Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Дверь.часть первая. главы 1-2


Дверь.часть первая. главы 1-2
Часть первая. Дочь Большой Медведицы.


Глава первая.

После горячего пекла было приятно сидеть в просторном прохладном кинозале, Светлана — худенькая молоденькая девушка с каштановым ежиком коротеньких волос и немного мальчишеской фигуркой, позволила себе немного съехать с кресла, народа было мало и впереди головы не заслоняли экран. Она скосилась на брата, но Владимир и не думал смотреть на нее, он был полностью поглощен фильмом, как маленький шевелил губами и старался сжать скрюченные после перенесенного в девстве гриппа пальцы в кулаки.
На широкоформатном экране, в прекрасном мире синематографа шел стереобой, кто-то кого-то убивал, лязг железа, крики, ругань и хрип умирающих несся со всех сторон, наполняя зал до отказа. По мнению девушки, фильм был так себе, то ли исторический, то ли фентази. Уже в первой половине фильма единственную особь женского рода жестоко изничтожили, придав огню бесчеловечно на костре, но в рамках средневековой моды, и Света окончательно потеряла интерес к дальнейшему минут на сорок пять бессмысленному месиву за самцовые интересы.
Сожженную заживо героиню почему-то Свете стало жаль до слез. Экранный образ курносенькой девушки с распушенными черными, иссиня, власами был почти одного с ней возраста. Минут пять на среднем плане языки пламени лизали ее хорошо сбитое обнаженное тело, а она все твердила как заклинание: «…Углы на Небе проявятся, когда шестеры перевернутся в девяты, и придет Хранитель». Коготком поддев край топика, девушка поправила маленькую грудь, — совсем не такую как у героини фильма, прошлась по лямкам и провела ладонью у носа. Жара сделала свое дело, дезодорант оказался подделкой, и теперь пахло совсем не радостью свежести на двадцать четыре часа.
Еще этот костер на экране! Жаркое из красавицы. И он — что «пришел», был какой-то не убедительный. В последнее время популярный актер Александр Серый совсем не смотрелся в образе Хранителя — ему бы мальчиков на выданье играть, а не рыцарей прекрасного образа. Света вздохнула, еще раз покосилась на братишку. Хотела выразить ему недовольство, но это было бесполезно – все равно не увидит. Вовченок, — так она называла брата в скромном семейном кругу, в котором никогда не имелось родителей, всеми пятью чувствами находился в фильме.
Жертвенные мучения сестры во имя любви к младшему брату, — единственному родному существу, начались еще утром. Воскресенье обычно Светлана посвящала сну – добротному, долгому и ленивому. Она даже бутерброды братишке приготовила ночью, в полной темноте, словно состоятельная кротиха, чтоб он ее до обеда не тормошил.
Так нет же, когда старшая сестра пришла из кафе, где работала официанткой он дрых, а как последний и единственный отпрыск Переверзевых по мужской линии — впрочем, фамилия их была детдомовская выдуманная, проснулся, так и завопил:
— Светка!!! Вставай, Светка!!!
— Отстань… Открой холодильник и возьми сам.
— Смотри! — тормоша ее за сорочку до пят, не успокаивался Вовка.
Жили они в одной комнате общежития из двенадцати метров, что получили на двоих после детдома — кухня и удобства в общем коридоре, поэтому «боди» или бюстгальтер-майка, трусики, это было не про нее, особенно в жару, когда невозможно спрятаться даже под тонкое одеяло.
Хотя какие «боди» и майки-бюстгальтеры! У Светы были лишь одни приличные трусики — желтенькие с маленькой бабочкой на окантовке. Спать в сокровище за десять баксов или политически выдержанно выражаясь — за десять уе, было просто роскошью. Или глупостью, поэтому, от вездесущих глаз братишки, девушка куталась в старенький хлопчатобумажный «скафандр», доставшийся ей вместе с комнатой от предыдущей хозяйки, в облупленном шифоньере без одной двери.
Единственно, что было относительно личного у брата и сестры Переверзевых это фотопортрет капитана кавалериста, датированный январем 1942 года.
Когда она была еще совсем соплюшкой, Света любила сбегать из детдома и прятаться в развалинах старенького трехэтажного дома по улицы «Девятого января». Там она портрет и нашла, выдав девчонкам, подругам по сиротству, за отважного прадеда.
Уж больно понравился ей лихой казак из корпуса легендарного батьки Доватора. а уж потом, рассказывая Вовке о нем и Великой Отечественной войне, Света и сама в это поверила….
— Что!? — рявкнула она.
— Я же говорю: смотри!
Света лениво приоткрыла один глаз. Ее еще не проснувшемуся оку на обозрение отрылась кудлатая голова Вовки и рекламный буклет, что он поднес прямо к ее носу. На буклете красовался всадник на вздыбленном коне. Лик передержанного в солярии красавца был перекошен злобой, шрам на подбородке чуть задевал его нижнюю губу, отчего он улыбался, скалясь.
