Два вечера на хуторе - Рассказ двенадцатый


Два вечера на хуторе - Рассказ двенадцатый
ДВА ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ
РАССКАЗ ДВЕНАДЦАТЫЙ

    Очередным утром, после недолгого суточного отдыха, накормленных и отоспавшихся в каком-то пустующем скотном дворе, посадили моё обтрёпанное отделение в раздолбанный «ЗИС-5» и отправили в ближний сборный лагерь беженцев-окруженцев. Палаточный городок и комендатура располагались недалеко от городка Зеньков. В раздольном хуторе, близ известного села Диканька, нас отвели в комендатуру. Всё оружие, какое было при нас, немедленно отобрали, выдав взамен справки с описанием «боевых подвигов».
    Грязные, оборванные, завшивленные, похожие на дремучих ходячих шкелетов, вошли мы всей командой в указанную хату мазанку, где размещалась медсанчасть лагеря. После длительного похода «по долинам и по взгорьям», свежевыбеленные стены избенки-мазанки, койки, заправленные чистыми простынями, ослепительной белизны халат на молоденькой медсестре, встретившей нас у порога, всё это вкупе представилось истинным раем. Много раз до того дня приходилось слышать байки о райских кущах, однако чистота медицинского пункта, показалась мне в тот раз сущим святым чудом.
    В хате кроме моих товарищей, пожилой санитарки и девушки – старшего сержанта медицинской службы, больше никого не было. Отвыкшие от простого человеческого общения, вконец одичавшие в полевых условиях, все четверо предстали этакими страхолюдинами – чудищами. Мы молча топтались на пороге, в ожидании приёма, пока из неловкого онемения вывел нас приятный девичий голос.
    -   На что жалуетесь, товарищи красноармейцы? Больные среди вас есть?
    Вспомнив тотчас про незаживающую рану, я неуклюже вышел вперёд.
    -   У меня шов в паху разошёлся.
    -   Ранение?
    -   Никак нет! Аппендицит удалён.
    Девушка недоуменно вскинула чёрные брови, всем видом выражая удивление.
    -   Как это? Операция? В полевых условиях?
    Скосоротившись в глуповатой ухмылке, пояснил.
    -   Да нет. Ещё пятнадцатого июня удалили. В Коростене, в госпитале – это в Житомирской области ещё.
    Своим ответом я видимо, совсем сбил с толку изумлённую медичку.
    -   Вы что, смеётесь надо мной? Почти три месяца прошло, а у вас шов разошёлся?.. Оставьте неуместные шутки, товарищ красноармеец!
     А мне не до смеху вовсе. Я ей опять о своём.
    -   Да не шутю я! Истинная, правда! Операция была пятнадцатого июня, а двадцать второго выписали из госпиталя. Вот. Когда из окружения выходил, он и разошёлся. Шов-то… Так бы ничего, да загноился. Может, посмотрите?
    Сестра ещё раз недоверчиво и долгим взглядом окинула меня с головы до ног, потом все же пригласила в «перевязочную». Я резво скинул у дверей грязные ремки и босой прошёл за ширму. Всё ещё изумлённая девушка, осмотрела рану, долго чистила её от гноя, затем заклеила и, наконец, произнесла.
    -   Да уж! Такой случай в моей практике впервые. Три месяца! В ужасных условиях! Так же не бывает! Да это что-то на грани фантастики!
    Лёжа голяком на топчане и стеснительно прикрывая ладонью причинное место, я опять улыбнулся в ответ на удивление и задорно возразил.
    -   Никакой фантастики, товарищ сержант! Ещё как бывает! Нынче бывает даже, с того света возвращаются. Правда. Я вот, к примеру, и там уже успел побывать. И даже ангела видал. Не верите? Истинную правду говорю. Честное комсомольское! Под Новоград-Волынском меня лейтенант из могилы откопал. Точно, не вру! Как видите: живой труп перед вами лежит. Собственной персоной! – И засмеялся.

    -   Ну и шуточки у вас, товарищ красноармеец! Перестаньте глупостями заниматься! Что за неуместный смех? Здесь вполне серьёзно необходима срочная госпитализация, а не ваши ухмылки… и, немедленно.
