается ко мне, сидящему в этом срубе, как к мыш в мышеловке.
«Я и развернуться не успею, - подумал я - как он меня задушит в этой тесной коробке»!
Из головы вылетели все мысли о косулях. Я, вс. ночь вертелся и крутился в этом срубе, вслушиваясь в ночную тишину до звона в ушах…
Всё конечно обошлось, но оптимизма по поводу безвредности медведей, после этой ночи у меня не прибавилось. Ведь человек с воображением, опасается не того, что случилось, а того, что могло бы случиться…
К
Поэтому, когда слышу разговоры «застольных храбрецов» о неопасности медведей, я ворчу про себя: «Вас бы в тот сруб на одну ночь!»
Кстати, интересная подробность! Когда сидишь на солонце и таращишь глаза в темноту, к утру глаза «выцветают» и становятся водянисто-серыми…
… Другой рассказ я слышал от своего приятеля, охотника и хорошего стрелка из Тверской области. Он добыл множество лосей и кабанов. Но с медведем ни разу не сталкивался. Он смеясь, передавал рассказ своего приятеля, побывавшего на охоте на овсах.
Как всегда, перед засидкой ужиная, выпили водочки…
Хорошо пошла!
И как всегда - чуть перебрали. На сидьбе, приятеля разморило и он незаметно уснул…
Проснулся оттого, что дерево, на котором была сделана сидьба, ходило ходуном. Кто-то мощный шатал его снизу.
Сердце охотника остановилось от страха. Тьма кромешная, а у корней дерева, кто-то яростно сопит и нажимает на дерево. Охотник с перепугу стал стрелять в воздух, боясь стрелять в «медведя», чтобы раненный он не полез на дерево терзать охотника...
Прибежали «сообщники» - никого вокруг нет. Охотник естественно соврал, что стрелял по медведю. Ведь стыдно признаваться в правде.
Утром горе - охотник разобрался по следам, что приходил под дерево кабан, и тёрся боками о дерево…
Как всё было на самом деле, неудачливый «медвежатник» под большим секретом, стал рассказывать только после нескольких лет молчания…

…Надеюсь, читатель не посетует, что я попутно, рассказываю истории, которые приходилось слышать и видеть в лесах и в разговорах об охоте. При этом, рассказы о страхах в лесу, составляют небольшую их часть и может не самую интересную.
Ведь страха, человек обычно стыдиться и скрывает…
Ещё короткая быль.
На берегу Иркутского водохранилище стоит турбаза. Сторож турбазы держал в домашнем хозяйстве свиней.
Осенью, когда большинство туристов уже выехало, к сторожу во двор, ночью, наведался медведь. Он выломал двери в свинарнике, свиней поубивал, причём самую большую, килограммов на сто восемьдесят, уволок метров за сто от ограды, в лесок. Дворовая собака молчала затаившись в конуре.
Сторож, сквозь сон, слышал какую-то возню в свинарнике и визг, но думал, что свинки греются от ночных заморозков…
Утром, в хлеву, нашли задавленных поросят и мёртвую же свинью неподалёку в лесочке,всю изрубленную ударами медвежьих когтей…
На следующую ночь посадили двух охотников на крышу сарая.
Медведь пришёл под утро, но охотники побоялись стрелять, так близко он был от них. Черной тенью, хищник прошёл по двору, учуял людей и исчез. Думаю охотникам всю ночь виделась большая свиная голова изрезанная медвежьими когтями и когда он сам появился, они, как говорят спортсмены, «перегорели» и не захотели тревожить зверя…
Так этот медведь и ушёл в тайгу, безнаказанным…
Из своего опыта знаю, что медведь, когда надо, ходит очень тихо, подкрадывается незаметно, и мне кажется, надо уж совсем не обладать воображением, чтобы его, Хозяина тайги, не бояться…
В связи с этим хочу напомнить некоторые факты из истории сосуществования медведей и человека…

…В Северной Америке, в штате Колорадо, ещё сто с небольшим лет назад был известен страшный медведь – гризли, хищник, которого панически боялась вся округа. На протяжении своей длинной жизни, этот медведь известный под кличкой Старый Мозес, в общей сложности убил более пятисот голов рогатого скота и пятерых охотников, пытавшихся выследит и застрелить его. Этот гризли был убит в 1904 – м году…
В истории России, тоже отмечали противостояние медведей первопроходцам, в Сибири и на Дальнем Востоке. Жители небольших деревень и заимок, часто жаловались начальству на невозможность держать и разводить скот, в отдалённых районах тайги…
Медведи тогда, часто нападали и на невооружённых крестьян, заставляя в страхе покидать освоенные уже участки тайги…
Медведь, по моим наблюдениям, чует и слышит человека издалека.
Иногда, он уходит в сторону неслышно. Иногда, когда сердится, трещит ветками или рычит. Когда собирается напасть, то не предупреждает, а скрадывает. Когда нападает, кажется стесняется своей агрессивности, мотает головой и прячет глаза, глядя не прямо на человека, а как бы в сторону…
С этим связано несколько воспоминаний…
Вот одно из них…
В Кировской области, я попал в лаячий питомник где, для притравки собак и чтобы они привыкали к запаху медведя со щенячества, держали в клетке молодого медведя.
Ему было год и был он величиной с крупного ньюфаундленда. Я стоял рядом с клеткой и наблюдал за ним. Медведь, старательно отводил глаза и вдруг, резко протянул сквозь решетку правую лапу, пытаясь захватить меня когтями.
Я от неожиданности опешил, а медведь уже не отводя глаз и не скрывая своей неприязни, смотрел на меня в упор, злым взглядом…
Какова же тогда нелюбовь и агрессивность взрослых зверей – думал я, наблюдая за сердитым разочарованием молодого медведя не сумевшего меня достать…
… Однажды, уже в Сибири, в жаркий, весенний день, я бродил по тайге в поисках камеди - лиственничного, застывшего сока, который тогда принимали в заготовительных конторах за приличные деньги.
Поднявшись на очередную гриву, прошёл несколько шагов в сторону ельника, зеленеющего непроходимой чащей впереди.
Вдруг из этой чащи донеслось короткое, оглушительное рявканье!