В руке лишком набриалиненный мачо сжимал изогнутое орудие убийства, играющее на солнце, словно огненный меч Джидая. Под всадником было размашисто под старославянский написано: «Год четырех Углов». И это было единственное отличие от содранного как под копирку рекламного плаката «Властелина колец» из голливуд-продакшин.
— Имей совесть, Вовка! Вечером батрачу в кафе до полуночи, утром бежать в колледж… Сегодня единственный день, когда я могу поспать!
— Они обещали меч, тому, кто купит билет!
— Его уже вытащили из камня?
— Какого камня?
— Ну, Артур, камень, меч… дерни за рукоятку камень и развалится.
— Не надо ни за что дергать. Надо сходить в кино.
— Господи, что только не придумают! Лишь бы заманить.
— Ты же сама говорила, что мне надо развивать руки! Вот я и буду крутить меч.
— Пальцы, а не руки… у тебя есть специальный мяч.
— Светка!!!
— Возьми деньги в сумочке и отвянь….
— Идти надо вместе
— Зачем?
Света открыла второй глаз. Спать, видно, не при-дется.
— Слушай…
Вовка развернул скрюченными пальцами буклет и прочитал:
«После просмотра фильма «Год четырех углов» будет встреча с его продюсером Генрихом Голесницким и исполнителем главной роли Александром Серым. Девушкам, не младше девятнадцати лет, пришедшим на премьеру будет роздана лотерея. Указавшей в ней три цифры начертанных на старинном клинке, найденном в одном из древних монастырей, будет подарена его точная копия».
— Мне нет девятнадцати, Вовка!
— Месяц остался.
— Тридцать и три дня.
— Ага… Это если спросят. Но тебя не спросят, ты на все двадцать выглядишь!
— Ну, спасибо, Вовченок! Ладно, брысь из комнаты! Переодеваться буду.
— Я уже и воду согрел. В душе опять только холодная.
— Даааа!!!...
Одноразовый премьерный показ фильма «Год четырех Углов» в их городе был в два часа дня, в самую жару. Как назло у Светки закончился дезо-дорант, и с правой туфли слетела набойка. Пришлось на скорую руку изобретать стиль «милитари» — топик цвета хаки и шорты — на ноги ботинки на шнурах, Вовкины, из которых он года два как вырос.
Взлохматив короткую стрижку, новоявленный солдат Джейн и ее младший брат пулей выскочили на улицу, спрыгнув с парадного крыльца общежития в горячий почти расплавленный асфальт. По пути галопом посетили «левый» бутик, купили, что попалось «Утренняя свежесть двадцать четыре часа», «огородами» миновали полуразрушенное старое здание за номером двенадцать по улице «Девятого января» и заскочили к Светкиной подруге по колледжу, что жила напротив кинотеатра. Принять душ, что было категорическим условием брату ее согласия идти в кино.
Пока она плескалась, несмотря на убывающее время неторопливо наслаждаясь, Вовка был, как на иголках. Светка никогда его таким не видела. Обычно к внешнему миру он спокоен, даже безразличен. По поводу пальцев, которые братишка как не старался, не мог сжать в кулак, он ужасно комплектовал и в свои семнадцать затворником прятался в комнате общаги, словно улитка в раковине. В детдоме Светке приходилось его защищать биться не по-детски со всеми, кто покушался на младшего брата. За бойкий характер мальчишки прозвали ее амазонкой и предпочитали не связываться.
В кинотеатре они появились минут за семь до сеанса. Часов у Светы не имелось, и лишь глянув на электронные в фойе, Вовка немного успокоился.
— Два билета, пожалуйста — нагнувшись к окошку кассы, проговорила она.
— Триста рублей…— буркнули в ответ.
— Сколько?
— Триста… Вам же есть девятнадцать? Лотерею брать будите?
— Есть. Буду! — выгребая из кошелька все до мелочи, подтвердила Света. Глаза Вовки усердно, с испугом следили за подсчетом копеек, отступать было некуда.
— Сто билеты и сотня лотерея. Итого: триста. Вас же двое? — ожидая, с издевкой произнесли в кассе.
— Двое … двое… наскребла, Вовка!..
Высыпав мелочь на тарелочку, она схватила билеты и улыбнулась брату.
— Побежали в зал… Сегодня без ужина…
Перед началом, пока кинозал не опустился во мрак, Света заполнила лотерею, шариковой авторучкой успев поругать брата, за то, что носит в кармане единственной хорошей рубашки вверх тормашками. В пустые клеточки нужно было вписать три цифры, Света и вписала «тридцать три», — две тройки, количество дней до дня рождения. Но осталась еще одна незаполненной.
Недолго думая, она добавила еще одну тройку, — получилось триста тридцать три.
Когда прошли титры и включили свет, перед экраном выставили микрофон на треноге. Как и было обещано в буклете, к зрителям вышли и были представлены Генрих Карлович Голесницкий — мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, и исполнитель главной роли Александр Серый. Седовласый, с немного вытянутым морщинистым лицом продюсер, он же режиссер фильма, был одет элегантно, с неподдельным вкусом.