    Польщенный приятным вниманием со стороны девушки я робко спросил.
    -   Нам бы в первую очередь помыться, как следует, бороды сбрить, от насекомых избавиться, а уж потом и на койку можно. Как на щёт баньки??
    Девушка незамедлительно, не задумываясь, ответила.
   -   Просьба ваша своевременна и вполне выполнима. Только вот осмотрю остальных, тогда дам распоряжение. И баня будет, и одежду заменим, – постараемся осуществить все ваши требования, товарищ красноармеец. Кто у вас старший?
    -   Я, товарищ военфельдшер! Сержант Шимолин!
    -  Ну, что же, сержант, отдыхайте пока, а я займусь остальными. Кто там ещё у вас ранен? Пригласите, пожалуйста, следующего.
    -  Красноармеец Борис! Фамилию не знаю. Он в ногу ранен, навылет. Разрешите идти пригласить?
    Сестра согласно кивнула.
    -  Идите, зовите вашего красноармейца. – Сама застучала медицинскими инструментами, готовясь к приёму очередного пациента. Следом за мной, раздевшись, по пояс, босяком, за ширмой скрылся мой новый друг Борис, с которым я крепко сдружился за долгий путь. Мы с ним друзьями не разлей вода, сделались.
    Не прошло и минуты. Сидим втроём, переговариваемся вполголоса. Вдруг, за клеёнчатой перегородкой раздаётся громкий визг, а затем – плачь. Мы переглянулись.
    -   Чего он её там?
    Следом послышалась странная возня, всхлипы, возбуждённые голоса Бориса и медички. Слова четко доносились до слуха, а девушка то и дело радостно восклицала.
    -   Берка! Ты ли это?! Господи!.. Дорогой ты мой Берка!.. Любимый!
    Взглянув удивлённо на ребят, я непонятно открыл рот.
    -   Чего это она Борьку Беркой называет! Странные дела! Однако обозналась?
    Но девушка не обозналась. Вопреки моим размышлениям, она, оказывается, нежданно-негаданно встретила родного брата. Во ведь как бывает: не ждёшь, не ведаешь, а судьба людей сама сводит. Недаром молва людская бает: «Так рок судил, и судьбой водил». Кто бы мог подумать?
    Вскоре мы узнали от Бориса, что имя его настоящее – Берка Веркерман. О том, что он еврей, мы ещё по дороге в Млыны узнали. Теперь Берка – Борис, не таясь, раскрыл нам тайные карты: оказывается, когда отступали, он намеренно скрывал национальность. Фашисты евреев и коммунистов-комиссаров расстреливали без суда и следствия. Ставили к стенке, и – капут! Вот он и боялся открываться. Не приведи бог, попался бы! Наверняка лишился бы жизни. Немцы сразу бы опознали в нём еврея – чернявый он был и кучерявый.
    К вечеру я узнал от Берки ещё многое другое, не менее интересное и поучительное. А пока что, когда они вышли, нам предстали сияющие от счастья двое молодых людей. Они были настолько возбуждены встречей, что, однако, и про нас забыли. А когда, наконец, успокоились, Борис – Берка представил нам девушку.
    -  Ребята, познакомьтесь – это моя родная сестрёнка Уля. Три месяца не виделись. Невероятно! Меня мобилизовали первого июля, с того времени и расстались. Удивительная встреча! Правда, моя родненькая?
    Медсестра Уля находилась без ума от счастья рядом с братом. Я искренне подивился: «Много ли человеку надо!» – А она взволнованная и раскрасневшаяся от смущения не знала, что делать. Прильнув бочком к брату, то и дело улыбалась, чмокнула его в щёку. Потом мы все вместе вышли во двор медсанчасти. Уля подозвала женщину санитарку и наказала.
    -   Истопите баню у Сердюка. В складе подберите ребятам обмундирование, а это, что на них, в огонь. Всё дотла сожгите. Понятно, тётка Параскева?
*******
    Санитарка выполнила приказ начальницы самым наилучшим образом. Не прошло и часа, как мы, похохатывая, подтрунивая друг дружке, побрились как следует, а затем я принялся по очереди стричь дружков большими портняжными ножницами. Выучился этому ремеслу ещё в полку, в Омске. А вот тут-то и сгодилась наука.