Впечатление было, словно пучок берёзовых лучин с треском сломали.
Потоптавшись на месте, я, хотя со мной было ружьё, благоразумно «дал задний ход» и спустился по склону назад, откуда пришёл…
Со временем, я научился различать в тайге опасные и неопасные звуки. Тут конечно нужен большой опыт.
Проходя по медвежьим местам, слыша треск или шум упавшего дерева, я не пугался и не реагировал на это. А иногда, услышав тихий щелчок в ельнике, останавливался, озирался и шёл медленно, вглядываясь в каждый пенёк вокруг. И не удивлялся, когда поблизости, на грязной дороге видел, след медведя - совсем свежий…
В тайге, у медведя нет соперников, поэтому он медлителен и неповоротлив в обычной жизни. И быстроногие её обитатели, не очень боятся бурого мишку.
В тайге, в вершине Муякана, на севере Бурятии, я однажды увидел интересное явление…
На слиянии широкой болотистой пади и речной долины, на солнцепёке, на бугре, стояла толстая одинокая сосна, которая служила заметным ориентиром, не только для охотников. Подойдя ближе, я заметил несколько звериных троп, встречающихся под этим деревом. Кора сосны была покрыта снизу, до уровня человеческого роста, трещинами и царапинами, из которых сочились капли смолы к которым прилипли много, разного цвета волос и волосков.
Я пригляделся и понял, что совсем недавно, об эту сосну тёрся боками и рогами олень – изюбрь, отмечая своё присутствие здесь… Человек в таких случаях вырезает ножичком - «здесь был…» – следуют инициалы или имя…
Но самое забавное, что чуть пониже волосков из шкуры оленя, были видны коричневые медвежьи, который тоже «отметился» здесь…
Более того. На стволе сосны были отчётливо видны следы когтей молодого медведя, которые цепочкой поднимались к вершине дерева…
Медведь не только отметился, но и решил обозреть окрестности с высоты этой природной «наблюдательной» вышки…
Светило яркое солнце, пахло сосновой смолой и разогретым «свиным» багульником. Вокруг расстилалась зелёная лесистая долина, со всех сторон окруженная величественными хребтами, с серо – чёрными многометровой высоты скалами, на вершинах…
Тишина и покой природы, были разлиты вокруг.
Я был приятно удивлен – вдруг, передо мной, предстал, не мир противостояния и яростного преследования, но мир доброго соседства и сосуществования…
И это событие чрезвычайно меня обрадовало…

Но вернёмся к нашей теме о солонцах и сидьбах…
Уместно будет напомнить читателям, как выглядит и как строить то, что я называю сидьбой, а в других случаях называют скрадком.
В тайге, иногда можно видеть эти сооружения в скрытых от глаз зверя и человека, местах. Чаще всего – это сидьбы на солонцах, то есть там, где зверь грызёт или лижет соль. На солонец ходят многие звери: лоси, олени, кабаны, медведи и прочая мелочь, вроде зайцев и белок.
Солонцы бывают естественные и искусственные - засоленные человеком. Это удобное место для подкарауливания зверей, как на самом солонце, так и на тропах, ведущих к нему…
В одном из моих походов, на диком, безлюдном берегу Байкала, метрах в десяти от обрыва к воде, я встретил очень посещаемый оленями искусственный солонец, где земля была выедена на глубину в метр и глубже. И олени протиснувшись в яму, становились на колени, чтобы опустив голову вниз, лизать или грызть солёную землю.
Сидьба там, была сделана на скорую руку и состояла из толстых лиственничных веток уложенных на прибитые к сосновым стволам перекладины, на высоте метров четырёх. Сидьбу было видно «на просвет» и потому, сидеть там надо было тихо и неподвижно, Изюбрь, зверь чуткий и очень хорошо видящий.
Думаю, что зрение у него лучше человеческого в несколько раз. Стоит ему заметить шевеление на сидьбе и на солонец он уже не придёт. Напрасно намучаетесь всю ночь, которая холодна в тайге, даже летом. Мой печальный опыт сидения - тому подтверждение…
… Мой знакомый, замечательный охотовед и охотник, Александр Владимирович Комаров, как то рассказывал мне, что путешествуя на плоту по верхней Лене, выше Качуга, прямо на берегу увидел выскочивших, словно из под земли, оленей.
Когда он причалил и пошёл смотреть откуда они появились, то увидел там, в береговом склоне, глубокие ямы естественного солонца, выеденного оленями, за многие десятилетия, если не столетия.
Глубина этих ям была такова, что скрывала оленей с головой… Надо отметить, что места эти, одни из самых диких в Прибайкалье и вообще в Сибири…
Очень часто, в тайге, недалеко от базовых охотничьих угодий, делают большой солонец, на который в нужное время ходят за мясом, как в продуктовую лавку…
Как же сделать искусственный солонец?
Для этого, забивают рассыпную, или заливают разведённую в горячей воде соль, под большой пень. Со временем звери, которые быстро находят солонец, выгрызают вокруг и под корнями несколько кубометров земли. Корни и пенёк вылезают наружу и торчат над поверхностью на полметра а иногда и выше. Под пнём добывать или лизать соль неудобно и потому зверь надолго остаётся на солонце, чем и пользуется охотник, прячущийся в скрадке.
К такому солонцу ведут набитые, торные тропы со всех сторон леса.
Хозяин солонца не раз бывавший на нём, уже знает направления с которых идут к солонцу звери и в сидьбе делает прорезь в стенке, для стрельбы, в направлении солонца и главных троп к нему.Опытные охотники делают сидьбу из досок, завозя их, насколько можно близко на машине или на тракторе, а потом даже заносят на себе, если надо. Все труды, конечно окупаются со временем…
Если сидьба хорошая, то уставший охотник дремлет удобно устроившись, лежит внутри, прикрывшись одеялом или старой шубой.
Когда зверь приходит и начнет лизать или грызть землю, даже крепко спящий человек услышит это. Если зверь пуганный, он крадётся к солонцу почти неслышно, долго стоит в чаще, нюхает воздух и слушает.
