СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 6 гл. Да будет по воле господина моего!


СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 6 гл. Да будет по воле господина моего!
На другой день после побега Геулы из города Ханна рассказала обо всем сыну и снохе.
Они зашли во двор соседки. В глубине стоял повреждённый домик, в котором было две квадратные комнаты. Используя навыки, приобретённые ещё во времена египетского рабства, евреи чаще всего строили из глиняных кирпичей (самана), – дом соседки тоже был из них.
Особенное впечатление производят на людей дома, навсегда покинутые хозяевами. Ещё вчера в них была жизнь, а сегодня, хотя внешне почти ничего не изменилось, даже вода мирно капает, стекая по водостоку в ёмкость, вырытую в земле, но жизни уже нет. Нет жизни, осталось только тление и разрушение – как тело умершего человека: он умер, и вроде внешне ещё все по-прежнему, но уже вступили во власть другие силы – силы смерти, а не жизни.
Дом был мёртв. Йосеф и Олдама в смущении поспешно покинули соседний (уже соседний, а не соседский) дом: и как это Геула отчаялась всё бросить и бежать в неизвестность?
Они пытались жить, как раньше. Молодые с утра уходили на строительство оборонительных сооружений города, но по вечерам… о чем бы они ни пытались заводить разговор, неизбежно возвращались к словам пророка Иеремии, переданным им через Эвэд-Мэлэха.

Зима набирала силу; одетые в ветхие халаты поверх туник, в сандалиях на босу ногу они брели по утрам в Нижний город, меся грязь и подморозь: там надстраивали стену напротив горы Мориа. Прилагая неимоверные усилия, часто падая на скользких от грязи ступенях, они уже не могли делать и половины летней нормы. И так скудные пайки всё урезались день ото дня.
Когда заболела мать, Олдама стала всё настойчивее просить мужа бежать из осаждённого города.
Бежать! Хотя, теперь вы уже это знаете, беглецов из города поджидало рабство на медных рудниках или в пустынях Аравии. Так что и бежать, по сути, было уже поздно: попадёшь из огня да в полымя.
Ханна болела всё сильнее, страшный кашель разрывал её, особенно по ночам, щеки покрылись румянцем. Она истаивала на глазах. Знакомые женщины, вздыхая, судачили меж собой и вспоминали, что пожилые всё-таки легче переносят такие болезни, молодые больше терзаются от жара и даже кашляют с кровью. Что они, простые жены каменщиков и плотников, могли понимать в болезнях и их лечении? Действуя больше по принципу «хуже не будет», чем осознанно ведя лечение, одна из соседок собрала со смоковницы, растущей тут же, во дворе, немного листьев и молодых веток с соцветиями и соплодиями, истолкла в ступке и заварила кипятком. Олдама поила свекровь таким настоем, и кашель мучил её меньше, и даже жар спал. Но болезнь не ушла, она пожирала и пожирала жизнь: Ханна исподволь худела и слабела.

Тяжело, тягуче, преисполнившись болезнями и первым «урожаем» массового мора жителей Иерусалима, уходила госпожа-зима. На смену ей вместе с веянием теплого ветра с востока, вместе с ореховым запахом розово-белых цветов миндаля предвещала жизнь матушка-весна. Жизнь пробуждалась везде, даже в осаждённом Иерусалиме зазеленели молодой травой крыши домов.
Трава, трава! Окрест города виднелись поля и огороды. Незасеянные, они всходили клочками самосевом, кое-где уже набирали колос околки ячменя и пшеницы. Изголодавшиеся жители с великой тоской взирали на свои незасеянные участки. Но печаль их была не о том, что не смогут вкусить с них урожая, а потому, что земля бесхозно пропадает, что сады зарастают и дичают неухоженными. Потому что стосковались руки по мирному труду, потому что уходит время позднего сева проса, гороха, дынь и огурцов.

