Перстень сирены или как убить ангела. Глава XXI.


Перстень сирены или как убить ангела. Глава XXI.
 

... Фу, черт! Спотыкаюсь, вслед царапанью ручки по блокнотным листкам!... Чемоданы, чемоданы по всей квартире, с длинными окнами под потолок, на них не хватает занавесей... Против обыкновения, не тянет посидеть перед дорогой, хочется вылететь из квартиры пулей – серебряной, медной, дробью, но - вылететь.. Чертыхаясь, впечатываю Анютины плечи в манто, Соболь мой бежит к лифту, вниз, подхватив две коробки с посудой, а я роняю в ладонь Грэгу ключи..
- Ну, что? Вы точно решили возвращаться? Домой, точно?
- Да, решено.– Впалость его щеки еще резче очерчивается легкой щетиной. – Ланушка не спит с той ночи без снотворного. Мой контракт выполнен. Ее тоже. И денег нет. Одно желание - домой скорее, и Алла Леонидовна просила помочь с ее архивом. Мы все там разместим. Остатки, что уцелели... Лана обещала ей. Договор подписан...
Демирова. Где – то, внизу, на сером фоне плиток тротуара, маячит ее алый тюрбан в венецианском стиле, перстни - оковы из серебра, шарф на пол пальто, мягкие сапоги из замши. Она ждет у автомобиля, загруженного коробками, пакетами, кофрами. Ехать пора... Давно пора...

- Звони. Вас можно и не поймать в сибирской вашей дали...
- Еще недавно она была и твоей. Быстро же ты стал петербургским снобом! – Грэг хрипло посмеивается...
- Мы с Анькой с ума сойдем.. Как Вы там без нас, одни, в этой жаре, пыли, ковыле?
- Как и всегда. Профессор Воронский правильно считает, что, привычный ей климат - щадит. Здесь для нее -сыро.. Курс лечения т мы полностью прошли, хоть и были какие то срывы.. А солнце ей нужнее, чем изыски морской дали.- Грэг, закусив губу, хлопает себя по карманам пальто.- Сигареты... Где – то одна была.. Непонятно, что такое..

- Не надо курить, Горушка! – Лана стоит в проеме столовой. По округлому своду арки ползет солнечный луч. Слепит, играет, как рябь на воде Обводного канала... Тоненькая, в светлом пальто и легком шарфе ярко зеленого цвета, она была бы похожа на цветок лесной фиалки, если бы не эти коричневые ободы под глазами. На пол – лица. На мое сердце, на сердце Анюты. Грэга. Как шрамы. Как раны - рвы. – - Не надо, мой любимый... Ты же вот и опять начал кашлять, да? – Она не стесняется ни нежности, ни тона. Она никогда не выбирает слова. Она есть такая, какая есть... Она – всегда она. Ланка. Фей. Королева.
- Да... Хорошо, милая.. Не волнуйся. Я ничего, так просто – Грэг примирительно пожимает плечами, тотчас подхватывая ее под локоть. – Пойдем, спустишься пока. Тихонечко.
- Я сама. – Останавливает она его. – Бери лучше чемоданы.