Несмотря на жару на его худощавой фигуре красовался бежевый костюм с отливом, воротничок безупречно-белоснежной рубашки поддерживала светлая бабочка с претензиями на аристократию. Гений же лицедейства — кумир сопливых девчонок, наоборот был демократичен и современен, он вышел к поклонникам в футболке и джинсах, принимая позади продюсера позу модели.
Пронзающим взглядом Голесницкий осмотрел зал, и, как Свете показалось, выборочно — на долю секунды останавливаясь только на девушках.
— Добрый вечер, дамы и господа — Генрих Карлович, и в движениях весьма элегантный мужчина, взял микрофон в руку. — Как вы уже говорилось перед вами, друзья, продюсер и режиссер фильма, который вы только что просмотрели. Но не в этом суть. Мне хотелось бы поговорить сегодня даже не о самом фильме как таковом, а о его предыстории.
Продюсер сделал небольшую паузу, как бы вспоминая, и продолжил:
— Несколько лет назад я путешествовал по нашей необъятной стране и, совершенно случаем, забрел в один из старинных православных монастырей. Бродя по его окрестностям, у меня случился казус, я оступился и банально провалился в пещеру. Как после выяснилось, это была келья какого-то монаха-затворника, в которой обнаружились несколько листов рукописи и клинок…
Голесницкий протянул руку, сверкнув увесистым белого золота перстнем с изображением саламандры на безымянном пальце правой руки, и на подушечке ему вынесли саблю. Он взял ее и сделал легкий взмах.
— Если кто думает, что это меч — ошибается. Это шашка! Очень старая казачья шашка. В фильме, нам пришлось заменить ее мечем. Ничего не поделаешь, выветрить из потребителя легенды о короле Артуре, колдуне Мерлине, о мече в камне, тяжело, да и, наверное, сегодня не нужно. Но я все же заказал перед началом съемок несколько копий оригинала шашки и одну из них мы сейчас разыграем. Что же касается рукописи, то она просто рассыпалась в моих руках под влиянием павшего вместе со мной в пещеру кислорода. Я оказался единственным кто ее спешно прочитать, — давно увлекаюсь древними текстами. Она была посвящена какой-то девушке, которой суждено было сгореть на костре, но перед этим пройти из одного времени в другое…
— Может, хватит гнать лабуду, папаша? Глюки после втянутой травки нам тут рассказывать! — обрывая Голесницкого, выкрикнул коротко-стрижен-ный коренастый крепыш, сидевший на первом ряду. — Банкуй лотерею! А то моя телка от такой жары холодненького пивка накатить захотела, да и у меня в горле уже давно першит.
— Хорошо. Как гласит современность: потребитель всегда прав! Но перед тем как начать розыгрыш, молодой человек, вы все же позволите Александру, — прекрасно отобразившему благородного Хранителя Неба на экране, рассказать своему зрителю, как это ему удалось? Буквально несколько слов…
Голесницкий замер, а исполнитель главной роли наоборот словно ожил и уже рванулся к микрофону, но коротко-стриженный его остановил.
— Да кому он нужен — криворотый! Банкуй, говорю!
Смутившись, артист прикрыв рот. Александр Серый действительно имел шрам, который, видимо, по мнению продюсера и режиссера, вписался в облик главного героя. Снова заговорил Голесницкий.
— Но может, кто все же имеет желание, задать вопрос мне или Александру?
— Слушай, я не знаю, что ты за ком с горы, болт у тебя конечно солидный, но в этом городе я смотрящий! Сказал: банкуй! Неча балду на сухую гонять.
Зал притих. Жаркий августовский вечер к тому же переставал быть томным. Сама не зная почему, Светлана вскочила и выкрикнула из середины рядов.
— Я хочу!..
— Да-да, я слушаю, — на удивление спокойно, словно коротко-стриженного и не существовало, проговорил Генрих Голесницкий.
— Светка, ты чего? — Вовка дернул ее за руку. — Это же Тимоха! Его все боятся.
Девушка запнулась, упоминание о грозном местном авторитете его не напугало, она просто поняла, чего спрашивать-то, она и не знает.
— Заткнись, лярва! Пока базар не вырвал, — взревел Тимоха, багровея от того что какая-то девчонка посмела перечить его словам.
Выручил Голесницкий.
— Девушка, вы заполнили лотерею?
— Да… заполнила…
— Назовите цифры
— Тридцать три… триста тридцать три…
— Вы не ошибаетесь?
Света подняла билет вместе с лотерей
— Прошу, выйти на сцену, — несколько театрально приглашая ее рукой, спокойно проговорил он, несмотря, что Тимоха уже рвался к нему и что-то кричал.
Не помня себя, словно ее кто-то тянул, сжав сердце, Светлана выбралась из своего ряда и направилась к Генриху Карловичу Голесницкому. Брат радостно последовал за ней. Проверив клеточки заполненной лотереи, продюсер фильма, вынул шашку из ножен и поднял за лезвие обеими руками, показывая.