Приблизилась середина месяца Нисана (апреля). В тот страшный год в Иерусалиме чрезвычайно скромно праздновали великий праздник Песах. Ни кошерной, ни некошерной пищи у людей почти не было.
Насколько хватило сил, Олдама и Ханна навели в доме порядок, удалили перед праздником старую закваску (просто съели её), потом испекли мацу (безквасную лепёшку).
В пасхальный вечер, когда стемнело, семья собралась за столом. Йосеф возблагодарил Всевышнего за избавление их из рабства, и, стоя, они ели мацу с кусочком марора – горькой травы (Ханна специально для этого случая приберегла корешок хрена). Запивали еду водой. Потом Йосеф торжественно прочитал из Торы: «А ты возгласи и скажи пред Господом, Богом твоим: aрамейцем-скитальцем был отец мой и спустился в Египет, и проживал там с немногими людьми, и стал там народом великим, сильным и многочисленным. Но худо поступали с нами египтяне и притесняли нас, и возлагали на нас работу тяжкую; и возопили мы к Господу, Богу отцов наших, и услышал Господь голос наш, и увидел бедствие наше и труды наши, и угнетение наше. И вывел нас Господь из Египта рукою сильною и мышцею простёртою, и страхом великим, и знамениями, и чудесами».
Очень скоро закончилась та праздничная трапеза. Трапеза закончилась, но ощущение праздника так и не пришло. Да и в городе никто не пел весёлых песен в ту ночь, никто не танцевал в хороводах. Традиция в умирающем городе ещё жила, но праздника уже не было.

В течение всей зимы Йосеф никак не мог решиться, – нет, не бежать: он не был трусом, и если бы пошёл, то, думаю, смог бы выбраться из города. Он не мог решиться предать Иерусалим, – именно так он воспринимал бегство из родного города. Сколько Олдама ни увещевала, что ему были сказаны слова от Всевышнего, сколько ни просила за себя и за мать, Йосеф упрямо молчал. Поначалу и мать пыталась уговаривать сына. Когда же заболела, все больше молчала и лишь вопросительно ждала: когда он ответит, да или нет?
И вот, наконец, Йосеф решил: «Мы остаёмся, и лучше умрём вместе со Святым городом, чем предадим его бегством», – объявил он во время пасхальной вечери. Услышав решение, Ханна заплакала: «Сын мой, Йосеф-Покойник, умерший при жизни!». Олдама же приняла слова мужа удивительно спокойно: «Да будет рабе господина моего по воле господина её».
Потом мать тяжело встала, принесла ещё одну миску, налила в неё солёную воду и поставила на стол рядом с первой, которую евреи ставят на пасхальный стол как символ слёз древнееврейских женщин, у которых по приказу фараона отнимали первенцев.
Слова приветствия, в этот раз впервые сказанные в завершение пасхальной вечери во многих домах иудеев: «И в будущем году – в Иерусалиме!» – в ответ вызвали лишь скорбное молчание. Все понимали, что будущего года у них уже не будет.
Не будет! И как жить с расплющившим душу камнем такого знания? Забыться в вине? Так вина нет, – есть только смердящая страхом и смертью действительность.