Мешкаем минуту в холле, на выходе, она осторожно касается моей щеки, подбородка, пальцами:
-- Вдруг не увидимся... больше... Не пиши обо мне много, ладно, Миш? – Смеется глазами, усталыми морщинками, перчатка плотно облегает запястье. – Но и печально не пиши. Пиши, что танцевать любила.. И портрет не пиши, что потом за портрет?! Не надо. Мавзолей, что ли? – она пожимает округлым плечиком и нежно смеется. Как будто уронили на пол горсть серебряных монет.
- Ерунда какая! – я нервно глажу ее руку, пальчики, замшу перчатки. – Королева моя, солнце, о чем это ты?! Я приеду, еще сто пятьдесят твоих портретов намалюю. Увековечу! И в анфас, и - в профиль. Даже ню сделаю.. Если Грэг, конечно, позволит.. Или мы - тайком.. Украдкой от него, да? Сбежим куда нибудь.. В лес... На озеро. Ты же любишь озеро? Там островок такой есть, хижина. Костер запалим, да, королева?
- И я точно тебя тогда, по окончании сеанса, в этом костре изжарю заживо. Не сомневайся! – Грэг смотрит на меня, не мигая, золотинка смеха, змейкой, искрой, солнечной пылью прячется в углах его глаз, теплых, бездонных, как цвет орехового ликера , коньяка, шоколада.
- Ну да, да! Согласен. За разглашение личных тайн Ея Фейного Величества, – я крепко сжимаю ее ладонь, отгибаю край перчатки, касаюсь губами хрупкой кожи с синеватыми жилками, и шепчу в эту ладонь, жилки, пульс:

- Ланка, держись, слышишь?! Держись! Не смей умирать. Пиши, рисуй, танцуй, смейся, босиком бегай, дразни Грэга, ревнуй, своди его с ума, езди на машине, на байдарке плыви,
- Я лучше уж в гондоле, Миша! - Хохочет хрипло Ланка, но тотчас - закашливается, прижимает руку к горлу. Спазм так силен, что она сгибается пополам.. И он уже над нею, как птица – сапсан, ястреб, коршун, беркут: хлопочет, шепчет, рокочет:
- Дыши, милая, дыши сильнее. Диафрагмой. Ну что ты, сокровище мое, успокойся...Миш, окно, давай, открой, а? Напоследок. – Хрипит он, не глядя на меня, слившись с ней в одно целое...

Рву на себя крючок фрамуги, тотчас врываются в скользкость стального жалюзи порывы сырого, сильного ветра с залива.