— Триста тридцать три и голова волка. Девушка выиграла.
— Что-то я не догнал! — взревел в бешенстве Тимоха. — Ты что, барыга, рамсы попутал? Сабля моя! Я что зазря всю кодлу на твой вшивник привел? Да еще с телками!
Его остановили двое из приятелей, послышались уговоры:
— Не здесь, братан. Пошли, пивка попьем – пе-ретрем.
— Не жить тебе, барыга. Встретимся.
С этой угрозой, буквально утянутый курносой рыжеволосой девушкой в белом брючном костюме и на высочайших каблуках, Тимоха покинул зал. За ним словно по команде вышли и первые два ряда бритоголовых парней со своими, как выразился сам воровской авторитет, «телками».
Народ стал молчаливо расходиться. Никому уже не было интересно продолжение такого насыщенного, чуть не разразившегося грозой с потасовкой прямо на сцене окончания фильма.
— Не обращайте внимания, — отвлек Свету от сумбура мыслей в голове Генрих Голесницкий, по-прежнему оставаясь холодным и уравновешенным, как айсберг перед Титаником.
Только сейчас девушке стало страшно, страшно до слабости в ногах, от того что могло произойти и обязательно произойдет, но позже.
— Как вас величают, прекрасное создание? — продолжил он разговор.
— Света… Светлана Переверзева…
— Владейте, Светлана Переверзева.
Аккуратно держа за лезвие, Голесницкий подал девушке шашку, оставляя ножны себе. Она взяла. Рукоять легла в девичью ладошку, словно была сделана под нее, по телу пробежала легкая дрожь и разлилась удивительным спокойствием.
— Вас проводить? Несмотря на популярность среди девушек, Александр только вам, — угадавшей цифры на клинке, окажет такую услугу.
Голесницкий замолчал и исполнитель главной роли в фильме снова ожил. Вообще в этом была какая-то странность, очень заметная Свете только при близком расстоянии. Словно две куклы на ниточках одной палочки, они замирали и отмирали поочередно. Если шевелился или говорил один, то второй сразу принимал позу манекена.
Впрочем, Александр Серый вообще не говорил, он лишь улыбался, скалясь.
Владимир подошел к сестре, Света протянула ему выигрыш.
— Держи свой меч…
— Это шашка, Светлана Переверзева, — став леденящим, взгляд мужчины застыл на ней. — Рукоять сделана под женскую руку, предназначалась девушке-воину.
— Я почувствовала.
— Вы мне так и не ответили, Света Переверзева!
— На что?
— Вас проводить?
— Ах, это! Нет-нет, спасибо! Меня брат проводит.
— Может, все же вы дадите мне номер своего телефона? В какой-то мере я теперь отвечаю за вашу безопасность. Говорят: Тимоха, которому сегодня вы имели неразумную дерзость перечить, отморозок без всяких принципов.
— У меня нет телефона. Мы с братом живем в комнате двенадцати квадратов бывшего общежития местного хлебокомбината. Я учусь в колледже — на пекаря.
— Тогда адрес.
— А вы Тимоху не боитесь?
— Я…— Голесницкий скривил губы в усмешке, — боюсь. Боюсь за вас прекрасная Светлана Переверзева. У вас воинственная внешность в данном наряде, Сломался каблук?
— Да. Набойка отлетела…
— Вы совсем юная девушка, а ваш брат — Вов-ченок, еще мальчик. Комната в двенадцать метров! Число двенадцать, — ваше число. Ведь девятнадцать вам исполнится лишь через месяц и три дня. Сегодня девятое августа, стало быть, двенадцатого сентября в девятый месяц сего 1999 года. Четыре девятки в календаре и девятка в возрасте.
Света стушевалась, откуда приезжий мужчина с ледяным взором все про нее знает? Единственное что она смогла ответить:
— Нет, спасибо… Нам пора.
— Встретимся вечером, Светлана Переверзева, в кафе «Эскориал». Не знаю, какой недоучившийся ум назвал бандитский притон замком — усыпальницей испанских королей, но вы там работаете, и я с удовольствием в нем отужинаю сегодня.
— Я всего лишь официантка.
— Вот и обслужите меня по доброму знакомству. Кухней, как для своих. Думаю, на вечер отведать почки. Не очень-то люблю, но придется.
— Вспомнили официантку из фильма «Вокзал для двоих», зря, не то время, сейчас всех обслуживают одинаково.
— О да, одинаково плохо!
— Вы говорите загадками.
— О, милая Светлана, мир полон тайн!
— Генрих Карлович, забыли добавить к имени Переверзева. Все, убегаю! Покидаю вас, покидаю, иначе, я не успею на работу, и меня уволят.
Не дожидаясь ответа, Света схватила братишку за руку, оставляя без женского присутствия совершенно пустой кинозал и Голесницкого…

Глава вторая.