    Берку постриг под «бокс» – он сам попросил. Семёна – под «польку», а когда стал обрабатывать Егора, он такой паршивый оказался, прости господи! – живого места на голове не было. Вши кожу на затылке, сплошной коростой обратили. Пришлось наголо, «под Котовского» стричь – аж гниды хрустели, когда ножницами работал. Стошнило даже! Яс-сное море! За сарай побежал…
    Когда до меня дело дошло, все исхохотались на нет. Никто из ребят не мог ножницами владеть. Ржут, жеребцы! Сами горшок мне на голову нахлобучили и вкруг его режут волосья. Беда, да и только! Пришлось самому себя охорашивать перед зеркалом: где ножницами, где бритвой подбирать лишку – так, с горем пополам обкорнал себя. Берка чуток сзади подправил.
В баню пошли – тоже сплошная умора. Баня, не баня, сарайка какая-то: плетнём плетёная, низенькая и с плоской глинобитной крышей. Стены коровьим назёмом вымазаны, вперемешку с глиной. На каменке вместо камней, железяки наложены. Смех – не баня. Сроду в таких не мылся.
    Однако веничек наломал берёзовый. Выбирал с молоденьких берёзок, на которых лист пока зеленел, не успел желтизной покрыться. Для солидности ещё и дубовых веток вперемешку добавил. Дубы-то зелёные пока стояли.
    Парился один, – остальные жар не выносили – на полу мылись. Зато я свою душеньку отвёл до одури: хлестал себя так, ровно грехи позорные хотел из тела выхлестать, жаром высадить. От беготни позорной, я эти грехи на себе, всеми фибрами души и тела чуял. Как те вши Егоровы, поналипли, язви их. Весь позор окруженский выпаривал вместе с грязью. Осатанело выпаривал! До самого нутра!
    После баньки, устроились рядком на задворках. Сидим, воду колодезную попиваем и вспоминаем каждый своё. А округ нас осень деревья позолотила: березки желтёхонькие листву роняют. Осинки, ровно девки красные. Зато осокори чёрные, свечами в небо упираются, зелёные совсем стоят – так, кое-где лист озолотился.
    Вспомнилась мне тогда родная сторонка. Речка перед глазами явилась, белоствольные берёзовые колки с «кукушкиными слёзками», луга заливные, где после весеннего паводка налимов голыми руками ловил. То-ошно сделалось!А тут, как на грех, голая полтавская степь на ум пришла, вовсе душонку защемило. Аж солёные слёзы навернулись.Та-а-ак жить захотелось!Бог ты мой! До невозможности!
    К вечеру Уля в гости пригласила. Угощала нас, ровно мы ей все вчетвером родными братьями были. Хозяин бани, Сердюк, пасеку держал, – колодок десять на бугорке стояло – он угостил сотовым мёдом. Хлебушка пшеничного, самого настоящего, белого, целый каравай посреди стола поставила. Вареников картофельных налепила. Крынку молока парного санитарка принесла. Когда мы расселись за столом, Уля хитро сощурила огромные миндальные глаза и говорит.
    -   А это вам, товарищи мужчины, доблестные бойцы Красной Армии, награда за оборонительные бои и за успешный выход из фашистского ада. – И ставит на стол бутылку разведённого медицинского спирта. Мы хором: О-о-о-о!!!
    Села Уля рядом с Беркой, а я глядел на них со стороны и душой радовался: «Счастливые! И схожи-то как, мать ты моя родная! Как две капли воды!»
    До поздней ночи в тот вечер просидели. Вспоминали прошлое. Песни пели. Однако усталость взяла своё: запозевали. Заметив наше сонное состояние, Уля поднялась первой. Пока мы рассусоливали, она тут же принялась раздавать команды.
    -  Семён и Егор – живо на веранду! Вам там тётка Параскева уже постелила. Шимолин и братец мой – вы в палату. Раненые должны лечиться в покое. Больным, без моего разрешения госпиталь не покидать! Туалет в пристройке Вопросы есть?