Кричу вниз, глядя на тротуарную плитку, где суетятся возле машины Анюта и Демирова, укладывая коробки и пакеты в багажник:
- Сейчас мы спустимся... Еще пару минут.
..Демирова, запрокинув голову, смотрит на меня, делает вопрошающий, тревожный жест рукой. Я киваю. Она поднимает ладонь кверху, категорично, успокаивая. За спиной, глухой кашель Ланы стихает в плече Грэга, в его взгляде встревоженного кречета, в глубине орехового зрачка... Как настоявшийся солнечный ликер, коньяк.. И Лисса говорила, что его глаза, как горячий коньяк.. Лисса.. Лисса.. Некстати вспомнилось! Как некстати, ох ты!
...Спускаемся, уже в молчании полном, пару минут спустя.. И в кабине лифта у Ланки все еще дрожат плечи. Усаживаемся в машину, отрывая заплаканную, с горящими щеками, Никушку, от хмурого, насупленного Лехи. И на сиденье он не разжимает кулаков, исподлобья глядя на серую ленту асфальта, охру домов, разметку. На меня.
- Лех, ты чего это? Не навсегда же они уехали.... Через пару месяцев встретитесь, на каникулы поедешь к ним. – Примирительно бормочу я, и киваю, едва заметно, в сторону Анюты, тихо всхлипывающей на заднем сиденье:- Успокой мать лучше... У нее сердце, ну, знаешь же!
Лешка перебирается назад мгновенно, вжимаясь в теплый бок Анютиного манто, и секунду спустя, я слышу его ворчанье, басок. В нем - явно мои, покровительственные, интонации:
- Ну, ты чего, мам? Не надо, ну, слышишь? Смотри, пульс какой! А батя же, так и знай, валерьянку забыл, в перчатнике нет. Дома осталась... Ну, чего ты? Не реви. То Никеушка, теперь - ты. Разрывайся между вами тут. Чего реветь - то зря?! Никто не умер ведь. Алла уже и та - хмурилась, хмурилась, ухо чуть себе не оторвала, дергала за мочку. Ладно, хоть она не ревет, и то хорошо! Потоп всемирный блин, с утра!
 - Леша, сынок, стараюсь я! Не могу. Лучше, думаю, тут проревусь, чтобы Ланушка не видела... – Аня, кажется, улыбается сквозь слезы. Посмотри, сынок, они едут? – Зябко трет локти, висок пальцами. Словно наигрывает гамму.
Лешка смотрит вполоборота назад, уверенно хрипловато бормоча и озорно подмигивая мне в зеркало:
- Вон они. Красная машина. Грэг, ас, блин, уже встроился в первый ряд. Я это, мам, если летом к ним поеду, попрошу его, чтоб он меня поучил водить, да?
- Да, сынок. – Выдыхает Аня, еще со слезами, но уже спокойнее. – Только осторожнее.
- Мама, я еще не уехал, а ты уже бежишь впереди поезда! – хохочет сын. сдувая челку со лба. Домашняя, знакомая, теплая перепалка.... Чуть расслабляюсь. Пальцы не так впиваются в руль. Слегка постукиваю ими по шершавой поверхности, стараясь смотреть в боковое зеркало, не выпускать из виду красный бок несущегося параллельно ауди.....
Мне кажется, я даже вижу профиль Грэга, прочерченный ясно и твердо, словно грифелем упругого ветра, в боковом стекле автомобиля. Несемся навстречу. Чему – то. Тревожному. Неведомому. Паралелльно. Не соприкасаясь. Но чувствуя себя напряженно связанными в одну Линию. Спираль. В одну цепь. Звенья цепи - не разорвать. Да и не очень хочется - разрывать, честно говоря. Весь смысл жизни в этой неразрывности, единстве, соприкосновении, одном дыхании, одном броске, одном глотке, называемом - Жизнью.
...И я мчусь по серой, асфальтовой ленте, к вокзалу. Битум горчит в воздухе, горит на языке и висках, где – то, под ложечкой. Пахнет парами бензина, апрельской синью неба, карамельным латексом, кофе, палеными шинами, известью, пылью, липовым цветом, горечью сирени, прохладой нарцисса, мороком гиацинта, всем на свете, сразу.. И начинаю упорно верить в то, что думаю о параллелях и Судьбе, и бормочу, про себя, как заклинанье, волшебное, трехмерное, стогранное. Написанное Ланкой вчера:
.
..Этот город, как прочерк, лакуна в строфе.
На бумаге не вместится вензель истертый.
Он кормил меня жесткой блокадною коркой,
Окунал меня в прорубь. В чернильной графе
Я писала: «Санбат. По ранению – отбыл».
Просыпалась, в подушке, рассветом давясь.
Странный город. Каналов озябшая вязь.
Ангел нежный, летящий, нагруженный скорбью,
Малость - милость просил. Крошку неба. И мну
Я устало строфу. Гиацинтовый морок.
И сиреневым зраком безлунная ночь
Серебрится в реснице и катится прочь,
Извлекая из омута всех, кто мне дорог,
На изломе дорог моих....


... А вечером... Вечером - я смотрю, упорно, не мигая, на извивающиеся, на кровати, в судорогах, тело, похожее на червяка, кокон, куколку, статуэтку, с расколотой головой, склеенную, спеленатую туго, прижатую ремнями к жесткой плоскости матраца. Ноги кокона - человека сгибаются и рвут ремни. По извивающимся змейкам капельниц в ее вены текут какие то ядовито - желтые струи. Что ей вливают? Мочу? Конский навоз, разбавленный спиртом? Яд из ларцов Медичи, которому триста лет? Запах отвратительный и проникает, кажется, всюду, даже сквозь это толстое, непробиваемое стекло, через которое я смотрю на нее..... На что то – отдаленно напоминающее человека...
- Надежда есть? – я оглядываюсь на врача в зеленом халате, с повязкой до глаз. Повязка тоже отвратительно пахнет.
Глаза врача - усталые, красные. Потеряли истинный цвет от бессонной ночи.. Он прикладывает палец к губам. Зачем? Она все равно не слышит нас. Она – далеко. В своем собственном мареве боли.. Какой уже день? Седьмой, десятый? Потерян счет всему, Окончательно. Напрочь. Когда я прихожу сюда, мне кажется, что и ее волосы, прежде сказочно, медно, упруго - рыжие, стали навсегда желтыми, как сосуды капельниц...