Расставшись с братом на перекрестке двух дорог ведущих в центр и на окраину, Светлана понеслась в «Эскориал», время тикало к восьми, и ее ждала работа.
Несмотря на громкое название, то ли кафе, то ли ресторан, а правильней, как выразился режиссер-продюсер — бандитский притон, был небольшим, как, впрочем, и весь их город. Год назад, когда она вытянула брата из детдома, сюда ее устроила Рыжая Сонька, — больше детдомовку никуда не брали.
Вообще-то, выпускница детдома, тремя годами раньше, найденная учителем истории лет двадцать назад у реки, была и не Сонькой, и не рыжей. Описавшая пеленки в прибрежных кустах девочка, была названа учителем куста девой — Кустодевой Верой, но это ее давний секрет знали лишь старшие детдомовские, которые, если хотели, умели молчать.
Кафе, где всем управлял администратор, пухлый одноклассник Соньки, кругляшек Колька, занимало лишь одно крыло некогда огромной заводской столовой «Волна», другое же было бесхозным, заброшенным, там отсутствовало электричество, но каким-то чудом имелась вода, порой ржавая, зато, и горячая, и холодная. Соединялись корпуса длинным захламленным коробками, ящиками, грудой пластиковых и стеклянных бутылок коридором.
Заскочив в подсобку, ловко маневрируя в полутьме между разного размера гофра-мусора, Светка пронеслась по нему к душевой: быстрее смыть с себя «утренею свежесть». Несмотря на вечер и начало августа на улице по-прежнему невыносимо жарило.
Вожделенные кабинки с облупленным кафелем и покрытыми грибком душками леек, были заполнены дымом с запахом ментола.
— Сонька, — ты? — определяя подругу по аромату ее любимого табака, и все же не спеша скинуть топик, спросила Светка.
— Я, подруга… я!
Сонька сидела на облупленном подоконнике в белых расклешенных брючках, рубашке, туфлями на двенадцатисантиметровом каблуке упираясь на полуоборваный радиатор батареи, и нервно, буквально всасывала в себя сигарету.
— Ты чего уселась-то, Сонь? Хоть бы вон Филю подложила, — округлила она глаза и кивнула на журнал с Киркоровым на обложке. — Окна сто лет, наверное, не мыты! Вся полосатая будешь!
— Плевать…
— Я в душ, — мотнув головой, оповестила Света подругу и начала стягивать с себя одновременно и верх и низ. — Подержи…
Сонька приняла, сумочку, топик, шорты, трусики…
Сложив все себе на колени, она снова затянулась и спросила:
— Ты что, девка, совсем сдурела? Выкинула сегодня фентель! Я прямо в кинотеатре от страха кончила! А она — «в душ». Тимоха с Лехой и Сивым в зале посетителей водяру ведром жрут! Они порешили тебя отхороводить! Так что подмоешься, трусы можешь не надевать.
Света включила воду, чтобы не слышать подругу, стянула Вовкины ботинки и встала под слабенькую струю.
— Зачем пришла? Ведь знала что Тимоха здесь?
— А как же работа, Сонь? — буркнула в ответ Света.
— Это тебе, Светка, не наши детдомовские склоки, — серьезные разборки. Отшкворят кодлой да на иглу, чтоб молчала. Хорошо хоть кругляшек Колька не знает, что ты перво-наперво сюда прибежишь. Я одна знаю. А то бы прямо на этом вонючем подоконнике и отрахали!
Обмывшись, Света подошла к подруге. Та пустым взором смотрела в окно, сигарета прогорела, пепел чудом держался на белом фильтре. Несмотря на совет, она все же надела трусики и остальное, снова принимая облик солдата Джейн. Подруга, молча, отбросила то, что осталось от сигареты.
— Я кричать буду, Сонька, — поправив ей рыжие локоны, ответила Света.
— Да хоть зароись! — ее прорвало. — Кому ты нужна — детдомовка!
Света обхватила подругу, прижалась носом, губами к ее нервно пульсирующей жиле на шее и тихо произнесла:
— Тебя так же? Ну, тогда, когда ты Тимохе врезала про его вялый «авторитет»?
— В ту же ночь.
— Зачем же ты с ним?
Сонька задрала рукав рубахи, на локтевом сгибе было множество следов от уколов.
— Видишь?
— Вижу…
— А я ведь за тобой. Обещала сама привести. Они ждут. Но ты беги, Светка! Я уже все равно конченая. Что они мне? Убьют? Плевать я на них хотела! Бери Вовку и беги из города в деревню. Нам, детдомовцам не впервой срываться. Да!.. Я звонила Петру Игнатьевичу, — нашему историку Полозову, он сказал, что есть у него за городом дача. Не дача, так — халупа в районе Заречья. До зимы можно отсидеться.
— Пошли…
— Куда?
— Обещала привести и приведешь. А там как сложится.
— Ты чего, Светка? Думаешь, тебя этот режиссер-продюсер от Тимохи отмажет? Или экранный мачо защитит? Они, поди, уже в Москву укатили или еще куда.