    -   Никак нет! – Дружно рявкнули четыре глотки. А вскоре уже размеренно храпели в белых стерильных постелях, остро пахнущих хлорной известью.
    Утром, только-только заискрился рассвет в окошках, в палату пришла Уля. Я уже к этому времени проснулся. Она бесцеремонно сдёрнула одеяло с Берки. Тот, в свою очередь замычал спросонья и потянул одеяло обратно. Уля весело рассмеялась, принялась настойчиво тормошить брата.
    -   Подъём! Приготовиться к осмотру ранений, засони!
    Когда, наконец, Берка проснулся, Уля благодушно поздоровалась.
    -   Доброе утро, товарищи красноармейцы!
    Мы в ответ так же весело и согласно ответили.
    -   Здравия желаем, товарищ военврач!
    Осмотрев поочередно пациентов, она пригласила в «перевязочную» вначале меня. Болячка после вчерашней промывки и обработки лекарствами покрылась здоровой корочкой. Наверняка оттого, что мы были молодые и крепкие телом, никакая зараза нас не брала тогда. Всё, как на собаке заживало.
    Тщательно очистив шов, и обработав, она заново заклеила его и выгнала меня во двор, погулять. Сама осталась с братом наедине. Им надо было выговориться, и я понимал это очень хорошо.
    Небо, над больничным двором, синеющее через разноцветную листву деревьев, было до того чистое и бездонное, что показалось мне прозрачным. Задрав голову кверху, я вдруг увидал среди редких облаков-барашков проплывающий клин журавлей.Они летели на удивление строго и молча. Изредка вскрикнет то один, то другой, и опять молчок – видимо так командами поддерживался порядок стаи.
    А мне подумалось тогда: «Птицы и те, чувствуют лихую годину. Вот ведь как – журавли не люди, а командиры у них отменные. В чистом небе соблюсти порядок – умение надобно. Не то, что мы, ровно бараны из окружения бежали. Где были славные отцы-командиры – не знаю? Они ведь вперёд нас на машинах смотались, шкуры свои сохраняли, курвы. Не до нашего брата им тогда было. Не до рядовых бойцов. Это у птиц крылья имеются, улететь хоть куда могут. А тут без крылышек далеко не убежишь! Быстро фтоки-то сотрёшь!  Да и куда бежать-то от родной земли?».
    Семён с Егором уже поднялись – тоже, видно, медсестра разбудила. Они с хохотом плескались под рукомойником под поветью. Я подсел к санитарке Параскеве, – та скручивала прокипяченные, бывшие в употреблении бинты. Поздоровкался. Женщина молча кивнула в ответ. Хотел, было поговорить с ней о житье-бытье, как в эту пору из хаты вышли Берка с Улей.
    Весело болтая, они прошли мимо нас, направляясь в сторону мазанок, притулившихся на приземистом бугре. Я проводил их взглядом. Берка заметно прихрамывал, опираясь на настоящий фабричный костыль. (Видимо сестра дала). Проходя мимо, он коротко сказал.
    -   К родне схожу. Оказывается, тётка моя тоже здесь. Я скоро, Матвей.
    Они медленно поднимались по узкой тропке на косогор, а я пристально глядел вслед уходящим фигурам. Уля была так обворожительна, что я искренне восхитился её статью: «Писаная красавица!? Невеста! А и то, верно, всякому своё: ребёнку игрушка, старику солнышко, а невесте божественной красоты подвенечное платье и красавец жених» – И вдруг от белой зависти в моей душе невидимый червяк зашебуршился. И сердце та-а-ак заныло! Ох, хо-хо! И, ненароком в памяти всплыл образ моей Катерины, оттого что Уля с Катей были шибко уж схожие внешне: и та, и другая были чернявые. Только у одной глаза голубые, а у другой – карие. И я невольно вымолвил вслух.
    -   Ненаглядная красота! – И языком прищёлкнул.
    Тётка Параскева, не отрываясь от дела, тоже поддакнула.
    -   Славная дивчина! И прилежная во всём.
    А я тут, что-то раздухарился не на шутку. Взял, да и ляпнул сдуру.
    -   Вот такую бы невесту заиметь! А, тётка?