... И дальше Вечером. Дальше. Дальше.. Молочным, грязно -серым вечером сцена театра «Луна – бренд» стильно затянута черно – красным крепом, пол - шахматно раскадрирован, сцена вращается бешено, и бешено же - вбивается в скользящую обманчивость квадратов – клеток ритм десятков подошв в упругой чечетке ирландской джиги., Переходящей в сарабанду, степ и снова джигу. И я не узнаю Анюту, сжатую, в движениях, репликах, жестах, как пружина. Даже зрачок ее сжат, каждый палец, который она сжимает в кулак так сильно, что в ладони остаются отметины от ногтей.
Это вращение на оси каблука, когда она почти что слившись с телом партнера, голова к голове, все таки – не с ним, отдельно, и ее танец – отдельно, ее смятение и ее восторг - отдельно, ее полет, она сама. Ее танго, переходящее в сарабанду и снова джигу, это то, что изумляет меня до холодного озноба, до онемения в кончиках пальцев.
.

..И вечером я уже не могу рисовать. Не пытаюсь. Мы просто сидим на кухне и пьем горячий, обжигающий кофе. Латте. Она готовит латтэ, потому что Лешка его любит, но последние дни сын мой и вовсе не замечает вкуса, сидит, уткнувшись в планшет. Строчит послания Нике, в Н – ск. Все время пищит клавиатура.
- Лех, что нового?... Что Никушка тебе лепечет? Ты не забывай, что ей шесть только ведь, и она в школу еще не пошла, пиши проще. Любовные письма, они, чем проще, тем, знаешь, - памятнее .. – Я иногда наклоняюсь к нему, смотрю через плечо.
- Ну, па! - нетерпеливо отмахивается, смущенно фыркает тот. - Фейкин сказала же вчера, что они выйдут в одиннадцать к тебе на скайп, вот и говори с ними.. А я с Никушкой только до семи могу болтать, а потом она там.. купается, какао – макао, и всякое такое, и в девять уже дрыхнет..
- Так рано? - Я улыбаюсь удивленно. – У нас ее было и в десять не уложить..
- Сад, воздух там.- Задумчиво роняет Аня, сменив кофейное блюдце и накладывая мне еще одну порцию салата.- Ешь. Хочешь, еще зажарю ветчины, да?

– Угу – кивает Леха, взъерошивая челку.- Там Грэг ей такие качели сделал с пацанами, отпад! Она с них не слезает!
- С какими пацанами?! -Удивленно таращусь я на сына.
- Ну, с курса. У него же новый курс, пацаны все клевые такие, ва –щще, даже по инету могут объяснить, как прогу загрузить, прикинь па?!
- Прикидываю, да – Я хмурюсь, притворно, царапаю щеку. – Что ты в компьютере больше зависаешь, чем над рисунком... Опять хвосты по анатомическому? Чего ты, Лех, позоришь то меня? Ольга Яковлевна уже мне зудела пару раз в ухо про тебя: «Способный мальчик, такой талант, а ленивый...» Ты в Италию разве не хочешь ехать, Лех? Мы с матерью лезем из кожи вон, а ты...
- Хочу, па. Я с Феем просто хотел! – торопливо бормочет Лешка, опуская глаза. - Я исправлю, па.. Хвосты. Все доделаю. А чего Фей с Грэгом в Италию то не рванули, а? Они же собирались? И я с ними хотел, заодно.

