СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 7 гл. Никакой надежды


СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 7 гл. Никакой надежды
Йосеф, словно кукла-марионетка, безвольно болтая руками и повесив голову, скрябал по пыльной дороге с работы домой. На повороте дымились развалины дома какого то знатного человека. Стена двора была разбита, в доме колоннада завалилась в кучу, словно кегли, сбитые метким шаром. И на вершине этой свалки, среди кострища из обломков кедровой обшивки и домашнего хлама, дымился истукан Шамаша: ярко раскрашенная в красные и жёлтые цвета деревянная скульптура мужчины с длинной бородой, в высокой остроконечной шапке. Он держал в руке «пламенеющий меч» и ногой попирал стилизованное изображение огня. И меч, и руки, и голова свалившегося с крыши идола уже обгорели и превратились в черные головёшки.
«Достойная кончина бога света и огня,» – беззлобно мимоходом заметил попутчик, тоже возвращавшийся с работы. Йосеф в ответ лишь грустно улыбнулся.

После Пасхи родные всё меньше и меньше общались между собой. Нет, не гнев и не обида были тому причиной, а бессилие: каждый гнулся под своей ношей боли и тяжких мыслей и не хотел переваливать даже малую часть её на других. Все держались из последних сил.
Ханна уже почти не вставала: надорвалась она, – духовно надорвалась после того, как сын избрал непослушание Богу ради своего «aдамовского» понимания добра и зла. Нет, мать-старушка и раньше не мечтала о бегстве из Города Погибели: похоже, думала она, ей так и суждено умереть здесь. Ханна мечтала об ещё одной ночи перед Всевышним, видящим её, какую пережила, когда убегала Геула. После того, как заболела, своим умом она уже согласилась и с тем, что сын её тоже останется – останется уже ради неё, но сердце горело словом Божьим, сердце горело той счастливой ночью на коленях в присутствии Всевышнего.
Невозможно жить по вере, не доверившись безоглядно слову Божьему, не бросившись по-детски в объятия Его благодати. Опираясь на человеческие рассуждения, жить по вере ни один из вас не сможет, – даже и не пробуйте: миллиарды уже пробовали до вас – ни у кого не вышло.

Весной по городу поползли слухи, что, как было в прошлом году, когда вавилонская армия внезапно сняла осаду и ушла от Иерусалима, так будет и теперь: через месяц-другой Господь снова чудесным образом избавит их от халдеев. При этом самые убеждённые даже находили пророческое подтверждение своим словам. Они вспоминали, что когда-то некий пророк Анания из Гаваона предвещал, что через два года Бог сокрушит ярмо вавилонское и царь Навуходоносор вернёт назад сосуды дома Господня.
И люди верили. И даже князья и священники верили, хотя отлично знали, что Анания говорил тогда, десять лет назад, о царе Иехонии, что тот вернётся из вавилонского плена. И видели, что ни через два года, ни через десять лет пророчество не сбылось. Знали, что пророчество ложное, и все равно верили, и все равно шептались при встрече про «два года». Последняя надежда – она, как соломинка для утопающего: не ищите в ней ни логики, ни даже смысла.
Седекия – царь Иудейский – тоже поддался обольщению ложной надежды, и, чтобы… нет, не удостовериться в истинности давнишнего пророчества Анании, а на всякий случай: чем чёрт не шутит (по-еврейски: некошный пошутит, чего не нашутит).
Царь тайно призвал Иеремию пророка к себе при входе в Дом Господень и сказал: «Спрошу я у тебя нечто, не утаи от меня ни слова».
– Ведь ты убьёшь меня, если я скажу тебе, и ведь не послушаешь ты меня, если я дам тебе совет! – ответил Иеремия. Царь поклялся, что не причинит ему зла.
И сказал пророк Божий: «Так сказал Господь Бог Саваоф, Бог Израилев: если ты выйдешь к сановникам царя Вавилонского, то жива будет душа твоя, и не будет город этот сожжён огнём, и будешь жить ты и дом твой. А если не выйдешь ты к сановникам царя Вавилонского, то предан будет город этот в руки халдеям, и сожгут они его огнём, и ты не спасёшься от рук их. Если же ты не захочешь выйти, то вот что показал мне Господь. Вот, все жены, что остались в доме царя Иудейского, выведены будут к сановникам царя Вавилонского; и скажут они: "Подстрекали тебя и одолели тебя приятели твои, а когда ноги твои увязли в грязи, они покинули тебя". Всех жён твоих и сыновей выведут к халдеям, и ты не спасёшься от рук их, ибо схвачен будешь рукою царя Вавилонского, и из-за тебя город этот будет сожжён огнём».
В ответ царь предупредил Иеремию: «Пусть никто не узнает об этих словах твоих, дабы не умереть тебе». И оставался Иеремия во дворе стражи до тех пор, пока не был взят Иерусалим.
Йосеф тоже с жадностью впитывал слухи про два года, отмеренных Вавилону. Он считал и пересчитывал месяцы и дни от первой осады до поворота Навуходоносора против египтян, затем месяцы от возвращения и начала второй осады Иерусалима до текущего дня. И по его подсчётам получалось, что ждать уже не больше двух месяцев. Всего два месяца!
Йосеф, суетясь, размахивая руками и громко доказывая, всё говорил и говорил жене и матери о своей новой спасительной версии. Те не спорили, но их мудрое молчание словно окунало его в ледяную воду.