Но в хорошо сделанном скрадке человек редко ворочается, ему удобно, да и звуки из закрытого пространства не выходят. Если начинается дождь, то охотник защищён от воды, пребывая в сухости и довольстве…
И наоборот. Если скрадок сделан, как попало, крыши нет или она протекает, то процент удачных охот очень невелик, даже если вы Мастер и знаете много об охоте на солонцах…
Не так давно, я был на солонце в районе села Голоустное и придя на место увидел, что из скрадка свисает рукав старой куртки, с красной подкладкой, заметной при любом несильном ветре.
Естественно, на солонце под скрадком, я не нашёл ни одного следочка. Звери, пугаясь красной тряпки не ходили сюда уже несколько месяцев…
Если у вас нет времени, или вы в этой местности проходом, но нашли хороший солонец, можно быстро и удобно устроиться в ветках деревьев или просто у ствола, сколотив или связав (если нет гвоздей) невысокую лестницу с площадкой для сиденья наверху. Ставить такую лестницу надо подальше от солонца, вдоль прогалины. Тогда вы видите весь солонец. В этом случае надо садиться на него пораньше, в надежде, что зверь придёт засветло… Тут процент удачи тоже невелик.
Такие же сидьбы или лестницы делают на овсах, или на зеленях, куда выходят и медведи, и лоси, и кабаны. На берегу заросших, таёжных болот или озеринок, часто на открытых местах, прислонённые к одиночным деревьям, находил я такие лестницы-сидьбы, сделанные охотниками, для скрадывания лосей и косуль, выходящих к этим болотинам, есть корни болотных растений.
В этих местах, звери приходят в сумерки или даже днем, видно их на открытых местах хорошо, да и сидеть на обдуваемых ветерком сидьбах приятно…
Есть ещё скрадки у ям, в которых кабаны в летние жары купаются в грязи, защищаясь от кровососущих. Такие ямы напоминают солонцы, но наполнены глиняной грязью, размешанной копытами кабанов. Звери залезают в эту грязь, «купаются» в ней и забив шерсть, обсохнув, словно покрываются грязевым «щитом».
Совсем недавно, я узнал, наблюдая за жизнью благородных оленей в Ричмонд – парке, в Лондоне, что они тоже делают грязевые ванны, и купаются в них, во время линьки и во время гона…
Удобны такие лестницы и у нор барсука, лисицы или даже волка. Но это уже совет для «юннатов», которые хотят больше наблюдать, чем стрелять. Можно это посоветовать и фотографам.
Жалею, что не установил такой лестницы у одной из найденных мною, ещё по осени, берлог. Я бы мог не только наблюдать скрытые от человеческих глаз подробности жизни медведей, но и фотографировать и даже снимать на киноплёнку. Могли бы получиться уникальные кадры.
Это я могу посоветовать и не охотникам, кто не хочет убивать зверя, а вот запечатлеть его «для потомства», было бы и любопытно, и даже денежно. Думаю, что для просвещённого лесовика возможно насобирать материал на научную работу -о жизни в природе бурого медведя до сих пор очень мало достоверных фактов…
В Сибири, раньше, для скрадка, часто делали сруб. То есть рубили топором и пилой сруб, высотой где-то около метра и делали смотровую щель для наблюдения и стрельбы. Но это так же неудобно, и так же заметно, как просто сидение на земле, а кроме того ещё и страшно, если вы знаете, что иногда на солонец приходит медведь.
Скрадки на земле всегда «страшнее» и потому менее привлекательны…
Охотники же, в глухой тайге, иногда садятся прямо на землю, в удобном месте, но удачи тут ждать трудно – скорее всего, зверь вас учует или услышит…
… На чужие солонцы без разрешения хозяев садиться нельзя.
По таёжным законам, раньше хозяин мог вас и убить прямо в сидьбе. Что и делали нередко, плохие люди.
Сегодня тоже могут «кокнуть», так как закон сегодня не писан. Но думаю, что это исключения. Однако стыда не оберёшься, да и настроение надолго будет испорчено, если хозяин или хозяева найдут вас в сидьбе и выгонят с бранью и угрозами. С моими знакомыми это бывало…
Сидьбы бывают и около кормушек для зверей и птиц.
Я был в Эльзасе, во Франции и нашёл в тамошних лесах охотничьи скрадки.
Как - то вечером, в районе скрадка, я слышал выстрел. Там же, за день до этого, я видел вечером косулю, которая, наверное шла к кормушке. Надо думать, француз-охотник её подкараулил…
В Вогезах, в густых горных хвойных лесах я видел набитые копытными тропы на водопой. Неподалёку тоже была сидьба, из которой удобно было стрелять кабанов и оленей…
На солонцы начинают ходить весной после стаивания снега, хотя на естественные, звери заглядывают и зимой. Изюбри во времена, когда у них растут драгоценные рога – панты, часто посещают солонцы, но очень осторожны и приходят как правило засветло. Я сам вспугивал, такого быка от солонца, за два часа до темноты, ещё при высоком солнце.
… Мой приятель, как-то добыл рогача за пятнадцать минут. Пришёл на солонец, на высокой крутой гриве, поднявшись в горку по тропе.
Только сел в скрадок – сруб, прибегает пантач. Приятель выстрелил в него и попал, ещё не на солонце, а метрах в пятнадцати, на подходе.
Попал удачно, застрелил на повал и отрубив панты, сбегал в зимовье, в километре от солонца, позвал напарника разделывать добычу...
Потом, и я участвовал в выносе мяса, и получил бутылку самодельного пантокрина, которым и поддерживал жизненную энергию весь следующий год.
Приятель, держал в зимовье мясорубку и прокрутив ещё мягкие, в бархатистой коже, рога, залил образовавшуюся кашицу спиртом в ту же ночь...
Пантокрин был замечательный. Я весь год скакал по лесам и долам, как молодой олень…
Но возвратимся к теме походов…
Работал я тогда, в университете в одиночку и на хитрой машине по сжижению газа из воздуха, выдавал за половину недели, ночуя на работе, нужную нашим физикам порцию жидкого азота. А вторую часть недели был свободен.
И часто, уже в четверг, уходил в лес, чтобы возвратиться в воскресенье…
К тому времени я завёл себе собаку по кличке Саян, и как мог натаскивал её в этих походах.
Как - то по весне, добыли мы с Саяном лося в Скипидарских лесах и я себя зауважал.