    Она положила руки с бинтом на колени и, посмотрев на меня строго, осадила.
    -   Ишь што захотел! Много вас туточки женихов пришлых! Гляди мне!
    К полудню Берка вернулся один. Я спросил про Улю.
    -   Сестрица-то где? Потерял ли чо ли? Таких сестёр беречь надо, Боря. Я бы такую кралю на руках носил, пестовал.
Берка понял меня с полуслова, – догадался.
    -   Понравилась?
    -   Да уж. – Неопределённо ответил я, а сам затылок почесал. – Куколка. – И вздохнул.Берка подсел рядом на завалинку, по-братски похлопав меня по плечу.
    -   С голоду, что ли завздыхал? Ничего, пройдёт. Поешь вот, и печаль кончится.
Он, оказывается, принёс с собой узелок, а в нём оказался обед – горшок с горячими щами, с головкой чеснока и краюхой чёрного хлеба.
    -   Труби сбор, обедать будем.
    Отобедав, Семён с Егором ушли в лесок прогуляться. Мы с Беркой снова устроились на солнышке. Он достал из-за пазухи книгу, хлопнув ладонью по обложке.
    -   А, теперь не желаешь ли, Матюша, отведать, духовной пищи?
    -   Это как? – не понял я. – Богу молиться? – Берка кивнул на зачитанный томик
    -   Да вот, прихватил. Уля  дала. О земляке нашем что-нибудь слышал?
    -   О каком земляке? О Котовском, что ли?
    -   При чём здесь Котовский? О Гоголе.
    -   Про гоголь-моголь слыхал, а вот вашего Гоголя не знаю, – заулыбался я.
    -   Жаль. Тебе, Матвей, учиться бы надо. Ты от природы умный, всё на лету схватываешь. Хоть мы и мало знакомы, но я уже успел заметить в тебе это качество. Самородный ум – качество редкое. Вот войну закончим, обязательно учись. Хорошим учёным можешь стать. С твоими способностями на филологический факультет надо поступать, отменный самобытный писатель получился бы из тебя… или поэт.
    -   Скажешь тоже, – отмахнулся я. – Прежде войну одолеть надо, учёба потом.
   Я махнул рукой. А самому славно сделалось, что друг похвалил.
    -   Войну неизбежно одолеем, а учиться надо. – И раскрыв книгу, стал читать.
    Читал он с гордым благоговением, окрылено, ровно гимн духовный исполнял: «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное, и голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшись над землёю, кажется заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятьях своих!» – Ну, как сказано?
    У меня челюсть отвисла от услышанных слов: простых, и одновременно понятных, к тому же удивительно красивых. Такое мне ещё не доводилось читать. Очарованный красочным коротким монологом, вдруг припомнил, что сам недавно, глядя в синеву небес, тоже пытался что-то размышлять своим малограмотным умишком. Однако то, что прочитал Берка, святым духом задело за живое.
     -   Да, могут же люди!
    -   Не все так могут, дружище. Гоголь наш – он один. Таких больше нет, и, возможно больше не будет. Он гений, Матвей Матвеевич. Учись, друг, и обязательно прочти Гоголя. Не знать о великом гиганте мысли, мастере русского слова – это просто недопустимо. Это позор для русского человека. Гениальность Гоголя исключительна во всей мировой литературе, и общепризнанна… Возьми. Дарю! И, ещё раз советую: учиться, учиться и учиться – в своё время Владимир Ильич так советовал.
    Мы потом долго ещё сидели, беседуя об учёбе, о литературе, о Пушкине, которого я уже успел почитать, о стихах других поэтов. В конце концов, я даже свою тетрадку достал, которую начал ещё в родном полку – почитал Берке. Он одобрил мои песенки и частушки, однако в назидание все же подметил.
    -   Эх, друг ты мой драгоценный, способности в тебе, несомненно, самородные, врождённые. Только вот беда – знаний недостаточно. Ещё раз повторюсь: учиться тебе надо. Больше ничего не могу сказать. Есть вещи, в которых художественная ценность теряется лишь потому, что они сырые как недоваренная картошка в мундире. Понял? Извини, брат, за азбучное сравнение, но это воистину так. В твоих стихотворных строках очень много сырости. Доваривать их надо. Доводить до совершенства, как это мог делать Николай Васильевич Гоголь. Так что, учись, друг мой, и продолжай писать.