Кавалерийский отряд Курди-Ашшура квартировался в семидесяти километрах севернее Иерусалима, в городе Сихеме. Вместе с ними зимовала и вдова Геула со своими мальчишками. Она по-прежнему днём помогала на обозной кухне, а по вечерам стирала солдатскую одежду. Работы было много, и по ночам часто ломило руки, раскрасневшиеся и распухшие от холодной воды и щёлока. Но сильный молодой организм справлялся легко с любой немощью. Дети тоже, хвала Всевышнему, были здоровы. И, самое главное, Геула теперь не боялась, что они помрут с голоду.
Хозяева дома, принявшие на постой вдову с детьми, сначала с осуждением восприняли то, что она работает на врагов, убивших её мужа. Но видя, что она трудится исключительно, чтобы не быть никому в обузу, и чтобы дети были сыты и одеты, смирились с её работой: ведь, в конце концов, и праотец Иосиф со всяким усердием трудился на фараона египетского, и царь Давид служил царю Гефскому, когда бежал к нему от Саула.
Дети же хозяев и вдовы сошлись и подружились очень быстро. И, хотя хозяйские были старше, не обижали малышей вдовы, наоборот, защищали, как родных. Да и было интересно с ними дружить, так как пока жили в обозе с вавилонскими солдатами, малыши немного выучили аккадский язык. И второе, пожалуй, самое привлекательное для вездесущей ребятни: сыновей вдовы знали в отряде и не прогоняли, когда те вместе с друзьями просились посмотреть лошадей и, особенно, выездку боевых колесниц. Столько новых, доселе невиданных впечатлений!
Тёплая, по сравнению с голодным и холодным Иерусалимом, зима быстро улетучивалась вместе с тучами, плывущими на запад. Одни сезонные сельскохозяйственные работы сменялись другими. В месяце Адаре (марте) многие женщины и старшие дети вышли убирать лен. Рано утром, по росе, они рвали его руками с корнем, затем, набрав пучки, связывали снопы для сушки. Когда стебли высыхали, их свозили во дворы и, разложив, околачивали лен колотушками. На время эта работа становилась для ребятни главным развлечением. Колотушки в их руках «превращались» в мечи и палицы, которыми они героически срубали голову Голиафу, крушили неисчислимые полчища халдеев, сбивали на лету или, прокравшись в стан врага, ломали пучки стрел кочевников, стрелявших в защитников Иерусалима, – беспредельна детская фантазия, способная превратить даже тяжёлую однообразную работу в увлекательную игру.

С приходом весны кавалеристы получили команду возвращаться к Иерусалиму, где, как только земля немного просохла после зимних дождей, возобновили свою захватническую работу рекруты инженерных подразделений. За неделю ими была построена новая осадная башня, после чего уже никто не мог препятствовать отсыпке насыпи для подведения таранов.
Захваченных иерусалимских пленников давно, ещё в начале зимы, отправили в Вавилон. Лишь несколько человек из пленных было задействовано этой зимой в обозе, в основном, специалистов: кузнецов и плотников. Идя в поход, вавилонские кавалеристы забрали их с собой.
Оставалась Геула со своими малышами: в походе она была не нужна, продать подвернувшемуся купцу было недосуг (получен приказ выступать), да и жалко. И командир, и воины за зиму уже полюбили её за добрый нрав и умелую работу. Видя, как она готовит пищу, как моет и скребёт походные котлы, как грациозно ходит за водой, как стирает, – глядя на мальчишек, весело галдящих возле неё, суровые сердца воинов оттаивали: всплывали в памяти оставленные где-то там далеко их родные дома, их жёны и дети.
Курди-Ашшур во всём боевом снаряжении, сидя на боевом коне, подозвал пленницу к себе. Геула спешно подбежала и приложилась лбом к ноге всадника; сердечко её трепетало, как у цыплёнка: Боже Всемилостивейший, не оставь нас, как Ты и ранее хранил нас!
«Я дарую тебе свободу. Прощай!» – сказал Курди-Ашшур совсем обыденным тоном. Ни возгласов типа: «Я верю, что милость вашего Бога не оставит тебя, как она хранила до сего дня!», ни: «Радуйся, благодатная!» – ничего этого не было, только: «Я дарую тебе свободу». Но эти слова, многократным эхом отразившись в её сознании, зазвучали, как гром; оглушённая женщина так и стояла, держась за ногу своего освободителя. И лишь когда он тронул своего коня с места, тихо промолвила: «Да будет рабе господина моего по воле господина её».
Геула осталась жить в Сихеме, в доме у добрых людей, приютивших их зимой. Впереди её ждала новая жизнь, – какой она будет?

Осада Иерусалима продолжалась – вдовствующего, сиротствующего Иерусалима.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 42
© 09.08.2017 Николай Погребняк

Метки: Иерусалим, война, смерть, Вавилон, Израиль,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












1