Но к тому времени я действительно чему - то научился и хорошо узнал леса в округе до сорока километров. Я мог ночью, по звёздам выйти в нужное мне место, знал расположение зимовий в этой округе, и ночевать приходил в то, которое оказалось ближе всего ко мне, на закате солнца…
Попадал и в неприятные передряги…
Проваливался под лёд на реках и в болота зимой, отогревался у ночных костров, замерзал в сорока градусные морозы, вынужденный ходить весь день, чтобы не останавливаться и не поморозить себе ноги в резиновых сапогах - единственной обуви, которая подходила к нашим болотистым лесам…
… Расскажу один памятный случай…
Мы с братцами, втроём пошли в ноябре на Курму – залив ангарского водохранилищу, километрах в сорока от Байкала.
Шли по берегу малого залива, а когда вышли к водохранилищу, на котором посередине ещё плескалась открытая вода, я решил попробовать прочность берегового льда и рассматривая дно сквозь прозрачный лёд увлёкся, зашёл слишком далеко и неожиданно провалился по грудь в ледяную воду. Икая от холода и ломая лёд перед собой с помощью ружья, я выбрался на берег, под неодобрительные возгласы братьев.
Мороз с утра был градусов двадцать и мокрая одежда на глазах стала покрываться ледяным панцирем. Братья, торопясь разожгли костёр, заставляя меня бегать кругами, чтобы не замерзнуть. В это же время, они достали из рюкзаков запасные вещи и спасли меня от неминуемого обморожения…

… Самое время рассказать о лесной одежде и обуви…
Зимой в морозы надо одевать тонкую футболку на тело, но с длинными рукавами. Сверху какую-нибудь сатиновую мягкую рубашку с длинным же рукавом.
Под суконные брюки, какое-нибудь спортивное трико, размером больше, чем ваш обычный, чтобы не мешало при ходьбе. Если нет суконных брюк, то одевайте шерстяные. И совсем уж плохо – брезентовые. Они быстро намокают и замерзают, становятся как ледяные трубы, стучат и шумят при ходьбе.
На ноги лучше всего клееные резиновые сапоги. Они легче, теплее, гнуться в стопе и потому меньше устаешь на ходу. Сверху, на голяшки сапог надо опускать штанины брюк, чтобы снег не попадал внутрь через верх, …
Поверх рубашки желателен тёплый свитер, тоже шерстяной. Или ватная, лёгкая душегрейка, а уж потом куртка из сукна, или традиционный сибирско-зэковский ватник, тоже размером больше чем обычно. При ходьбе он не мешает дышать, а в зимовье может служить одеялом, на нарах. Если скрючиться, то можно спрятаться под него целиком… На голову я много раньше воинов в Чечне, приспособил лыжную самовязанную шапочку с длинными полями. Если холодно - надвигаешь их на уши.
По цвету, лучше если одежда тёмно-коричневая, тёмно-серая или неопределённо чёрная… Я один раз в декабре на закате солнца, на широкой болотине, встретил стаю волков. Первый волк, матёрый, остановился посередине болота и долго глядел в мою сторону. Расстояние было метров сто-сто двадцать, я стоял на виду, но в тени от высокого берега болота. Одет я был как всегда, с рюкзаком за спиной, но он у меня был так грязен от лесных походов и ночёвок у костров, что в глаза не бросался.
Волк наконец тронулся с места, приняв меня за корягу…
Надо помнить, что на ходу, даже легко одетому, трудно замёрзнуть если нет ветра. Главное не вспотеть и не промочить одежду потом. Влажная одежда начинает холодить, а если и ветер случиться, тогда надо прятаться в сосняках или ельниках, где ветер не может пробиться сквозь чащу…
Да! Чуть не забыл! На руки обязательно нужны меховые варежки с суконным покрытием, просторные, чтобы легко можно было скинуть и одеть назад. Руки - самая уязвимая часть тела в мороз. Ружьё постоянно держишь за ремень, а второй рукой размахиваешь на ходу, для равновесия. При ветре, варежкой можно прикрыть «хозяйство», чтобы не отморозить самую важную часть мужского тела…
Обеденный костёр, надо разводить где-нибудь в затишье, в сосняках, в которых полно сухих дров. Для сиденья и кострища, лучше снег разгрести до земли Под зад можно подложить полупустой рюкзак и если костёр хороший, то и варежки. Воду для чая можно топить из снега. Но конечно, если неподалёку есть незамерзающий ключик, то лучше воды набрать - чай вкуснее.
Для «заправки» чая, я всегда носил с собой веточки дикой смородины. Она дает вкус и аромат и очищает воду. При случае, я всегда ломаю несколько веток смородины, растущей где-нибудь на берегу глубокого ручья, и кладу в нагрудный карман энцефалитки, чтобы меньше мялись и не мешали при ходьбе…
… Зимой, обязательно иметь несколько кусочков бересты в кармане рюкзака и в карманах ватника или энцефалитки. Береста, помогает быстро и без хлопот развести огонь: и в костре и в зимовье, в печке. Хороши для растопки, нижние сухие веточки ёлок, и щепа от лиственничных пеньков…
Спички обязательно иметь два коробка в полиэтилене, в рюкзаке и в кармане куртки, тоже верхнем, чтобы не помять и не повредить «чиркалку» (боковую сторону коробки с серной дорожкой).
Даже если провалишься в воду или болотину по пояс, спички не замокнут. В рюкзаке - это спичечный коробок, неприкосновенного запаса - НЗ. Ты можешь носить их месяц в рюкзаке, иногда проверяя сухость и сохранность…
Для ночевки и на экстренный случай надо иметь сухое шерстяное бельё с длинными рукавами и может быть свитер. В зимовье лучше менять бельё, когда внутри нагреется. Тело в чистом, свежем белье лучше отдыхает…
В каждом походе надо иметь с собой небольшой хорошо насаженный топор, с достаточной длины ручкой. Никакие коротенькие лёгкие «туристические» топорики не подходят. Это для баловства…
На лезвие обязательно чехол брезентовый. Я всегда одевал простую брезентовую верхонку, и обвязывал верёвочкой сверху.