— Ничего я не думаю! Тебя жалко.
— А себя, стало быть, нет?
— И себя… Но если мы друг другу помогать не станем, кто нам тогда поможет?
— Когда я сюда проскальзывала, в зале какой-то интурист в ферме нарисовался. Сейчас, наверное, от Кольки-администратора Кемску волость требует. Не один, с дамой в вечерке — платье такое, знаешь, до пят, черное. Здесь, — она провела рукой по груди и животу, — и на спине сеточка прозрачная, а там цветочек…
— Там? — Света глянула на свои шортики. — Или все же поверх?
— Там…
Сонька засмеялась и с надеждой глянула на подругу.
— Может, и в правду обойдется, а!
— Обойдется, — ответила Светка, как можно уверенней.
У выхода в зал для посетителей, Света и Сонька обнялись, словно прощаясь, и расстались.
Собравшись с духом солдат Джейн, топике и шортах цвета хаки, бодро направилась к администратору кафе. Кругляшек Колька — толстый до рыхлости, выставляющий слабоволие за доброту, встретил ее с бледным лицом. Он был весь на иголках, один глаз нервно подрагивал, руки судорожно сжимали корзинку с бутылкой вина — такой в кафе она не видела.
Город маленький и видимо о предстающем хороводе Светки-амазонки с кодлой Тимохи уже знали все, в том числе и одноклассник Веры. Все кроме милиции. Мысленно, Света очень надеялась, что не знал об этом и Вовка.
— Светка, иди к Тимохе! Он ждет — только и промямлил тот, отводя взор.
Девушка повернула к постоянному столику местного авторитета.
В кафе не было никого, кто мог бы заступиться, даже посетителей на вечер ее прощального «бенефиса» оказалось где-то на порядок меньше обычного. Единственно кого она выделила, — уже описанных подругой занесенных попутным ветром иностранцев.
Бесподобно одетая пара сидела в самом дальнем углу. Свету мало взволновал вышитый «там» цветочек, но зато белой завистью соблазнил двойной французский пучок богатых каштановых волос девушки.
Вообще, облик сидевшей за столиком светской львицы с какой-нибудь «Гитлер-штрассе» в полу-прозрачном вечернем платье из черного шелка и туфельках того же цвета на высоких каблучках совсем не сочетался с заведением.
Мурлыкая на немецком языке, она о чем-то увле-ченно беседовала с элегантным кавалером, кокетливо пряча влажные, то ли от вожделения, то ли от качественной помады губы за бутончик чайной розы. Ее украшенная жемчужным ожерельем грудь томно вздымалась. Девушка как бы исподволь, соблазняла сидевшего с ней мужчину, и никакого дела до вошедшей в зал официантки с коротенькой стрижкой, ей явно не имелось, она просто светилась от любви.
Отводя взор, Света посмотрела на электронные часы одной из стен: «Без двух восемь. Успела», — вдохнула и, скидывая с себя тоску, взъерошила каштанового ежика на голове.
Ее-то ждал совсем не романтический вечер, — объятия любимого при свечах, а хоровод в куче пьяного отребья. Но для себя она уже решила: воткнет вилку в Тимохин пельмень прямо здесь, при всех, а там что будет, то будет.
Хотя нет! Одна защитница у Светы все же была — Сонька присела на колени к Тимохе и, улыбаясь, перебирала коготками столовый прибор и поглядывала на нее.
Мысли девушек оказались схожи. Света проследовала по залу, будто шла в бой, сердце сильно забилось, но это был совсем не животный страх, что толкает на безрассудство. Ее охватил азарт охотницы, она почувствовала то же самое спокойствие и уверенность, что испытала, сжимая в ладони рукоять муляжа шашки. Клинок словно снова был в ее руке.
— Светлана Переверзева, я уж думал, вы схитрили. Слукавили старику, говоря о своем месте работы! — услышала девушка откуда-то позади. — Есть в этом бедламе из рук другой официантки, мне бы не хотелось.
Света оглянулась. За столиком, что она только, что миновала и за которым в полном одиночестве надменно ковыряла в тарелке листья салата, сидела много лет неудовлетворенная дама в красном платье, с неприличным декольте позволяющем рассмотреть всем желающим ее вложение — силиконовые имплантаты, теперь несколько вальяжно восседал Генрих Голесницкий.
Привычным, доведенным до автоматизма движе-нием, девушка сунула руку в передник. Администратор кафе «Эскориал» кругляшек Колька, кроме слабоволия обладал еще и исключительной жадностью, экономил буквально на всем, и «меню» было с мини открытку.
Вспомнив, что забыла надеть фартук, Света проговорила:
— Что желаете заказать?
— Я уже заказал, не беспокойтесь. Хочу, чтобы вы, Светлана, откушали вместе со мной, — поправив бабочку и убирая вальяжность, ответил Голесницкий.
— Но, на столе ничего нет. Кухня нерасторопна, я потороплю.
