Трамвай


Трамвай
Профессора все любили и боялись одновременно. Это была общая любовь и общий ужас. Он перемещался по факультету как сторожевой пограничный катер, загонял прогульщиков на занятия и бичевал двоечников. Похоже, ему даже немного льстили эти студенческие страхи.
Маленький толстый человек в смешных, длинных и обвисших штанах, синем пуловере, облегавшем круглый живот, обличал во всех мыслимых и немыслимых преступлениях курящих в туалетах и коридорах кудрявых девушек и парней, сотрясая воздух резким голосом:
«Чёртовы филологи, вы что, совсем уже в дешёвых шлюх превратились , и как это возможно, чтобы вы могли постоянно курить ? Вы что, с ближайшего вокзала прибыли?!»
Девушки прятались, скрывались в туалетах, и быстро-быстро тушили хабарики, а мальчики молчали и ничего не говорили, окатывая профессора презрительным молчанием, не возражали, но все же не знали, как найти точный ответ на этот несимпатичный, но простой вопрос - шлюхи они или нет? Они искали разъяснений в лабиринтах молодого и не загаженного догмами разума, почему собственно они должны терпеть эти ужасные оскорбления и тупо, долго, нудно продолжали вдыхать дым и думать о своей несчастной, поруганной грубостью профессора юности, о ценности человеческого достоинства и жестоком деспотизме, увенчаном нелицеприятными словами, извергаемыми туповатым с их просвещенной точки зрения профессором в клоунских штанах, немодных засаленных черепаховых очках и невыразительном пиджаке и галстке, болтающимся как удавка на толстой шее.
Профессор резко и быстро перехватывал мальчуганов, вышедших из близлежащего бара, куда те заходили, чтобы по-быстрому шлепнуть пару стопок алкогольных напитков для создания эффекта красоты мироздания и иллюзии совершенства процесса образования, и говорил, хватая за шиворот очередного разгульного бездельника:
"Не по таланту пьешь! Быстро - на занятия! "
Все были осведомлены и абсолютно уверенны, что этот профессор, ни черта не соображал в предметах, которые преподавал,и, вообще, был фриком и их, студентов, мягко говоря, презирал. Но, как ни странно, именно сам профессор испытывал совершенно другие чувства к этим двадцатилетним детям, которых оскорблял, выгонял из туалетов и коридоров, где они дымили, писали мимо унитазов и грязнили, как старые городские коты. Это создавало вокруг него какое-то круг всеобщего неразумения и отстраненности.
А это было обычной человеческой любовью, если любовь так проста для объяснений... Сложное понятие “любовь” в понимании профессора с умным многообразным значением, не было ни чем иным, как
страстью профессора к юношеству и будущему, к продолжению нации как таковой, беспредельной и безупречной нежностью, с которой нужно было наказать за гадкие обезьяньи проделки и пакости, и, в то же самое время, развести руками темные тучи над тупыми головами, обогатить своей светлой душой в полном формате своего сто килограммового тела , подглядеть и внимательно проанализировать через страшные и грязные линзы своих коричневых старомодных очков их невежество, невоспитанность, глупость и серость и привести их, как журавлиную стаю, в теплые края, в иные миры, в светлые облака знаний и умений.
Всем было известно, что профессор любит историю русских трамваев, хотя это не имело, собственно, никакого отношения к специальности профессора. Но надо иметь в виду, что у мужчин бывают странные привязанности к технике. Профессор будто бы не доиграл в детстве и коллекционировал модели старых конок, собирал журналы, открытки и значки по истории городского трамвая. Это его пристрастие было кладезем для неисчерпаемого искрометного студенческого юмора, шуточек над маленьким, толстым, неуклюжим человеком.
Студенты декламировали, издеваясь над профессором, видя как он, словно мяч, перемещается по коридорам с бешеной скоростью:
“ Катятся - катятся по земле арбузики,
но зачем же ты мне сдался, такой карапузенький!?”
Или что-нибудь еще в таком же унизительном контексте.
Однажды поздним вечером профессор в грусти и печали от бесполезности своих попыток сделать мир иным, поняв, что прожил жизнь зря и внимательно рассмотрев через грязные окна своей квартиры фигурки людей, бредущих c работы, в полной мере ощутив безнадёгу и пустоту, потрепал мокрую морду своего сенбернара, лучшего и верного друга, обматывающего при встрече его лицо жарким и большим языком, дал собаке вкусную и жирную сосиску, нарядил елку старыми игрушками: маленькими и смешными балеринами в нелепых пачках, странными гномами и безумными разноцветными шарами, хотя до Нового года еще было два месяца, помолился перед иконой в серебряном окладе, поцеловал портрет умершей жены.
На самом деле профессор хотел бы найти настоящего и быстродействующего яда или вдохнуть полной грудью удушающего, умертвляющего газа и решить все проблемы простым и решительным способом, одним махом. Но, поскольку никакого умертвляющего яду профессор так и не обнаружил, как ни старался, а газ мог бы навредить соседям , он выкурил большую толстую крепчайшую гаванскую сигару, подаренную друзьями, хотя вообще не курил, выпил коньяка - всего две рюмки, а потом вышел прочь из дома на холодную улицу.
Он сел на последний вечерний трамвай, историю которого он знал чуть ли не лучше, чем свою собственную биографию, взяв с собой сенбернара в кожаном ошейнике с золотым колокольчиком.
Это был обычный черно-красный трамвай, пропахший гарью, резиной, дермантиновыми сиденьями, сохранивших запахи и отпечатки тысяч пятых точек, ездивших на трамвае пассажиров, пропитанный пылью и тоской улиц большого города, идущий в никуда и из ниоткуда.
Трамвай просто громыхал по кругу, разбавляя черно-белый кругозор окружающих граждан, весь никчемный мир вокруг, ярким цветом и перезвонами старых, изъеденных рыжей ржавчиной колес.
Больше профессора никто не видел.
Сенбернар c золотым колокольчиком на шее, который все время бренчал в такт колесам, привлекая внимание обычных пассажиров, сидел на задней площадке трамвая и грустил, недоуменно косил желто-лиловым глазом на окружающих его маленьких черных человечков, и бесконечно ездил и ждал хозяина - много-много кругов по ходу трамвая, пока его с трудом не выволокли старательные и исполнительные сотрудники трамвайного парка.
Никто не сказал и не знал, где же тот трамвай остановился.
А может он вообще не остановился?
Веселые и беззаботные студенты, осведомившись о несущественных, едва известных подробностях этого необычного дела об исчезновении профессора недоуменно покачали головами и гурьбой отправились на репетицию студенческого праздника, где они запели всем хором, всем университетом:
"Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!"
А потом пошли покурить и поболтать ни о чем.
Все, как всегда, как обычно!
Старики вздохнули лишь украдкой, а местные мудрецы просто сказали: ”Браво!"
На следующее утро трамвай опять вышел на обычный маршрут.






Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 39
© 20.06.2017 Андрей Ланкинен

Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор














1