Надо иметь в кармане рюкзака брусочек- точило, которым изредка править лезвие. При остром, удобном топоре экономишь много сил и энергии. И главное, в случае экстренной ночёвки в лесу, можно наготовит с вечера достаточное количество дров на всю ночь…
Ночной костёр, нужно разводить, если конечно есть возможность, где-нибудь в низинке. Меньше задувает ветром, и костёр менее заметен.
Дрова лучше сосновые, лиственничные. Еловые сильно стреляют искрами и потому, во сне, можно загореться. Осина – плохие дрова, потому что быстро сгорают и дают мало тепла. Берёза наоборот выделяет много тепло – калорий и потому, сверху, на большой костёр можно накладывать берёзовых дров, для долгого и тёплого горения…
И конечно, у костра надо быть осторожным…
Знаю историю, когда деревенские мужики, ночуя у костра, в подпитии, в ватных брюках, загорелись, и долго не могли понять почему жжёт в самом интересном месте. Потушили наконец сообща, но получили сильные ожоги...
Я в своих весенне-осенних походах, когда температура по ночам минус пять - десять, научился делать «стенки» - клал на землю два брёвнышка, одно на другое, ложился между костром и такой стенкой, покрывался со спины куском полиэтилена.Не задувает ветерком в спину и пространство между спиной и стенкой нагревается и держит тепло. Ложился к костру лицом и спал изредка взглядывая на костёр, поправляя его. А если надо, то подкладывал дровец, лежащих в поленнице рядом с костром, под рукой…
Под утро, на рассвете, бывает особенно холодно, и непреодолимо хочется спать, а костёр не горит, а тлеет. В этом случае, лучше встать, развести костёр побольше и потом лечь снова. Тогда можно ещё хорошо поспать…
Вспоминаю замечательные места и походы в вершину речки Бурдугуз.
Это было всегда осенью, во время изюбриного рёва. Я добирался на автобусе из города до посёлка Бурдугуз, где жил мой приятель, егерь. Иногда, я ночевал у него, иногда, если дело было утром, отправлялся сразу в лес.
Ходу, до красивых покосных долин, в вершине речки, было километров двадцать пять - тридцать…
Идти всегда было приятно - не жарко и кругом буйство осеннего разноцветья. Идёшь и любуешься: то красной рябиной, так отчётливо заметной издалека, на жёлтом фоне изящных удлинённых листиков; то мрачно-зелёным колером еловых зарослей в скрытной низинке излучины речки; то вдруг открывающимися просторами речной долины, видимой в прогалы леса…
Останавливался я на ночевку всегда на луговинке, окружённой густым кустарником. Вечерами было тепло, закаты ясные, ночное небо звёздным…
Тем холоднее было по утрам…
Я в спальнике ворочался всю вторую половину ночи, а на рассвете, не выдержав, вылезал разводил большой костёр, кипятил чай и через силу позавтракав, отправлялся на «охоту». На зелёной отаве ещё лежал слой инея, отчётливо белея в низинах.
Ягоды брусники промерзали насквозь и казалось, звенели колокольчиками, а во рту долго не таяли, обжигая язык льдистым холодком.
Меня ещё знобило после недосыпа, но всё пропадало, отходило в сторону стоило в первый раз услышать отчётливый и гулкий, отдающийся в распадках рёв быка – изюбря, на соседнем склоне долины…
Тогда начиналась гонка, тщетные попытки перехватить сердитого, но осторожного зверя. Да и по утрам, изюбриный рёв скоро заканчивается…
Почти всегда, на восходе солнца, бык переставал отвечать на мои неумелые, ненатуральные призывы и я, «не солоно хлебавши», возвращался к месту стоянки, любуясь ясным утром, и далёкими просторами притихшей тайги.
На черёмухе, растущей по краям покосов, мёрзлые, чёрные ягоды, с меткой туманного инея на обратной к солнцу стороне, видны были на фоне синего неба, множеством чёрных многоточий. И я, срывал их озябшими пальцами и ел, беспечно выплёвывая косточки на ходу. Морозная ночь казалась приснившимся кошмаром…
И это осенью, когда до первого снега ещё далеко. А каково же тогда весной или даже зимой?!
…В тайге, в одиночных походах не бывает мелочей.
Силы надо беречь и стараться высыпаться, иначе днём будешь себя чувствовать, как сонная муха…
Дров надо с вечера, как я уже говорил, готовить с запасом.
Однажды, я взял на глухариный ток свою жену. Я не спал предыдущую ночь и потому, уснул во вторую ночь, после жаркого душного дня, как убитый...
Проснулся среди ночи, оттого, что вокруг шумит и свистит ветер и меня тормошит испуганная жена!
Костёр задуло, брезент полога сорвало с колышка, и буря пыталась его с хлопаньем унести во тьму. Вдобавок, начался снег! Дрова кончились и я, чертыхаясь и зевая во весь рот, в темноте, стал рубить лиственничный пенёк, который никак не поддавался.
Кое- как я развёл большой костёр, вскипятил чай и только тогда жена немного успокоилась. Но ходить со мною в лес после этого случая, она наотрез отказывалась…
Был и другой, более опасный случай…
Как-то осенью, мы с старшим братом решили сходить в лес на два дня. С утра стояла мрачная погода, а когда мы вышли за город, начался дождь. Часа через два, дождь перешёл, в первый в тот год снег и поднялся сильный ветер.
Влажный снег облеплял ветки и под его тяжестью они начали с треском ломаться. Мы быстро промокли и Гена уже несколько раз выжимал свои кожаные перчатки...
Неожиданно быстро спустились сумерки. Снег валил не переставая и мы скользили на грязной дороге, как на коньках.
Идти до избушки, в которой мы собирались ночевать было далеко; мы начали уставать, но останавливаться где попало, тоже не хотелось. Однако, продолжать путь было опасно, потому что тяжёлые ветки ломаясь, падали на дорогу то впереди, то позади, то сбоку и могли случайно задеть нас...
Наконец решили остановиться…
Под густым снегом, сойдя на обочину, нашли несколько обгорелых лиственничных пеньков, расколотили их топорами и устроившись под толстым деревом, прикрывающим нас от ветра, развели костёр и вскипятили чай.
