СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 2 гл. Год тому назад


СМЕРТЬ ИЕРУСАЛИМА - 2 гл. Год тому назад
В прошлом году весной вавилонская армия сняла осаду с Иерусалима и стремительным маршем выступила навстречу египетским войскам, собравшимся было на помощь иудеям. Но, увидев мощь Вавилона, египтяне трусливо ретировались. И вот, когда в Иерусалим к храму стеклось множество паломников на праздник Жатвы (позднее он будет называться праздником Пятидесятницы), город был снова «захлопнут». За неделю-другую жители и гости столицы съели весь хлеб с улицы хлебопёков, и пришлось открывать царские и храмовые закрома.
В то ещё относительно сытое время Йосеф вместе с другими плотниками трудился на территории царского дворца. Они восстанавливали казармы царской стражи, разрушенные камнями из катапульт. Во дворе стражи он увидел старца, сидевшего в темнице. Измождённый физически старец являл духом своим свет надежды и истины для многих приходивших, в том числе и для сильных мира сего.
В час еды работникам раздали по лепёшке на двоих, но Йосефу не хватило, и стражник, приставленный смотреть за работой, подозвал его и отсыпал обжаренных зёрен. Они сели рядом.
– Не скажет ли господин мой, что это за старец, к которому подходил сегодня с таким почтением господин мой, а он сидит под стражей?
– Это великий пророк Божий, – так, чтобы другие не слышали, ответил стражник.
Йосеф удивился: если он пророк Божий, то почему его держат в темнице и почему за советом приходят со страхом, украдкой?
– Ещё много лет назад он предвозвестил, что за грехи наши придут халдеи и окружат, и возьмут Иерусалим, и сожгут огнём город и храм. И пророчества его не понравились ни царю, ни князьям, ни первосвященникам. Зовут же этого пророка Иеремия. За то, что он говорил слова обличения от Всевышнего, князья сначала били Иеремию и заключили в темницу в доме Ионафана писца, где морили голодом, потом вообще бросили в яму с помоями, где он стоял по плечи в вонючей жиже. И, если бы не Божий промысел, которым было воспалено сердце царя нашего, пророк сей был бы уже мёртв.
– А господин мой не боится рассказывать? Вот мы сидим и едим хлеб, а вдруг раб его донесёт князю или священнику?
– Мир тебе, я вижу, что всё, что предвозвестил нам пророк тот, уже сбылось или сбывается. Да и не похож ты на злого человека. Ну, а ежели и ты, плотник, окажешься жестокосердым, то воистину достойны мы самого строгого суда Божьего, о каком возвестил нам пророк. Тогда не достойны мы жить на земле сей – Богом обетованной земле.
– Необычно вы говорите! Я никогда не слышал, чтобы человек исповедовал уместным и справедливым наказание Божие на душу свою. Люди просят Всевышнего о здоровье, богатстве, о детях, но чтобы соглашаться с судом?..
– Чудными мои слова кажутся тебе потому, что доселе не думал ты об истинном покаянии перед Господом Богом своим… Но вот и обед закончился, пора за работу приниматься.
– Если угодно господину моему, то имя раба его Йосеф, я с улицы строителей у Ворот Долины.
– А я Эвэд-Мэлэх, ефиоплянин.
И разошлись случайные собеседники по своим жизненным путям-дорожкам, – разошлись с надеждой, что ещё увидятся. Но одному Богу было ведомо, что ожидало их впереди.
И было от Бога слово Эвэд-Мэлэху: «Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я исполню слова Мои о городе этом во зло, а не к добру; и исполнятся они в тот день пред тобою, но тебя спасу Я в тот день, – сказал Господь, – и не будешь ты предан в руки тех людей, которых ты боишься, ибо дам Я тебе спастись, и ты не падёшь от меча, и добычей тебе будет душа твоя, потому что ты уповал на Меня».
Больше Йосеф не видел ни святого старца, ни Эвэд-Мэлэха, потому что после того дня плотники уже ничего не восстанавливали, а наоборот, разрушали дома близ крепостных ворот и создавали баррикады и завалы. Город, Великий город Иерусалим, перестал жить, а крепкие стены его лишь продлевали агонию умирания. Но люди ещё жили, даже на базарах шла торговля. Правда, легко можно было заметить, что суета и многолюдность восточных базаров буквально день ото дня испарялась: настоящих покупателей и продавцов было мало, зато возросло количество праздно шатающихся зевак и мелких воришек.