- Ну, Лех, понимаешь, тут такое дело.. Денег то на Италию у них теперь нет. Они же почти все отдали на лечение, той, которая из – за зеркалья, ты знаешь ее историю ведь, да? И у нас не очень много с мамой сбережений. Стараемся, пыхтим, но ты же видишь, не все выходит, так гладко... - Я прижимаю вихры Лешки к своему животу. – Вот почему тебе нужно, кровь из носу, школу эту на грант закончить, чтобы в Италию попасть на стажировку. Так проще, сынок.
- Фу.– у! внезапно с облегчением выдыхает мой отпрыск. –Только поэтому... А я думал... Фу, па.. А чего ты раньше то не сказал мне это? Я думал, что.. – Лешка глотает ком в горле.
- Чего это ты все думал, друг – индюк? – Я усмехаюсь чуть дурашливо, сбрасывая с плеч напряжение. – Как бы полениться?
- Ну, па, ты даешь! Не это вовсе! Я думал, что Фею совсем плохо... И поэтому она уже не хочет никуда ехать. Вот! - Лешка растопыривает ладонь и опять сжимает ее в кулак. Спросил. Сбросил камень.
- Это так  и есть сын. Тоже. – Я сжимаю Лешкино плечо. – Ей не очень клево, видишь ведь. Постоянно рвота. Гемоглобин фиговый, как у смертника. Но она держится. И мы должны. Ради нее. Для нее.

- Па... Па, я знаю. - Лешка нетерпеливо встряхивает головой. - Я только спросить хотел: а ей зачем эта.. «зазеркальная»? Вам - зачем она? Тебе, маме? Ты каждый вечер в больницу гоняешь, Алла лекарства покупает, с выставкой ее носится, ма спектакль делает в ее счет, вся труппа мокрая, как мыши, каждый день пол выбивают каблуками... А вдруг ее не вылечат вовсе? Вдруг она не захочет? Ну, это... вылечиться? Не все же такие упертые, сильные. Как фейкин наш...
- Вот потому то мы все и нужны ей. Чтобы она захотела. – Я расправляю плечи, выдыхаю, и вниз головой, с трамплина, как пловец. Вообще, сын, люди только тогда и люди, если они нужны. Друг другу. Друзья ли они или нет, неважно. Люди они только тогда люди, когда пытаются помочь другому. Изменить судьбу, рисунок ее. Граффити. Как в фильме том, помнишь, мы смотрели с тобой? «Лев»?[1]. Там героиня, Сью, отказывается даже от мысли иметь собственных детей, чтобы только помочь мальчику – сироте изменить свою жизнь. Судьбу.
- Ну, да, па.. Как Фей с Грэгом - Никушке, так?
- Так, да. Помогая, они же, это - точно, и свою судьбу, и свой мир полностью изменяют.. Как бы воплощают до конца план богов о себе и о том человеке.. Как то так представляю... Не иначе...
- Ну, ты, па, загнул, ва - аще – удивленно вспыхивает глазами Лешка. - Прям, план богов.. С чего это на нее, дурочку рыжую, и план?
-Ну, не скажи, брат! Рисунки то видел ее?
Лешка кивает. Сосредоточенно ерошит вихры.
- Легкие.. Как будто выдохнула.. Колдунья она какая то... Я пытался так карандаш вести. Ни фига и не смог! Офигенно! На выдохе.
- Вот, потому, брат, может, и план... С поворотами, с извилинами, обрывами, срывами... Трудный. Но план... Рисовать она должна. Искусство это высота жизни. Ты понимаешь, Лех? Мост, трамплин до небушка. Твой трамплин, мой, каждого... Ни сахарин, ни агар, а вы – со - та. Памяти. Любви. Не всеми она достижима, сын. Понятна не всем. И понята – не всеми. Я рад, что ты стараешься.. Понять.