Над головами закрепили вплотную к стволу, небольшой кусок полиэтилена, под наклоном, чтобы вода от растаявшего снега сбегала на землю…
Поели, отдохнули, но снег продолжался и мы решили ночевать.
В два топора нарубили смолистых лиственничных дров, сделав небольшую поленницу под нашим деревом. Потом, поправили над головой кусок полиэтилена и прижавшись спинами к стволу стали ждать…
Ночь тянулась бесконечно…
К утру навалило снегу по колено. Многие деревья сломались под его тяжестью, а берёзы согнуло дугой…
Наступивший рассвет открыл нам картину лесного разгрома!
Около полуметра снега, покрывало все на земле придавив под своей тяжестью и поваленные деревья, и обломанные ветки!
Это только кажется, что снег лёгкий и пушистый. Влажный снег обладает необычайной разрушительной силой, сравнимой с неудержимой стихией воды…
Мы хвалили себя за предусмотрительность, что вовремя и в хорошем месте остановились на ночлег. Мы конечно всю ночь не спали, а дремали несколько времени, а в остальные длинные ночные часы сидели, пили крепкий чай и разговаривали.
И все-таки, вдвоём намного легче, чем одному и потому, утром, как ни в чём не бывало, мы, утопая в снегу по колено, двинулись дальше, на Курму.
Там на речке Хея, я подстрелил двух уток и мы сварили себе вкусный суп, сделали балаган и разведя большой костёр, ночевали с большим комфортом…

… Несколько раз костёр спасал меня от смертельного замерзания. Последний раз это случилось в безобидной ситуации, осенью, в лесах под Тосно, в Ленинградской области.
Я пошёл в лес, после большего перерыва, утратив тренированность и автоматизм навыков и лесных привычек….
Стоял тёплый солнечный денёк. Доехав до Тосно на электричке, я пересел на автобус, доехал до садоводства, и двинул по прямой в сторону Федосово, деревни, в которой я мог остановиться в доме знакомых. До неё было километров тридцать.
По пути, я заглянул в лесок, граничащий с просторными заброшенными полями, и нашёл барсучьи норы, со следами живущих там барсуков. Пока я осматривал следы, примеривался, где я могу сесть караулить барсуков, время придвинулось к вечеру, и солнце описав дугу опустилось в серые облака...
Пройдя ещё несколько километров, я остановился на краю полусухих болот, увидев на ходу сосёнку с ободранной, лосиными рогами, корой…
Сбросив рюкзак под берёзу, я пошёл посмотреть окрестности «на предмет» лосей у которых ещё гон не закончился.
Пройдя по однообразному болоту несколько километров, вышел вдруг на незнакомую сосновую гриву...
К тому времени из тёмных туч, посыпался мелкий снежок с дождичком. Отряхиваясь на ходу, я заспешил назад, заторопился, отыскивая знакомые места, где оставил рюкзак.
Но неожиданно, под ноги попала незнакомая прямая дорога, по которой я никогда прежде не ходил.
А дождь становился всё сильнее. Заметно потемнело и крутя головой влево и вправо, я, отыскивая дорогу к рюкзаку, почти побежал, тщетно пытаясь разобраться, где нахожусь. Одежда намокла и руки стали коченеть и на ходу, я стал хлопать в ладоши, пытаясь восстановить кровоток в деревенеющих пальцах.
Когда почти стемнело, при последнем свете мрачного дня, наконец выбежал на знакомую дорогу, и оказалось, что я, незаметно ушёл от места, где под берёзой лежал мой рюкзак, километров на пять…
В темноте идти было опасно, и я, то падал поскользнувшись, то натыкался лицом на ветки торчащие над тропой, старая дорога была непроезжей и сильно заросла.
Я включил фонарик и подсвечивая по временам перед собой, тяжело дыша от усталости, почти побежал в нужную сторону…
Когда я пробирался через мокрую, кочковатую болотину, фонарик погас, исчерпав энергию батареек!
Меня, от влажной холодящей тело одежды, трясла крупная дрожь озноба; несколько раз, провалившись в болотные лужи, я набрал полные сапоги воды, но это уже было неважно, да и казалось, что времени нет даже для того, чтобы переобуться и вылить воду. Всхлипывая и матерясь, я через два шага на третий падал в мокрую болотину, и старался только защитить лицо от торчащих навстречу глазам, сучков.
… Дождливая тьма окружала меня со всех сторон. Я не мог и не хотел остановиться. Кругом было болото, к тому же промокшее от холодного дождя насквозь, и я знал, что до рюкзака осталось каких-нибудь полкилометра.
Может быть, остановись я тогда под деревом, не замёрз бы до смерти, но мне в тот момент казалось, что это будет моя последняя в жизни остановка, в последнем походе!
Наконец я добрался до нужного места, нашёл рюкзак, достал из кармана спички в полиэтилене и стал разводить костёр…
Дождь лил как из ведра. Пальцы закоченели и не могли удержать спичку. Достав из кармана рюкзака свёрток бересты, я торопясь, наломал веточек с соседней ели, снизу ствола, собрал их негнущимися пальцами в пучок, положил сверху на бересту и прикрывая растопку от дождя своей спиной, стал чиркать спички…
Одна за одной они гасли так и не успев разгореться…
На пятнадцатый или двадцатый раз мне наконец, удалось поджечь бересту. Вспыхнул жёлто - красный огонёк пламени, поднялась в воздух струйка дыма.
Дрожа всем телом от холода и возбуждения, я по одной веточке, подкладывал их в костерок, сверху, пока огонёк укрепился. После, метнулся к спасительному сосновому пеньку, выломал из него несколько смолистых коряжин и положил на огонь. Чёрный смолистый дым поднялся вверх, ударил мне в лицо едкой теплотой и заставил закашляться и выдавил из глаз слёзы…
Потом появилось высокое сильное пламя…
Через час, я сидел у большого костра, жарил и ел вкуснющие шашлыки из свиного мяса, которое купил перед походом на рынке, и про себя, с улыбкой рассуждал о превратностях таёжной жизни…

Судьба периодически устраивает нам проверки - ловушки на выживание и потому в лесу надо быть ко всему готовым…
Тут уместно упомянуть о приметах…
Конечно главная примета для охотника – это костёр и дым от костра. Если он крутит или мечется из стороны в сторону по низу, значит дело идёт к перемене погоды, к дождю или снегу. Если дыма немного и пламя, стоит над костром столбиком - ночь будет чистая и холодная…
Если к вечеру потеплеет, вместо того, чтобы похолодать, как в хорошую погоду – быть перемене, с ясной на дождливую или снежную. Ещё одна интересная примета – улучшение слышимости. Если вечером, вы вдруг замечаете, что слышите переливы речных струй в дальней низинке - значит быть непогоде…
Весной, часто днём бывает ясно и жарко, почти как летом. Говорят – печёт. Почти всегда к вечеру или ночью, поднимется сильнейший ветер. Я его называю «бурелом».