Голод усугублялся, ужесточался. Олдама безуспешно пыталась хоть как-то сытнее сделать тот мизерный объем ячменя, что им удавалось заработать за день на строительстве оборонительных сооружений. Зёрна они уже не мололи, а разбивали в ступке и смешивали…
Олдама, как и другие жители Иерусалима, смешивала зерна со старой половой.
Не стало половы, жители Иерусалима смешивали зерна с мелко нарезанными корнями, цветами и листьями одуванчика. Когда съели этот сорняк (некогда сорняк, а теперь ценный пищевой продукт, уважительно называемый "еврейская шапочка"), рвали чертополох и тоже толкли его листья и молодые побеги и смешивали с зёрнами. Из смесей варили супы. Насытить такие "супы", конечно, не могли, но голод на малое время утоляли. Объев траву, жители Иерусалима толкли кору деревьев и из этой «толчёнки», добавив перетёртых зёрен, у кого сколько было, варили варево, которое даже условно нельзя было назвать супчиком – путря какая-то, бурда-мурда. Но ели. Не было сил варить, ели сырым.
Мор в городе!
Мор в городе! И кто спасёт несчастный Иерусалим, если Господь Бог против него?

Иерусалим потонул в жаре, даже ночи не приносили долгожданной прохлады.
В те дни Ханна совсем слегла и уже почти ничего не ела. Нет, не специально, чтобы детям больше досталось (они ни за что не приняли бы такую жертву), а из-за болезни. Сначала у неё пропал аппетит, потом исчезло ощущение голода, и, чтобы поесть, ей уже приходилось усилием воли принуждать себя это делать, заставлять себя силой. А сил становилось все меньше и меньше.
Был конец месяца Ияра (мая) – месяца жатвы – когда умерла Ханна.

Ханна умерла.
Йосеф и Олдама ещё страдали.
После похорон матери в доме уже не было зерна. Обессиленные, они почти не вставали и всё более и более впадали в отупелое, равнодушное состояние прострации.
Ах, эти "два года"! Эх, эти "два года"! Даже если бы было так на самом деле, то кто доживёт? Но, что самое горькое, Йосеф теперь это понимал и смиренно принял, россказни про "два года" были всего лишь россказнями, сказкой, надувательством, бреднями для тех, про кого говорят: «Народ, вы шо, совсем?».
Надежды не стало.
Никакой надежды у люда иерусалимского уже не осталось.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 42
© 09.08.2017 Николай Погребняк

Метки: Иерусалим, война, смерть, Вавилон, Израиль,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1