Что то прерывисто пищит в планшете, надоедливо трубит в уши мелодия скайпа и мы , ошеломленно умолкаем. Втроем склоняемся над экраном, чтобы кричать, махать руками, смеяться и фыркать, перебивая друг друга, в ответ на улыбки фея, лепет Никуши и нетерпеливые вопросы Грэга, числом в сто пятьдесят в минуту, не меньше.. Меньше не может быть... Никак. Никогда.
--------------------
В оформлении главы использовано фото Х. Посвятовской.

[1] «Лев» - оскароносный фильм – драма, (2016) в основу которого легла подлинная судьба индийского мальчика Сару Бриерли, потерявшегося в раннем детстве и усыновленного австралийской семьей. Режиссер - Люк Дейвис . В роли приемной матери, Сью Бриерли – Николь Кидман - звезда Голливуда, обладательница престижных кинопремий и призов.  





Рейтинг работы: 61
Количество рецензий: 5
Количество сообщений: 7
Количество просмотров: 231
© 11.05.2017 Madame d~ Ash( Лана Астрикова)
Свидетельство о публикации: izba-2017-1975354

Метки: Глава XXI Светлана Макаренко - Астрикова. Авторский текст. Лев. планшет. судьба. Николь Кидман. рисунок. зазеркалье.,
Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература


Мария ...       10.06.2017   01:19:03
Отзыв:   положительный
Стихи, потрясающие стихи. Всё же я стихотворная донельзя. Знаете, а мне в Питере всегда дышится легче, дышалось.
Лана, вчера между работой написала одну вещь, вернее - две, донести сюда сил не хватило. Но лучше без слов, сами увидите.


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       10.06.2017   07:13:16

благодарю.. С Вами всегда.
Мария ...       13.03.2018   22:30:13

Стихи, потрясающие стихи. Всё же я стихотворная донельзя. Знаете, а мне в Питере всегда дышится легче, дышалось.
Людмила Володина       01.06.2017   12:44:27
Отзыв:   положительный
Насыщенная вехами жизненной стойкости и упорства глава..., предчувствие надвигающегося трагизма ...Очень наэлектризованное душевное состояние действующих лиц...- Впечатление сильное! С нежностью!! Л.
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       01.06.2017   13:47:59

Огромное спасибо. Взволнована Вашими отзывами.
Инна Филиппова       12.05.2017   09:02:59
Отзыв:   положительный
Какое счастье - читать тебя...
Удивительный Фей, удивительные светлые люди - друзья Фея... Замечательный язык повествования.
Спасибо тебе огромное за все это...
За то, что ты есть и пишешь...
За прозу, за стихи, которые прозвучали в этой главе.

Обнимаю.

Твоя...


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       12.05.2017   09:15:20

Я счастлива. Что ты поняла... Спасибо...
Ди.Вано       12.05.2017   06:14:57
Отзыв:   положительный
Читаю, глаза слезятся, дышу украдкой...
...Ангел нежный, летящий, нагруженный скорбью.......
под аккорд мелодии этих строк проплывают и боль, и торжество любви..
и понимание - Искусство это высота жизни. ..
Вся привязанность этих прекрасных людей друг к другу, глубина их чувств, наполненность их внутреннего мира... это и есть трамплин для взлёта ......Никуши и Лешки..
Верю...ибо...... иначе...не может быть...
Никак. Никогда....
Потрясающая глава.
Поклон.
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       12.05.2017   07:32:45

Дыши сильнее, Диафрагмой... От Вашего понимания я - дышу... Спасибо. Люблю. Обнимаю.
Наталья Полякова 50       11.05.2017   22:01:45
Отзыв:   положительный
Мост, трамплин до небушка. Твой трамплин, мой, каждого...
Ни сахарин, ни агар, а вы – со - та. Памяти. Любви. Не всеми она достижима, сын. Понятна не всем. И понята – не всеми.
___
Вот и ты строишь свой мост, Светлан............ Свою высоту........
Неавторизованный пользователь       12.05.2017   05:39:19

Жаль, что только -я... Спасибо за отзыв...









1