...Однажды, в долине реки Каи, километрах в двадцати пяти от города, меня застал такой «бурелом», в лесу.
Поднялся внезапный ветер, тучи жёлтой пыли, принесло со стороны города. Потом ветер за несколько минут, сделался прохладным и ударил, по вершинам деревьев, упругой волной. Лес затрещал, зашатались и с гулом стали падать на землю вековые деревья, стоящие отдельно, страшно выворачивая из земли наружу, узловатые корни.
Гул и свист ветра, прерывался шумом падающих и стуком ударяющихся со всего маху о землю, толстых стволов...
Я побежал по лесной дороге в сторону недалёких покосов, «прядая ушами» и озираясь, как испуганный заяц. На моих глазах, ветер отломил многометровую вершину громадной лиственницы и по дуге швырнул её вниз. Она с гулом ударилась о землю в пятидесяти шагах от меня.
Я невольно вздрогнул, ненадолго остановился озираясь и побежал вперёд ещё быстрее... На землю полетели толстые ветки и сучья, любой из которых мог разбить мне голову, попади они в меня…
Наконец, я выскочил на луговину, присел на середине и перевёл дыхание…
Когда ветер через час стих, я пошёл дальше и в одном месте тропу, перегородил упавший ствол лиственницы, высотой метров в сорок и толщиной в два обхвата.
До этого, я часто читал о лесовиках, погибших во время такого внезапного урагана.
В тот раз, я сам увидел, как это опасно!
Зимой, после снега, всегда наступает мороз.
Однажды, я выходил из тайги вечером, после снегопада и продираясь через мелкий сосняк, обсыпал себя с ног до головы свежевыпавшим снежком.
Одет я был в брезентовые брюки и энцефалитку, поверх свитера и рубашки.
От внутреннего тепла, этот снег вскоре растаял на мне. Брезент промок, и смёрзся в хрустящие и стучащие на ходу ледяные доспехи.
Я едва дошёл до деревни, в которой стоял летняя дача брата.
Уже дрожа от холода, торопясь, растопив промороженную печку поставил варить суп и чай и только после ужина, немного согрелся.
Уже после полуночи, я кое – как заснул, угревшись под тёплым боком печки...
Из той ночи, помню блестящую, серебряную луну, на тёмном небе, морозный, трескучий вечер и мою собаку, Жучка, который на время отлучившись, привёл к дому своего нового дружка — крупную молодую собаку, убежавшую из соседней деревни…

















Несчастные случаи.



…Когда начинал ходить в лес, я был молод и силён как бык и потому, мог ходить ночами, как днём - служба в армии приучила меня не спать ночами и отсыпаться днём. В лесу такой распорядок очень удобен. Звери по настоящему живут и кормятся ночами, а днями отлёживаются, прячутся в чащобе, в трудно доступных местах.
Если ты хочешь стать натуралистом, тебе обязательно надо научиться вставать до света, уходя в дневной поход на рассвете и выходить из леса, к бивуаку, уже в ночной темноте.
Но хочу подчеркнуть очень важную особенность лесных походов. Необходимо не бояться темноты, когда ты один в лесу или в тайге. А это не так просто. В каждом человеке сидит первичный, инстинктивный страх неведомой опасности, который для большинства ассоциируется с темнотой.
И бывает очень трудно уговорить инстинкт, «не беспокоиться», когда всё естество вопит о надвигающейся опасности. В темноте нам может, чёрт- те что померещиться. А уж спутать заблудившуюся корову с медведем или лосем ничего не стоит. Сколько невинных жертв этого страха погибло на любительских охотах от выстрелов, совсем и не новичков охотников…
Поэтому надо взять за правило, никогда не стрелять на звук или по плохо видимой цели. Вы можете так, случайно, убить даже вашего напарника, что иногда и случается в любительских охотах.
Поэтому еще, я не люблю бывать в пригородных лесах или на коллективных охотах. Чувствуешь себя иногда, как ходячая мишень в просторном тире, словно на поводке у случая, и для меня, намного беспокойнее, ночевать в пригородных лесах, чем даже в одиночку, в самой глухой тайге…
Бывают в тайге и трагические ситуации…
Однажды, зимой, в тридцатиградусный мороз, я пришёл в зимовье ночью. Топор был плохо насажен, и когда я рубил дрова для печки, он слетел с топорища, зарылся в снег и мне пришлось долго шарить голыми руками в сугробе, пока он нашёлся. Войдя в зимовье, где уже топилась печка и горела свеча, я стал неаккуратно насаживать топор назад, на топорище.
Топор никак не «одевался» на деревяшку и я, в раздражении, стукнул посильнее.
Опасный кусок металла, вдруг соскользнул с ручки и ударил острым лезвием по предплечью. Появилась кровь и в начале, капая крупными каплями, потом полилась ручейком на пол. Мне показалось даже, что я перерубил вену…
«Только этого не хватало – думал я, тревожно озираясь и оценивая ситуацию, представляя возвращение в город, через заснеженную таёжную стужу. - Я ведь могу кровью истечь».
Тут я засуетился…
Достав белый маскхалат, порвал куртку на узкие полоски в форме бинта и туго перевязал предплечье. Через какое-то время кровь перестала идти и я облегчённо вздыхая, лёг на нары и вскоре заснул, в нагревшемся уже зимовье…
Наутро, я развязал руку, промыл рану и оказалось, что вена цела и только сверху был широкий, крупный порез. Представляя, что было бы если бы вена была перерублена, я невольно поёживался…
О другой страшной истории я читал давным давно в охотничьем журнале…
На Севере, в оленеводческом районе, охотник заезжал на промысел, на оленях.