Пройдёмся и мы по городу, тем более что и попутчица есть: Олдама собралась идти за водой. Слева по ходу на холме сияют золотом и полированным мрамором Божий храм и царский дворец, правее их возвышается древняя башня, воздвигнутая ещё царем Давидом. То тут, то там видны двух- и трехэтажные богатые дома из камня, тоже отделанные кедром и даже кое-где покрытые золотой и серебряной фольгой. Хотя, город всё более и более разрушается под градом камней и «зажигалок», но в первое полугодие после начала осады его горделивый вид ещё не померк, не покрылся копотью и пылью.
Чтобы мы не погибли от случайного камня, выпущенного из катапульты, Олдама ведёт нас по узкой извилистой улочке, состоящей из глинобитных стен в два-три метра высотой. Для нас, европейцев, улицы восточного города кажутся дикими и пустынными: ни одного окна, лишь изредка лепятся сбоку ступеньки, ведущие к небольшой двери.
Мы стараемся держаться южной стены, так как с юга – наибольший обстрел. С северо-востока же Верхний город защищён постройками храма, царского двора и длинными помещениями конюшен.
Вскоре подошли к Царскому саду и в тени деревьев, мимо Ворот Источника вышли к колодцу, ступеньки которого ведут к темной прохладе водного резервуара, пробитого в горе, – это пруд Силоам – единственный не иссякающий в летнюю жару источник пресной воды. Набрав кувшины, возвращаемся в дом Йосефа, где нас уже ждёт его мать (напоминаю: осада ещё только началась, все ещё живы…).
Зерна ячменя уже перетёрты в муку на домашней мельничке. Смешав муку с водой и старой закваской, старуха-мать оставила тесто в теньке, чтобы оно немного поднялось, потом испекла четыре плоские лепёшки. Сегодня у них – шикарный стол: ночью удалось «выторговать» немного чечевицы, чеснока и даже горсточку изюма. Поэтому на обед будет лепёшка с чесночным уксусом.
Сидим на циновках вокруг низенького столика, и я, взяв кусочек лепёшки и обмакнув его в чашку с чесночным уксусом, спрашиваю старшую женщину в доме: «Не скажет ли матушка Ханна, откуда у них овощи-фрукты в осаждённом городе? Неужели халдеи настолько великодушны, что позволяют мирным жителям выходить из города к своим огородам?».
– Нет, конечно, нет! Никого они не выпускают и никого не жалеют. Их сребролюбие – вот причина сегодняшнего изобилия.
В разговор вступила Олдама, сноха её: «Я таки скажу. Да позволено будет объяснить рабе вашей: город обстреливают только днём, ночью не видно, куда стрелять, и некоторые жители поднимаются на городскую стену в укромных местах, где она не сильно высокая. Так как Иерусалим издревле торговал с окрестными народами, то многие из жителей могут общаться и с вавилонянами, и с aморреями, и с народами Ассирии, и сейчас сговариваются обменять драгоценности на продукты. Они спускают на верёвке мешочки с серебряными или золотыми изделиями, а поднимают их уже с зерном или овощами. У нас был браслет, сплетённый из серебряных нитей, – вот ночью рабы ваши его и выменяли».
– За браслет дали мешочек чечевицы да пять головок чеснока?!
– Мы не в обиде, ведь и те солдаты рискуют, – вдруг командир увидит…
– Ничем они не рискуют! Такая «торговля» ничем не отличается от грабежа. У нас (в наше, современное время), помню, тоже было подобное: хулиганы, подкараулив в укромном месте какого-нибудь тихого интеллигента в очках, предлагали купить кирпич за десять рублей (полтора литра водки). И наседали, и вымогали деньги. По закону – тоже не грабёж, а на самом деле – самый что ни на есть циничный грабёж.
Тут мать Йосефа тихой фразой мигом сдула мой разошедшийся праведный гнев и вернула к действительности: «У нас вчера камнем из катапульты оторвало соседу голову; остались жена и маленькие дети. Они, как и мы, не богатые, наверно, зимой умрут от голода и болезней».

Недолго продолжалась та ночная торговля. Узнав о нарушении дисциплины, военноначальник и зять царя, Нергалшар-уцур, сделал рокировку в своем войске. Отряды рекрутов из городов империи он отвёл назад для выполнения инженерных работ и сбора фуража для армии, а вперёд к насыпям и в пикеты поставил aлхамеев – арийцев-кочевников из областей Миттани. Они издревле перешли с Дона и степей нынешней Руси и кочевали вдоль южного побережья Чёрного моря. Иудеи не знали их языка, да и предлагаемые осаждёнными драгоценности не слишком привлекали новых караульщиков. Алхамеи охотнее брали оружие, рабынь и вино. Так, благодаря мудрым действиям, Нергал-шар-уцур добился, что спустя полгода, весной, в Иерусалиме наступил страшный голод.

Но до весны было еще далеко, а пока иудеи совершали отчаянные ночные вылазки против вавилонян, воздвигавших насыпи для подведения таранов, и своей отчаянной храбростью, несмотря на большие потери, уже дважды преодолевали заслоны осаждавших и сжигали их инженерные сооружения по подведению насыпи, сожгли также башню и несколько катапульт. Но осаждавшие заново устанавливали изгороди и щиты для строителей – щиты, сплетенные из веток и обтянутые воловьей кожей: их поливали водой, чтобы разбухшая кожа не воспламенялась от горшков с горящей смолой, бросаемых со стены, и защищала строителей от стрел. Они упорно делали насыпь для подведения стенобитных орудий к городской стене. При этом вели интенсивный обстрел по защитникам. Кочевники, отличные лучники, стреляли со второй оставшейся деревянной вышки, возвышавшейся над городской стеной. А с холмов верхи стен обстреливали градом камней из двух десятков катапульт.
Обстрел был настолько меткий и плотный, что погибал почти каждый, кто осмеливался подняться на стену. И только издалека, с башни Давида, осаждённые могли с отчаянными воплями ко Всевышнему беспомощно взирать, как враги медленно, но неуклонно приближают их погибель.





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 21
© 09.08.2017 Николай Погребняк

Метки: Иерусалим, война, смерть, Вавилон, Израиль,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0














1