— Уверяю вас, милая девушка, блюдо моего «меню» появится, с секунды на секунду. У меня своя, весьма экзотическая кухня, и она никогда не опаздывает.
Говоря, он встал и галантно отодвинул стул, предлагая даме присесть.
Господин Голесницкий был настолько распола-гающ, что Света подчинилась. Не успела она освоить предложенное ей место, как на свободные стулья столика на четверых с размаху бухнулись Тимоха и его неразлучный кореш Леха.
— А вот, Светлана, уже и блюдо подоспело, — добавил ее нечаянный кавалер и, как девушка нутром почувствовала, — защитник. За выказанное ею согласие, он поцеловал Светлане руку, точнее лишь поднеся к губам в расстоянии на миллиметр, где-то она читала, именно так и нужно по этикету, не слюнявя.
— Что-то я снова не врубаюсь! Кто блюдо? — нагло спросил Тимоха, вея на Свету перегаром? Она? Так я ее первым заказал. Слушай, папик, мы тут с пацанами перетерли малость, возможно, что ты и крутой. Прибамбасы и все такое!
Тимоха вопросительно глянул на Голесницкого, не дождавшись ответа, он скривил губы в усмешке и продолжил монолог:
—Так ты не один при бабле, вон там фриц со своей мадамой сидит, — он ткнул большим пальцем себе за плечо, — меня не трогает и он мне по барабану! Видно, ты не врубаешься, кому сегодня дорожку перешел. Или разводишь? За лохов нас держишь?
Снова было молчание.
— Если мы с братвой тебя пока на перо не подняли, так это потому, что темный ты. Но советую — уезжай! А то мы можем и передумать. Правда, Леха?
— Ага — ответил тот ложа на стол огромные кулаки.
— Простите, но у меня в данном городе дела на несколько дней, Уезжать я не собираюсь, — спокойно проговорил Голесницкий, наконец-то соизволив ответить.
— Дела! Какие такие дела? Дела здесь могут быть только у меня или со мной. Завтра похмелимся и тому фрицу, здесь крышу чинить будем. Ты вообще, кто по жизни?
— Вы имеете в виду, чем я занимаюсь в свободное от режиссуры и продюсерской деятельности время?
— Ну да, кто ты по жизни?
— Я врач. Зовут меня Генрих Карлович.
— Леха, он просто лепила, а мы тут с тобой гнемся. А вон там за столиком, — Тимоха ткнул пальцем за другое плечо, — возле рыжей шмары, сидит Сивый — спец по почкам. В момент опускает. Пригласить?
— Видите, Светлана, я же вам говорил, что сегодня к ужину будут почки, — проигнорировав угрозу, Голесницкий обратился к девушке. — Осталось выяснить чьи.
— Леха, забирай телку! Ждите меня с Сивым на выходе. С лепилой я сам разберусь по-скорому. Ты чё, падла, борзеешь!
Света сидела, ни жива, ни мертва, ее тело, ноги, руки одеревенели, от стола ее могли бы только унести, причем сидячую. Для гориллы Лехи это было бы не проблемой, но тут произошло что-то необъяснимое.
Корчась от ужасной боли, Тимоха стал изрыгать место матерных слов кровь, клочками. На пласт-массовом столе, среди дешевой сервировки, появилось плоское блюдо из дрезденского фарфора, что был модно когда-то вешать на стены, — копией на глазури отображена картина Франца фон Штука: обнаженная Саломея в танце, окантовка отделана золотом. Такой красоты не было, да и быть не могло в кафе со столовским инвентарем, она была возможна лишь в настоящем Эскориале Мадрида.
На блюде проявились две окровавленных челове-ческих почки, постепенно, словно на сковородке они меняли цвет, сами обливались белым вином из веющей над ними старинной бутылки темного стекла, запахло жареным мясом, пряностями, сверху обильно легла зелень.
Все это время Тимоху крючило так, будто то, что Света видела как наяву, происходило не на столе, — в Тимохе.
Когда последним штрихом блюдо украсил лист салата, он рухнул на пол и затих в собственной крови, обильно излившейся из всех его отверстий, в том числе и оттуда, куда еще недавно девушка сама хотела воткнуть вилку.
— Итак, Светлана Переверзева, кушанье подано, — странным или скорее страшным голосом проговорил Генрих Карлович. — У вас есть возможность, без боязни наткнуть его на столовый прибор, — трезубец для мяса. Вы же этого хотели, милая девушка, когда я вас остановил? Можете не только нанизать, но даже отведать.
— Хотела, но не так! А сейчас совсем не хочется.
— Вы правы, хряка явно передержали некастрированным. И в даже приправах из Индии протухшие почки никуда не годятся, разве только в корыто его собратьям.
Он еще не договорил, когда Леха подтянул к себе блюдо и стал прямо своими огромными руками сгребать содержимое и жадно совать в рот. У Светы к горлу подкатила тошнота, пересиливая себя, она проговорила:
— Вы нашли во мне новую Маргариту? Метла для меня, Кот не при валюте, Мастер и все такое для бала нечисти, у вас в номере? Или надо выехать на природу?