Переезжая речку, упряжка провалилась под лёд вместе с седоком. Кое - как выбравшись на берег, покрывшийся льдом охотник, погнал оленей к зимовью. Уже на отмороженных ногах, он развёл огонь в печке и отогрелся, спасся, от казалось неминуемой смерти, но ноги отморозил. Началась гангрена...
Понимая, что умирает, охотник напился спирту и стал делать сам себе ампутацию ступней. Отрезав гниющее мясо острым ножом, он ножовкой перепилил кости и одев сверху на раны мешки с лечебными травами, повалился без сознания на нары…
И выжил, хотя потерял обе ноги…
Я не вдаюсь в детали, которые конечно были ужасны, однако верю, что такие случаи бывают в тайге. И иногда, человек остаётся жить, ибо способности выживать у людей удивительны!
Я помню сообщения в газетах и по радио, о том, как на арктической зимовке, молодой доктор сделал сам себе операцию, по удалению аппендикса, используя ручное зеркальце…
Подробности можно себе представить…
Сила человеческой воли, порой потрясает...
Известный кировский охотовед и волчатник, Михаил Павлов, рассказывал мне, как он выжил в войну, тяжело раненный в боях на Северном Донце.
Госпиталь был оборудован прямо в поле, на берегу реки. Тогда, Павлову - молодому младшему лейтенанту, сделали операцию после тяжелого ранения в грудь и в ногу, и положили на землю, как всех.
А перед этим, Павлов, сам биолог, попросил санитара сделать ему прорезь в спине, чтобы кровь из полости вытекала наружу.
Когда пришёл транспорт, санитары подняли Павлова с земли и глянув за спину увидели, что на земле остались большие студенистые сгустки крови, вытекшие из него в прорезь на спине.
Павлов говорил, что благодаря этой дырке, проделанной санитаром, кровь вытекала из него и потому, не было внутреннего заражения.
«Единственно о чём жалею,- сетовал он,- что санитар ножницами перерезал сухожилия на раненной ноге и потому, тяну теперь одну ногу «от бедра», как манекенщица»
До старости Павлов продолжал охотиться и ходил помногу километров в день…

… Сегодня, казалось бы времена подвигов и опасных приключений ушли в прошлое. Но это не так. Много людей гибнет и сегодня в таком удобном, оборудованном и «уютном мире».
Мне хочется коротко напомнить о трагических потерях за последнее время…
В июле 1990 года неподалёку от вершины Пик Ленина, на Тянь Шане, лавиной был сметён с лица земли базовый лагерь альпинистов. Погибли сорок три горно-восходителя и только двоим удалось спастись. Этот лагерь существовал несколько десятков лет и казался совершенно безопасным…
В июле 1999, в одном из ущелий Швейцарии были застигнуты волной наводнения высотой в три метра, четыре группы туристов неосмотрительно вышедших с базы в каньон, в плохую погоду. В результате погибли двадцать один человек и единственный спасшийся рассказывал, что громадная волна тащила с собой большие камни и брёвна и ударила по испуганным туристам, совершенно неожиданно…
Монт-Бланк, одна из высочайших вершин Альп, привлекает наибольшее количество восходителей. И ежегодно, на подступах к Монт-Бланк, гибнет около сотни альпинистов…
… В Иркутске чуть больше десяти лет назад, в предгорьях Восточного Саяна погибли несколько студентов Пединститута, отправившихся на майские праздники в горы и попавшие под снежную лавину…
Мой друг, горный турист и кинооператор Юра Терехов, рассказывал мне в Питере о том, как группа горных туристов на Кавказе, несколько лет назад, вместе со страховкой и снежником съехала в пропасть.
Двое погибли, а двое получили ранения и переломы ног, так что не могли двигаться.
Одна, случайно уцелевшая туристка, в течении нескольких суток ухаживала за ними, в ожидании помощи.
Только на шестой день смог прилететь вертолёт и забрал раненных и отважную спасительницу. Детали выживания были самые драматические, но о них, я расскажу как-нибудь в другой раз…
Примечательная история случилась как то поздней осенью, в тайге, неподалёку от железной дороги из Иркутска на Байкал. В те места многие горожане ездят за ягодами и кедровым орехом…
… Двое мужчин и одна девушка, все из Академгородка, выйдя из электрички, направились в сторону малознакомого ягодника и заблудились...
Шёл непрекращающийся дождь, видимость была почти нулевая и ягодники, проплутав весь день, может быть ходя по кругу, выбились из сил и легли отдохнуть под ёлку, уже замерзая.
Температура была с небольшим плюсом, но мокрая одежда, как переносной холодильник, переохладила тела и двое мужчин к утру умерли, а женщина заставила себя подняться и идти вперёд…
В конце концов она выжила, проходив по тайге около суток и наткнувшись наконец на людей.
Из этого случая можно сделать вывод - не всегда в природе выживает самый физически сильный, а скорее тот, чья воля сильнее…
Попутно хочется сказать, что выходя в тайгу, особенно в незнакомую, надо всегда иметь компас. Замечательно, если у вас есть хотя бы схема незнакомого участка. Тогда, умея пользоваться компасом можно выйти туда, куда надо и определиться, где находишься, если заблудился.
Компас незаменим в плохую погоду или в туманные дни…
Я несколько лет не имел часов, жил по солнечному времени, но компас всегда был со мной в верхнем кармане энцефалитки…
Часто люди гибнут из - за собственного разгильдяйства или незнания законов и правил выживания…


Остальные произведения автора можно посмотреть на сайте: www.russian-albion.com
или на страницах журнала “Что есть Истина?»: www.Istina.russian-albion.com
Писать на почту: russianalbion@narod.ru или info@russian-albion

Август 2017 года. Лондон. Владимир Кабаков





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 159
© 30.08.2017 Владимир Кабаков
Свидетельство о публикации: izba-2017-2051708

Рубрика произведения: Проза -> Роман











1