    Вечер завис над хутором тихо, незаметно. Где-то вдали пластали зори уходящего дня. Украинская ночь окутывала степные просторы плотным, синим пологом. Я сидел у керосиновой лампы с самодельным абажуром на стекле, и читал. Увлекшись книгой, не заметил, как в палату вошла Уля. Берка уже спал. Я пытливо вчитывался в гениальные «Вечера на хуторе близ Диканьки». В безмятежной тишине её голос прозвучал неожиданно и загадочно. А может, мне так показалось, – не знаю.
    -   Что читаем? – спросила она.
    Оторопело вздрогнув, я невольно захлопнул книгу и подскочив с койки, как по уставу, громко ответил.
    -   Гоголя, товарищ старший сержант!
    Уля прижала палец к губам.
    -  Тсс-с! Тише!.. Пусть спит. Зачем так громко. – Уля присела рядом. Мы коротко обмолвились фразами о самочувствии. Я ответил шёпотом, что всё нормально. Глядя в её живые притягательные глаза, предложил.
    -   Может выйдем? Прогуляемся, воздухом подышим. Не станем мешать.
    Уля не сразу ответила на предложение. Сперва она неслышным шагом подошла к спящему брату, склонилась над ним. Берка спал крепко. Девушка любовно поправила сползшее одеяло, подоткнула концы простыни. В её глазах я заметил скорбное отчаяние скорого расставания. Заметив её состояние, я шёпотом подбодрил.
    -  Хороший у вас брат. Умный шибко. Пусть отсыпается, а то пока не известно, когда ещё доведётся так привольно отлёживаться. Пойдем во двор.
    Уля неожиданно согласилась, чем несказанно обрадовала меня. В тот вечер, мне казалось, что пригожее и славнее девушки нет в целом свете. Вот ведь как, братцы вы мои, бывает. Истосковался, видимо по женскому полу. Не иначе как…
    Во двор я выходил следом за девушкой в трепетном, приподнятом настроении. Ночь стояла на дворе чудная. Точь-в-точь, как описывал её Гоголь в книге. Под впечатлением прочитанного, и своих необъяснимых чувств, мне отчего-то захотелось выговориться, излить душу, и я ненамеренно спросил девушку.
    -   А, где это село находится?
    Уля поначалу не поняла о чём идёт речь, и вопросом на вопрос отозвалась.
    -  Какое село?
    -  Ну, это, Диканька.
    -   А-а… вот вы о чём. Так здесь, недалеко. Километров десять от хутора.
    Я молча взглянул в небо, – оно было сплошь усеяно звёздами. Рогатый месяц, зацепился за макушку высокого тополя, покачивался, ровно зыбка младенца. А в голове вдруг видением всплыла «Ночь перед Рождеством»: чёрт с козлиными рогами, кузнец Вакула, красавица Оксана, и мне вспомнились строки: «Так, это она! стоит, как царица, и блестит чёрными очами!..» – и с дрожью в голосе прошептал.
    -   Тьфу ты! Наваждение, какое-то!.. Сплошная сказка!
    Уля обернулась на мой голос, но я опять промолчал. Тогда она сказала.
      -   Прохладно.Пойдёмте, Шимолин, ко мне. Я вас чаем напою.
    Комната, куда мы пришли, оказалась уютной и обихоженной. Две железные койки, с коваными набалдашниками на спинках, заправленные байковыми одеялами, стояли у стен. Между ними стоял небольшой стол, покрытый скатертью, с чайником посредине. По обе стороны стола, на стенах, над кроватями, висели рамки с фотокарточками.