— Думаете, что я Воланд?
— Исходя из того что я сейчас видела – вы круче.
— Михаил Булгаков описывал больные фантазии, я же врач и обладаю гипнозом. Мы еще встретимся, Светлана Переверзева, а сейчас мне пора.
Блюдо из дрезденского фарфора само собой начало испарятся исходя к потолку сизым дымком. Голесницкий, словно дирижируя, мягко взмахнул рукой, перстень-печатка — из белого золота с черным агатом на безымянном пальце, ослепляя маленькой саламандрой на камне, сверкнул резью в глазах…
В уши Светы буквально ворвались звуки, запахи, новая визуальность, она услышала вой серен, матерные выражения, увидела мигание за окном проблесковых маячков и возню милиционеров с Лехой и Сивым. Распространяя запах смерти, пропахшие формалином санитары, кидали на носилки бездыханное тело Тимохи.
Светлана находилась посреди залы, а не рядом с Голесницким. Точнее направлялась к столику Тимохи. Она оглянулась, позади по-прежнему сидела дама в красном, требовательно обращаясь к ней с заказом. Только скрюченного Тимоху или точнее то, что им было еще минуты назад, выносили к фиалке, — крови нигде не было.
Автоматически обслужив очень назойливую даму в красном, подав ей стакан воды без газа, Света вплотную столкнулась с мордатым милиционером. Он сунул ей прямо в лицо раскрытые корочки старшего лейтенанта Озерцова и стал дотошно расспрашивать: видела ли официантка, как гражданин Тимофей Скалкин упал и от чего? До Светы долго не доходило, что Скалкин и есть Тимоха. Ее снова выручила Сонька
— Ничего она не видела! Я же вам говорила: официантка к нашему столику стояла спиной! Обслуживала вон ту даму в красном. А он сам упал.
— И все же зайдите завтра в отделение, — не успокаивался старший лейтенант.
Света лишь кивнула.
Когда все успокоилось, милиция уехала, Тимоху увезли, его корешей вывели в наручниках, а те немногие посетители, расплатившись, разошлись сами, Светлана презрительно посмотрела на администратора, — из белого он стал серым, совсем безликим, и прошла в подсобку.
Соньку она нашла на окне душевой, жадно курившей. Ее всю трясло, помада на губах и ресницы были размазаны. Белый наряд вконец измарался
— Ты что-то в зале видела, Вера? — за много лет Света назвала подругу по имени, но та даже не среагировала, как бывало в таких случаях.
— Вера, чего молчишь?
— Ничего я не видела. Сидела на коленях у Тимохи, ну, думаю, последняя наша с тобой песня! Вилку поострей присмотрела. Тут тебя подозвала дама в красном, та, что распамадилась, да расфуфырилась, словно на выданье. Ты к ней подошла. Тимоха меня оттолкнул, встал, ну и давай, как жаркое крючиться. Потом упал. А эти два ушлепка, — Леха да Сивый, знай себе жрут, словно год ничего не хавчили, на Тимоху внимания как на плинтус. Потом милиция, Озерцов из нашего РОВД — мордатый. Шмон… Пока то да сё, Тимоха ласты склеил.
— Чего трясешься тогда?
— Дозу надо. А где взять? Карманы Тимохи выпотрошить не успела, блин!
— Поехали ко мне, Вер?
— Ага, чтобы твой Вовченок зырил, как меня колбасит по полному, с переворотами. Сейчас уже одежда невтерпеж жжет. Хреново мне, Светка. Пачку ментола высосала. А через часик, я на стенки лезть начну.
— Так поехали быстрее! Вовку мы пристроим к соседям, общага большая.
Вера пожала плечами:
— Если мы друг другу помогать не станем, кто нам тогда поможет? — повторила она слова подруги, сказанные два часа назад.
— Верно…
— Ладно, поехали. В душевой, в компании с тараканами, я до утра точно сдохну.
— Пешком пойдем, сегодня я ничего не заработала. Все чаевые разбежались.
— Сейчас! На такси поедем! — Вера вынула из ложбинки грудей купюру в сто долларов. — У Тимохи сперла, когда на коленях сидела. Если бы знала, что он сегодня коньки откинет, все бы слизнула.
— Так купи дозу.
— Думала.
— Давай деньги, я схожу…
— А знаешь?..
— Конечно, кругляшек Колька… мразь!
— Еще какая! Нет, давай лучше пожрать купим, — в обменик, потом в магазин. Вовченку царский ночной жор устроим с деликатесами, выигрыш твой объедим. И сигарет, а то кончились…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2955
© 17.07.2010 Сергей Вершинин
Свидетельство о публикации: izba-2010-200573

Метки: добрая сказка,
Рубрика произведения: Проза -> Фэнтези



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  

















1