    Пока девушка разогревала чай на примусе и ставила чайные чашки, я подошел к стене, внимательно вглядываясь в снимки. Чудеса и здесь продолжали преследовать меня. Из одной рамки, прямо мне в глаза пристально посмотрела Катерина Селезнева! И тут я внезапно испытал противоестественное, обжигающее тело, оцепенение. Меня ровно кто кипятком ошпарил с головы и до пяток. Так и вспыхнул огнём: «Нет! Не может быть!» – Однако чудо не было бы чудом, если бы я не видел фотографию собственными глазами. Но я видел её! Дорогая мне женщина на снимке была не одна, – на руках у Катерины сидел белобрысый мальчонка, годика полтора от роду. Тело моё ещё раз окатило жаром. Лихорадочно заколотилось сердце. Я не мог взять в толк, откуда здесь эта фотография, и отчего я нежданно-негаданно я так взвинтился весь, встревожился, оказался в состояние шока. Именно в этаком состоянии застала меня подошедшая Уля. Заметив тревогу на лице, она нимало удивилась.
    -   Что с вами, Шимолин? На вас лица нет!
    Скрывая оторопь, я постарался взять себя в руки. Ответ прозвучал спокойно.
    -   Усталость, однако, сказывается: сердце что-то прищемило. Тошнит малость.
    -   Давайте чайку горячего выпейте, – засуетилась девушка. – Вам покрепче?
    Я только рукой махнул.
    -   Всё равно.
    Выпив настоянного на травах чая с мёдом, я малость оклемался. Пока сидели за разговором, взор мой всё время украдкой норовил пасть на карточку. Стараясь скрыть интересующий меня вопрос, я с силком принуждал себя не смотреть на рамки. Однако, в конце концов, не выдержал – спросил.
    -   Кто эта женщина?
    Уля поняла о ком речь, ответила сразу.
    -   Это моя подруга Катюша с сыном Сашенькой.
    -   Она что, тоже из местных?
    -  Нет, приезжая. Она моя начальница. Это, Шимолин, командир нашей медсанчанчасти, старший лейтенант Селезнёва. А родом она издалека. Точно не знаю, откуда, но не с Украины.
    -   А, где она сейчас?
    -   Раненых сопровождает с эвакогоспиталем.
    -   И ребёнок с ней? – вопрос даже самому показался несуразным.
    -   Ну, что вы, он далеко отсюда. У родственников где-то.
    -   А муж? – Тут я окончательно перехлестнул, даже заикнулся. Уля простодушно бросила взгляд на меня, но, улыбнувшись, сразу ответила.
    -   Муж на фронте. О нём она мало рассказывала. Кадровый военный, кажется. – Она отставила чашку строну и добавила. – Понравилась?
    Я даже поперхнулся – в горле запершило. И предательская мыслишка в голове: «Кадровый военный?» – Что скрывалось под сказанной фразой, я так и не понял тогда.
    -   Да. Красивая – и тотчас поднялся. – Пойду я, пожалуй. Поздно уже.
    Прощаясь, я опять бегло глянул на карточку. Пожелав девушке покойной ночи, проворно вышел за двери, унося в растревоженном сердце нахлынувшую тоску.
    Под сенью звёзд неспешно прошел двором, жадно вдыхая прохладу ночи. Всё время перед глазами маячил чёткий и знакомый до боли, образ любимой женщины, а наивное детское личико, с ямкой на подбородке, напоминало мне мое собственное. Невольно всплыли живые думы о родине, о семье, о Кате, разбередившие утихшую некогда рану. Невыносимой болью обварило подраненную душу, издёрганную боями и фронтовыми мытарствами. Честно говоря, даже не сама война, в её жестоком проявлении изводила раздумьями, а несносная тягостная разлука с любимыми людьми. За них-то я больше всего и переживал. Невыносимой оказалась сама разлука.
    Утро очередного дня, начавшееся с первыми лучами солнца, вовсе показалось немилым. Из штаба сборного лагеря посыльный принёс неутешительную весть.
    -   Кто здесь сержант Шимолин?
    -   Я, а что?
    -   Вам приказано срочно явиться в канцелярию.
    У меня селезёнка ёкнула от досады, прямо как оборвалось что-то внутри.
    -   Вот и всё! Шабаш мирной жизни! А с Катериной, по-видимому, так и не доведётся встретиться! Не судьба значит…

vvvvvvv






Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 25
© 21.04.2017 Юрий Сосновский

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1